Там, где плачет павлин

Дворец Семендире, 1520 год. Салиха Султан ужинала в своих покоях, где царила глубокая тишина, прерываемая лишь приглушёнными звуками из сада и мерным стуком фонтана за резной решёткой. Её трапеза была скромной для представительницы династии. На изящном мраморном столике, устланном тонким шёлком, дымилась миска супа из красной чечевицы, аккуратно нарезанные ломтики сладостей и маслины, ароматная баранина с баклажаном, посыпанная зеленью, и бокал прохладного щербета. Она ела медленно, с почти машинальной неторопливостью, как человек, который давно научился обходиться без гастрономических удовольствий. Каждое движение — изящное, выверенное, будто отточенное годами придворного этикета. Но за безупречными жестами таилась усталость. Та, что не касается тела, а разъедает душу. Её взгляд был направлен в окно, откуда открывался вид на ночной сад. Лепестки гранатовых деревьев, омытые лунным светом, будто тлели, окрашенные в огненно-оранжевые и алые тона. Тени танцевали на мраморных плитах, качались фонари, и шелест листьев напоминал о чём-то давнем, неразгаданном, но тёплом. Салиха опёрлась локтем о подлокотник дивана и, обхватив ладонью подбородок, замерла. В этой позе было что-то детское. Тоска по тем дням, когда за ужином был слышен смех, а не собственное дыхание, отражённое гулом пустой комнаты. Мысли, как всегда в такие минуты, заполонили её ум. Она перебирала их, словно чётки: как идут дела в её вакфе, не забыли ли проверить поставки в медресе. Но за привычными заботами невольно всплывал другой образ — высокий силуэт, строгий взгляд, твёрдая поступь нового санджакбея. Бали бей. Его голос был негромким, но в нём чувствовалась сила. Он говорил не как подданный и не как дерзкий выскочка. Он говорил с достоинством. Она это сразу почувствовала. И это беспокоило. Слишком много лет прошло с тех пор, как мужчина говорил с ней без фальшивой почтительности. С тех пор, как кто-то смотрел ей в глаза, не оглядываясь на титул. И сейчас её не волновало, что скажет двор. Она и сама себе ничего не говорила. Она отодвинула недоеденное блюдо. Аппетит исчез окончательно. Служанка молча подошла, забрала посуду, и удалилась, мягко ступая по коврам. Осталась тишина. И фонтан. Салиха поднялась, подошла к окну и распахнула ставни. В лицо дохнул прохладный ветер. Где-то вдалеке пел соловей. Она прикрыла глаза, вдыхая влажный аромат ночных цветов, и вдруг поняла — одиночество, с которым она свыклась, больше не кажется привычным. Оно начало меняться. И ей было страшно. В покои Салихи Султан бесшумно вошла Фатьма калфа — её верная служанка, сопровождавшая госпожу ещё со времён жизни в столичном дворце. Калфа несла на подносе сосуд с водой из родников и тонкую хрустальную лампу, в которую уже был вставлен фитиль, пахнущий свежим воском и сандалом. Свет от лампы был мягким, тёплым, и сразу прогнал углы вечерней тени, сгустившиеся в углах комнаты. — Султанша, — проговорила она тихо, с тем особенным оттенком заботы и нежности, с каким говорят лишь те, кто служит не по долгу, а по привязанности. — Вы едва притронулись к ужину. Может быть, вы пожелаете ещё сладкого шербета? Или чашу чая с мятой? Салиха не сразу ответила. Она продолжала стоять у окна, не оборачиваясь, будто не услышала. Но Фатьма знала: Султанша всё слышала — просто раздумывала, стоит ли отвечать. С тех пор как покинувший этот мир повелитель отдал её в Семендире, многое в этой женщине изменилось. Стала молчаливей. Стала терпеливей. Но глаза её — всё такие же живые, печальные, гордые. — Нет, Фатьма, — наконец сказала Салиха, всё так же глядя в ночной сад. — Не хочу ничего. Благодарю тебя. Фатьма поставила лампу на резной столик, отступила на шаг и спросила, чуть понизив голос: — Сегодня вы очень устали, султанша. Может, велите приготовить хамам? Или сделать вам массаж перед сном? — Не сегодня, — мягко отказалась Салиха и всё же обернулась, глядя прямо в глаза своей служанке. — Лучше скажи мне, Фатьма, что говорят во дворце? Все ли спокойно? Фатьма немного замялась. Она знала, что госпожа не любила сплетен, но всегда хотела знать правду. — Говорят, что новый санджакбей, Малкочоглу Бали бей, — человек строгий. Но справедливый. Его уже видели в городе. Народ доволен, говорят воина привели, а не бюрократа. Салиха тихо произнесла, словно самой себе, но вслух: — Кто он, Фатьма? Я толком ничего и не знала о нём. Служанка, уже было собиравшаяся выйти, остановилась у самой двери. Она повернулась, взглянув на госпожу с лёгкой настороженностью. Так редко Салиха Султан позволяла себе подобные откровения, что каждая её фраза, вырвавшаяся из глубины души, звучала почти как исповедь. — Вы о Малкочоглу, госпожа? — осторожно переспросила Фатьма, подходя чуть ближе. — Я могу рассказать то, что слышала. Салиха обернулась к ней, кивнула, присаживаясь на мягкое кресло у низкого стола. Её руки сложились на коленях, а взгляд остановился где-то в тени между лампой и ковром. — Расскажи. Фатьма села на подушку у её ног, как делала это ещё в те времена, когда госпожа была девочкой с косами и огромными глазами, которые только учились понимать этот мир. — Его имя давно известно в армии, султанша. Он из рода Малкочоглу, семьи верных и храбрых воинов. Говорят, с юности он сопровождал походы султана Селима, а теперь и вашего брата, Султана Сулеймана. Люди говорят, что он безжалостный и жестокий. Он почти не бывает при дворе. Предпочитает быть там, где шум сабель и пыль дорог, а не шелест гаремных интриг. Салиха слушала молча, не перебивая. — Он не женат, — продолжила Фатьма. — Но это не удивительно. Такой человек, говорят, больше предан Династии, чем женщине. Его боятся, но уважают. И даже те, кто завидует его положению, признают, что он добился всего своим трудом. Не благосклонностью, не родством. Только собой. Наступила тишина. Свеча затрепетала, и на мгновение комната будто погрузилась в золотистый полумрак. Салиха смотрела перед собой, не мигая. — Значит, он человек без любви… — сказала она едва слышно. — Без дома. Без покоя. — Может, султанша, — тихо сказала Фатьма, — но разве те, кто всю жизнь сражается, не ищут покоя больше всего? Салиха не ответила. Она всё ещё думала. В её глазах впервые с тех пор, как она овдовела, появилась тень чего-то незнакомого. Не тревоги, но и не надежды. Что-то зыбкое, как весенний туман над Дунаем. — Но он очень красив, не так ли, султанша? — сказала та, чуть тише, словно давая госпоже право не отвечать. Салиха вздрогнула от неожиданности. Слишком прямо прозвучал вопрос, слишком личным оказался тон. Она посмотрела на Фатьму, которая, несмотря на невольную дерзость, не выглядела насмешливо. В её лице читалось скорее любопытство, почти детское. Султанша отвела взгляд, будто разглядывая отблески света на чайной чашке. Долгое молчание заполнило покои. — Красив, но что с того? Фатьма усмехнулась, не скрывая нежности в глазах: — Иногда, госпожа, достаточно одного взгляда, чтобы что-то пробудилось. Не разум, а сердце. Салиха медленно отвернулась от окна. Тонкая прядь выбилась из её прически и упала на щеку. Она не убрала её. — Моё сердце… оно слишком рано узнало, каково это биться в пустоту. После того, как его погасили. — Она замолчала, и воздух, казалось, сгустился вокруг неё. — Оно живёт, потому что обязано. Но не потому, что хочет. Фатьма молча поднялась, подошла ближе, и, сев рядом, взяла ладонь султанши в свои руки. Теплые, надёжные. — Ваше сердце, моя госпожа, не мёртвое. Оно как весна под снегом прячется. И ждёт. Того, кто не потревожит, а услышит. Кто не окликнет громко, а дотронется тихо. Салиха не ответила. Она вновь взглянула в окно, где звёзды горели холодным светом. Но в её лице что-то изменилось. Едва заметно, почти невесомо. Как если бы отдалённая музыка вдруг напомнила мелодию, которую она знала когда-то давно. — Вы ещё будете счастливы, моя госпожа, — повторила она, крепче сжав ладонь Салихи. — Аллах не забирает то, что не собирается вернуть вдвойне. Фатьма сказала это тихо, словно боялась спугнуть надежду, только-только поселившуюся в этих покоях. Её голос был наполнен искренностью, нежностью и чем-то почти материнским. Как будто эти слова она хранила в себе давно, ожидая нужного часа. Салиха чуть приподняла взгляд, встретившись глазами с Фатьмой. В них была и боль, и неверие, и робкое, почти детское — желание верить. Губы дрогнули, но слов не последовало. За окном деревья шептались с ветром, а в глубине сада тихо запел соловей. Ночь жила своей неспешной жизнью, как и сердце Салихи — уставшее, но живое, готовое услышать, понять, вспомнить, как это чувствовать. — Думаешь? — её голос прозвучал тише шороха шёлка. — Я не знаю, возможно ли это. Всё, что у меня было ушло. Всё, что мне дали исчезло, едва успела привыкнуть. Калфа не отводила взгляда, и её губы тронула почти невидимая, полная сострадания улыбка. — Думаю, — произнесла она медленно, словно каждое слово несло утешение. — И даже не просто думаю, я это чувствую, султанша. Есть боль, которую мы носим как покров, думая, что она — часть нас. Но однажды приходит свет и оказывается, что сердце всё это время было живым. Просто оно ждало. Салиха молчала. Она будто растворилась в этих словах, в этой тишине, в вечернем полумраке покоев, где дрожали отблески светильников на стенах. Её руки лежали на коленях спокойно, но внутри поднялось беспокойное волнение. — Я не ищу любви, — сказала она после паузы, глядя в пламя лампы. — Мне достаточно того, что у меня есть. Я нашла своё место в делах, в помощи людям, в добрых делах моего вакфа. Разве этого мало? — Достаточно, — кивнула Фатьма. — Но не слишком ли это строгое довольство? Вы даёте другим то, чего не позволяете себе. А если любовь однажды сама войдёт в вашу жизнь? Тихо. Неспешно. Салиха медленно опустила взгляд, её тонкие пальцы скользнули по краю кубка с шербетом, но так и не подняли его. Вечер опустился на покои мягким бархатом, а где-то за занавешенными окнами перекликались ночные птицы. — Я не думаю, что имею право думать об этом сейчас, — произнесла она тихо, почти беззвучно. — Я слишком многое видела. Слишком многим обязана. Фатьма, всё это время не отводившая взгляда, склонила голову набок. — И потому отказываетесь себе даже в мысли? В надежде? В праве быть женщиной, а не только дочерью султана? Салиха на мгновение зажмурилась. — Когда ты живёшь при дворе, чувства становятся роскошью. Всё здесь — долг, политика, честь рода. Мой брак был велением отца. Моя жизнь теперь это служение людям. Всё, что у меня есть это обязанность быть достойной своей крови. Фатьма вздохнула, подалась ближе и осторожно коснулась руки госпожи. — Но разве ваше сердце не бьётся так же, как у других? И разве не оно велит вам делать добро, заботиться о людях, искать справедливость? Разве это не любовь? Салиха молчала. Слово «любовь» будто повисло в воздухе — непривычное, трепетное, неуместное и всё же жгуче желанное. — Я боюсь, — прошептала она наконец. — Боюсь вновь быть отданной судьбе. Без права выбрать. Без права чувствовать. — Может быть, на этот раз всё будет по-другому. Может быть, вы не будете одни в этом выборе. И в этой тишине, полной недосказанностей, Салиха впервые позволила себе подумать: а что, если действительно не всё потеряно?

***

Ранним утром в саду дворца стояла едва уловимая прохлада, напоённая ароматом свежескошенной травы и росы. Над горизонтом вставало солнце, окрашивая небо тёплым золотом. В этот час, когда остальной дворец ещё погружён в сон, в дальнем углу сада раздавался звон клинков. Малкочоглу Бали-бей держал меч уверенно и легко, будто продолжением собственной руки. Его движения были выверены, молниеносны словно танец, отточенный годами службы и сражений. Против него стоял Искандер — младший, но не менее решительный, сосредоточенный, с напряжённой челюстью и стиснутыми зубами. — Слишком высоко, — бросил Малкочоглу, отбив выпад, — снова. Искандер, не отвечая, отступил на шаг, затем резко рванул вперёд, атакуя слева. Бали-бей отбил, развернулся корпусом, и холодно, сдержанно парировал удар. Металл лязгнул о металл, мечи встретились, затем разошлись вновь. Тишину сада нарушал лишь стук шагов по гравию и резкий свист воздуха при каждом движении клинка. Искандер тяжело дышал, пот струился по вискам. Он знал, что победить невозможно, но и проиграть слишком быстро не позволял себе. — Ты слишком полагаешься на силу рук, — сказал Бали-бей, отходя в сторону. — А с опытным врагом этого недостаточно. Здесь важнее хладнокровие. Он сделал резкий выпад, и Искандер едва успел уклониться, теряя равновесие. — Ещё раз, — бросил Малкочоглу и сделал шаг назад, подавая знак начать вновь. В этот момент где-то в саду щебетнула птица, утро начинало оживать. Служанки торопливо прошли мимо, не решаясь смотреть в сторону воинов. Где-то вдалеке зазвучали первые голоса, дворец начинал дышать. Бали-бей, не отводя взгляда от ученика, заговорил тише: — Когда придёт настоящая битва, ты будешь стоять не передо мной, а перед тем, кто не даст тебе второго шанса. Учись видеть слабые места. Учись предугадывать. Искандер кивнул. В его взгляде не было обиды. Только уважение и неумолимая жажда стать достойным своего повелителя. В разгар тренировки, когда удары мечей сменялись всё быстрее, а ритм сражения становился почти танцем, Искандер вдруг усмехнулся, увернувшись от выпада. — Если бы ты был чуть помедленнее, бей, у меня даже был бы шанс тебя задеть. Малкочоглу скосил на него насмешливый взгляд и, не сбавляя темпа, парировал удар. — Если бы ты был чуть умнее, Искандер, ты бы понял, что я тебя щажу. — Щадишь? — Искандер засопел. — Так вот почему ты всё время целишься мне в плечо, а не в горло? — Я просто не хочу потом слушать, как ты ноешь, — усмехнулся Малкочоглу, сделав коварный финт, заставивший молодого воина резко отступить. — А то опять будешь сидеть в бане с травами и жаловаться служанкам, что я из тебя все кости выбил. — Клянусь, я так ни разу не делал! — возмутился Искандер, но на лице его сияла улыбка. Он снова пошёл в атаку. — Хотя служанки были милосерднее тебя, бей. Бали-бей хмыкнул, сдерживая смешок, и отразил его выпад. — Смотри, как бы они потом не хоронили тебя. С мечом ты ещё слишком горяч, а в бою это не преимущество. — Или это просто ты стал старше и скучнее, — бросил Искандер, нарочно громко, перекрикивая звон клинков. — Может, пора тебе задуматься о покое? Жениться? Виноград выращивать? На этот выпад Малкочоглу резко атаковал, заставив того отступить на три шага, чуть не уронив меч. Его голос был спокойным, но с ироничной ноткой. — Говоришь слишком много, Искандер. Это первый признак того, что ты проигрываешь. — А может, это просто первый признак того, что я начинаю тебя понимать, — ответил Искандер, отдышавшись, и, сжав рукоять меча крепче, снова пошёл в атаку. Они продолжали сражаться, и шутки вплетались в звон металла, словно делая тренировку не только тяжёлой, но и живой. Это было единственное утро в их загруженных днях, когда дозволено было забыть о политике, казначействе, жалобах жителей и долгих совещаниях. Здесь, на свежем воздухе, под небом и шелестом листвы, они были просто двумя воинами, связанными уважением, дружбой и сталью. В саду, среди благоухающих кустов жасмина и алых роз, в тени высоких платанов, служанки тихо и проворно расставляли посуду на длинный резной стол. Скатерть цвета слоновой кости легла ровно, как гладь воды. На серебряных подносах уже дымились свежие лепёшки, сыр, пахлава, мед и инжир. В тонких медных чайниках ароматно заваривался чёрный чай с кардамоном. Салиха Султан пожелала позавтракать в саду. Утро было ясным, воздух наполнен легкой прохладой, и сквозь листву уже пробивались мягкие золотистые лучи солнца. Это было одно из тех редких утр, когда ей не нужно было торопиться, принимать прошения или вести деловые разговоры. Хотелось тишины. И лёгкого шелеста листвы. Она вышла из своих покоев, в лёгком шёлковом кафтане, без обычной строгости в осанке, словно позволив себе быть просто женщиной. Её шаги были неторопливы, почти задумчивы. Салиха ступила босыми ступнями на тёплую мраморную плитку, выныривая из прохлады дворцовых коридоров в утреннюю нежность сада. Её лёгкие шаги почти не издавали звука. Только шелест лёгкой накидки по траве да тихий звон браслета на запястье. Ветерок тронул её волосы, выпустив пару прядей из подголовного платка. Она не поправила их, позволив им танцевать на ветру. Лицо было спокойным, словно прозрачная вода в садовом фонтане, но в глазах таилась задумчивость, прикрытая лёгкой, почти недосягаемой печалью. Её сопровождала Эсме — юная, но уже умелая служанка. Та шла осторожно, не перебивая утреннюю тишину, будто боялась нарушить нежность этого момента. — Какой сегодня прекрасный день, — почти шепотом сказала она, скорее себе, чем кому-то ещё. Эсме молча поставила поднос на стол и склонилась, не вмешиваясь. Она знала: когда госпожа молчит — это её священное время. Время быть просто женщиной, а не дочерью султана, не вдовой, не тенью великой династии. Салиха едва сделала несколько шагов по каменной дорожке сада, как её взгляд привлёк необычный звук. Звон стали о сталь, ровный, уверенный, сдержанный. Она остановилась, чуть приподняв голову, и увидела: на залитом солнцем тренировочном круге под развесистой сенью тутового дерева два воина оттачивали мастерство фехтования. Малкочоглу Бали-бей двигался грациозно и стремительно, будто не человек, а воплощение самого ветра. Его сабля вспыхивала в воздухе, а движения были выверены до последнего шага, до последнего поворота плеча. Напротив него стоял Искандер с дерзкой усмешкой, мелькающей на устах. Они будто соревновались не на жизнь, а в умении. С каждым ударом и выпадом читалась древняя, уважительная игра силы и чести. Салиха остановилась в тени, не решаясь приблизиться. Она не хотела мешать. Вместо этого её руки опустились вдоль тела, а взгляд задержался на высоком, сильном силуэте Малкочоглу. Он двигался уверенно, легко, будто это не оружие, а продолжение его руки. В нём было что-то дикое, необузданное, но при этом благородное. Её сердце стукнуло чуть громче обычного — не от страха, не от волнения, а просто от ощущения жизни рядом. Эсме, идущая за ней, остановилась чуть позади, заметив, как госпожа застыла. Она молчала, уважая её безмолвие. Сквозь листву солнце падало на плечи Малкочоглу. На секунду он замедлился, почувствовав чей-то взгляд, и повернул голову. Его глаза встретились с её. Мгновение. Не дольше вдоха. Малкочоглу первым опустил саблю, сделав широкий шаг в сторону и склонив голову в почтительном поклоне. За ним тотчас же последовал Искандер, едва сдерживая озорную улыбку. Но, тем не менее, исполнив жест с должной степенью уважения. — Доброе утро, госпожа, — прозвучало в унисон. Голос Малкочоглу был низким, ровным, с хрипотцой, будто натянутый на струне. Искандер, напротив, говорил чуть веселее, с тенью игривости, присущей молодости. Салиха остановилась, взглянув на них сдержанно, но с теплом. Её взгляд скользнул по лицу Бали-бея, и на секунду задержался. Она мягко кивнула: — Доброе утро. Не думала, что увижу столь усердную тренировку в такой ранний час. — Настоящий воин не знает отдыха, госпожа, — ответил Малкочоглу, выпрямляясь, но по-прежнему стоя с обнажённой саблей, которую тут же медленно опустил в ножны. Искандер усмехнулся: — Мы стараемся быть достойными доверия Повелителя и достойными взгляда утончённой султанши, — проговорил он с юношеским задором и тут же получил лёгкий, предостерегающий взгляд от Бали-бея. Салиха слегка улыбнулась уголками губ, но не ответила. — Вот ради таких утренних встреч я и не прошу отгулов. Малкочоглу бросил на него суровый, но почти незаметно улыбнувшийся взгляд: — Тренируйся лучше, Искандер. Внимание женщины — это не доспех. — А может, как раз наоборот, — тихо ухмыльнулся тот и вновь принял боевую стойку. Но Бали-бей уже не смотрел на него. Его взгляд всё ещё был устремлён в сторону госпожи. Салиха обернулась, не дождавшись, пока слуги окончательно расставят серебро и кувшины с айраном. Утреннее солнце мягко освещало её лицо, делая черты особенно утонченными. Ветерок колыхал тонкую ткань её лёгкого одеяние, сотканного из шёлка, а локоны, выбившиеся из-под лёгкой вуали, касались щеки. — Присоединяйтесь к завтраку, — тихо, но уверенно сказала она, обратившись к воинам. Её голос прозвучал тепло, но сдержанно, в нём не было приказа, но была королевская благородная сила. Малкочоглу чуть приподнял бровь, не ожидая подобного приглашения. Искандер тут же оживился, но, заметив, как строго взглянул на него командир, поспешил вновь опустить глаза. — Это лишнее, госпожа, — начал было Бали-бей, но Салиха мягко прервала его. — Я хочу загладить вину за то, что не встретила вас подобающим образом, бей. Это мой дворец, и гость не должен чувствовать себя забытым. Он на мгновение замолчал. Её слова прозвучали просто, но не были пустым жестом. В них была и вежливость, и достоинство, и чуть заметная нота искренней заботы. Возможно слишком искренней, как для формального утра. Малкочоглу склонил голову. — Как пожелаете, госпожа. Искандер едва заметно улыбнулся, и, когда они последовали за ней к низкому столу под навесом, солнце уже окончательно пробудилось над садом, делая листву особенно яркой и сверкающей. — Угощайтесь, не стесняйтесь, — сказала Салиха с едва уловимой улыбкой, жестом пригласив мужчин к столу. Её голос был тихим, мягким, словно шелк, колыхаемый ветром. Она села первой, её движения были неспешны, грациозны. Светлое платье с длинными рукавами ниспадало волнами, тонкая золотая нить на поясе переливалась в лучах солнца. Рядом стояла Эсме, молчаливая, как тень, наблюдавшая за каждым движением госпожи. Малкочоглу и Искандер заняли места напротив, сдержанно, но с уважением. Бали-бей бросил короткий взгляд на султаншу и вновь опустил глаза. Он не привык к утренним трапезам в компании знатных дам, тем более таких, чья красота сочеталась с благородной тишиной, что окутывала её, как аромат жасмина. Эсме подала кувшин с айраном, а сама Салиха обратилась к гостям так, словно завтрак был лишь поводом для лёгкой, почти случайной беседы. — Говорят, в городе стали тише ночи. Ваше присутствие внушает порядок, Малкочоглу, — негромко заметила она, ломая хлеб и медленно окуная его в мёд. Голос её был ровен, в нём не было заискивания, но и надменности тоже. Он был личным. И Бали-бей это почувствовал. — Я рада, что Повелитель не ошибся с выбором санджакбея, — тихо произнесла Салиха, не поднимая взгляда, словно говорила это не ради него, а просто вслух, констатируя факт. Слова её прозвучали мягко, но в них была особая уверенность. Не придворная лесть, а одобрение женщины, умеющей видеть суть. Она поднесла чашу к губам, отпила немного айрана, и лишь тогда мельком взглянула на Бали бея. Тот чуть заметно склонил голову в знак благодарности, в глазах его сверкнуло что-то мимолётное. То ли удивление, то ли тень улыбки, едва тронутая углом губ. Он не привык к похвале без намерения, без скрытого смысла, тем более от султанши. — Я лишь делаю свою работу, госпожа, — ответил он просто, сдержанно. — И надеюсь, что со временем смогу оправдать оказанное мне доверие по-настоящему. Салиха кивнула, положив ломтик инжира на тарелку. На секунду между ними повисло молчание. Не неловкое, но тихое, полное недосказанностей, как утро, ещё не зная, какой будет день. — Он прибедняется, госпожа, — с лёгкой усмешкой вставил Искандер, откладывая в сторону кусок лепёшки. — Если бы вы видели, как вчера в лавке он усмирил спор двух упрямцев… Один взгляд и оба чуть не поцеловались от страха. Салиха невольно улыбнулась, взгляд её смягчился. — Вот как, — сказала она, чуть склонив голову, — значит, у нашего санджакбея не только меч, но и взгляд острый. Бали-бей бросил на Искандера короткий взгляд. Сдержанный, но с подтекстом. Тот же лишь пожал плечами, как бы говоря: я лишь правду говорю. — Город у вас непростой, — тихо проговорил Бали-бей, вновь возвращаясь к беседе, — и я не хочу, чтобы меня боялись. Достаточно, если начнут уважать. Салиха смотрела на него чуть дольше, чем позволительно. Потом отвела взгляд и сказала почти шёпотом: — Уважение — это то, что вы уже начинаете заслуживать. Но и страх, поверьте, иногда бывает полезен… особенно когда защищаешь людей. На мгновение повисла пауза. Легкий ветерок прошелся по цветущим деревьям, качнув лёгкую вуаль на её плечах. — В таком случае, — Бали-бей чуть склонил голову, — буду стремиться заслужить и то, и другое. — Как у вас обстоят дела? — мягко спросила Салиха, обводя внимательным взглядом Бали-бея и Искандера. — Если вдруг потребуется моя помощь, не стесняйтесь обращаться. Малкочоглу чуть склонил голову, встретившись с её взглядом. — Благодарю вас, госпожа. Пока всё под контролем. Мы с Искандером осмотрели казармы, побывали на рынке, пообщались с местными — жалобы, конечно, есть, но в основном житейские. — И всё же, — вставила она, — если вы захотите озвучить что-то официально, я могу выступить вашим голосом при дворе. Не каждый голос из Семендире слышен в Топкапы. Искандер посмотрел на неё с лёгким удивлением. Не каждая султанша так тонко чувствовала политику. А Бали-бей — наоборот, не удивился. Он уже начинал понимать, что Салиха — не просто вдова и не просто сестра султана. — Это честь, госпожа, — сказал он спокойно. — И, быть может, однажды я ею воспользуюсь. Но пока… — он чуть улыбнулся краем губ, — позвольте нам просто выполнять свою службу. Салиха слегка кивнула, возвращаясь к трапезе. Но внутри осталась та теплая уверенность, что между ними только что возникла тонкая, едва заметная, но важная нить уважения. Салиха Султан сидела под лёгким балдахином из тонкой кисеи, вдыхая утреннюю прохладу, напитанную ароматами сада. Над резным столом, усыпанным яствами, лениво порхали пчёлы, привлекаясь запахом спелых инжиров и мёда. Малкочоглу и Искандер вели с ней вежливую, сдержанную беседу, изредка позволяя себе непринуждённые шутки, на которые султанша отвечала с едва заметной улыбкой. И вдруг, нарушая размеренное течение утра, в сад быстрым шагом вошёл Гюль-ага. Он остановился в почтительном поклоне, слегка склонив голову и сложив руки перед собой. — Госпожа, простите, что прерываю ваш завтрак… Во дворец прибыла ваша сестра — Бейхан Султан. С нею и дети. Слова аги прозвучали словно удар по тихой глади воды. В лице Салихи сразу что-то изменилось: глаза вспыхнули, губы приоткрылись в удивлении и радости. Она поставила чашу с шербетом на стол, не донеся до рта. Сердце её защемило тёплым, родным чувством. — Бейхан… — выдохнула она почти шёпотом, словно не веря, что услышала верно. — Она здесь? Сейчас? Гюль-ага утвердительно кивнул, продолжая стоять в поклоне. Салиха встала, не дожидаясь помощи, но верная Эсме уже поспешила к ней с лёгкой накидкой из тончайшего шёлка, на ходу заботливо поправляя складки её платья и спадавшую с плеч вуаль. — Простите меня, — сказала Салиха, обратившись к гостям, в голосе её звучало тепло и одновременно взволнованность. — Прошу, оставайтесь, чувствуйте себя как дома. Но я должна идти. Я не видела сестру столько лет. Сегодня сад наполнился другим светом. Не от солнца, а от того, что семьи вновь касались друг друга. Салиха уже собиралась сделать шаг прочь от стола, когда за её спиной раздался низкий, уверенный голос: — Мы с вами, госпожа. Она обернулась. Малкочоглу стоял, выпрямившись во весь рост, взгляд его был прям и спокоен, но в глазах та же искренняя теплота, что звучала в словах. Рядом с ним Искандер молча кивнул, словно подтверждая. Они не просто вежливо провожают, а действительно остаются на её стороне. Салиха чуть наклонила голову, сдержанно, но благодарно улыбнулась. В этом коротком взгляде, в лёгком кивке была и признательность, и, может быть, нечто большее. Пока ещё неясное, как лёгкий ветер, колышущий занавеси на террасе. — Хорошо, — мягко сказала она. И, не задерживаясь дольше, она продолжила путь — лёгкая, воздушная, как и её шаги. А за спиной у неё остались два воина, которые всё лучше начинали понимать, кто такая эта тихая, но сильная женщина, чьё сердце хранило куда больше, чем можно было заметить с первого взгляда. Бейхан выходила с детьми из кареты, придерживая за руку младшую дочь, в то время как старший сын уже пытался выскользнуть вперёд, желая первым ступить на вымощенный камнем двор. Она выглядела уставшей с дороги, но всё равно величественно, по-султански. Её одежда была изысканной, но удобной для путешествия, лицо пылало жаром от летнего солнца, а глаза искрились радостью от долгожданной встречи. Как только Салиха увидела её, сердце её встрепенулось. Она поспешила навстречу, не скрывая чувств. Вся утренняя сдержанность исчезла, осталась лишь неподдельная сестринская нежность. — Бейхан, сестра! — с улыбкой в голосе воскликнула Салиха, поспешив к ней. — Как же я рада вас видеть! Бейхан улыбнулась. Широко, с теплом, как улыбаются только тем, кого по-настоящему любят. Они обнялись, крепко, по-семейному, забыв на миг о придворных приличиях и глазах служанок. Дети, почувствовав волнение взрослых, возбуждённо притихли, столпившись рядом. — И я тебя, милая, — ответила Бейхан, отстраняясь, чтобы разглядеть младшую сестру. — Ты стала ещё прекраснее. Словно роза, расцветшая на солнце. — Проходите скорее. Вы, должно быть, устали. И, надеюсь, проголодались, — улыбнулась Салиха. — Завтрак как раз в саду. — Ах, это так по тебе, — сказала Бейхан. — Всегда любила свежий воздух. Даже во дворце. Они всё ещё стояли у кареты. Слуги поспешно разбирали вещи, а сопровождающие поднимали сундуки и кувшины с дорожной водой. Салиха, не отпуская руки сестры, смотрела на неё с лёгким укором и теплом в голосе. — Почему ты не оповестила меня, что едешь? — спросила она, вскидывая брови. — Я бы подготовилась к твоему приезду. Устроила бы достойный приём, велела бы украсить покои, собрала бы музыкантов… Бейхан улыбнулась и чуть покачала головой, всё так же держа ладонь Салихи в своей. — Именно поэтому я и не сказала, милая, — ответила она мягко. — Зная тебя, ты бы превратила это в праздник, забыла бы о себе и начала суетиться. А я хотела просто быть рядом. Тихо, без торжеств. Как в старые времена. Салиха вздохнула и обняла сестру ещё раз, крепко прижимаясь, будто боясь снова надолго расстаться. Запах дороги, пыли, благовоний, которыми всегда пользовалась Бейхан. Всё это до боли знакомо и до слёз близко. — Ты всё та же. Но знай, теперь тебе не спрятаться. Я всё равно устрою праздник позже, хочешь ты того или нет, — прошептала она с улыбкой. — Согласна, только пусть сначала подадут сладкого шербета, — сказала Бейхан, смеясь. — А то мои дети уже стали ворчать. — Это санджакбей Семендире, Малкочоглу, и его соратник Искандер, — с лёгкой улыбкой представила Салиха, мягко обернувшись через плечо, словно напоминая Бейхан о правилах дворцевого этикета, но при этом тепло, без строгости. Бейхан посмотрела на воинов с интересом. Она была женщиной опытной, знающей цену власти, чести и взглядам мужчин, но при этом в её улыбке не было ни высокомерия, ни холодности. Напротив — она шагнула чуть вперёд и грациозно кивнула, будто подчеркивая, что она знает, кто перед ней. — Малкочоглу, рада тебя видеть, — сказала она, и в её голосе слышалась искренняя доброжелательность. — Много слышала о тебе и твоих победах. Санджак в надёжных руках. Бали бей коротко склонил голову, как полагалось при встрече с особой султанской крови. — Для меня честь, Бейхан Султан. Добро пожаловать. Надеюсь, ваша дорога прошла спокойно. — Пыльно, как всегда, — рассмеялась Бейхан. — Но дорога в места, где ждут родные, всегда кажется короче. Искандер, стоявший чуть позади Бали бея, наблюдал за сценой с лёгкой полуулыбкой, глядя, как две султанши обмениваются тёплыми словами, а дети кружатся у их подола. — Мои любимые племянники, как же вы выросли, — с нежностью прошептала Салиха, опускаясь на колени, чтобы быть с ними на одном уровне. Её голос дрожал от чувств, которые она сдерживала всё утро. Дети с восторгом кинулись к ней. Девочка прижалась к её плечу, а мальчик крепко обнял тётю за шею. Салиха с улыбкой гладила их по головам, вдыхая знакомый запах детства и родства. — Салиха! — воскликнула девочка, — мы так скучали! — А я принес тебе рисунок! — гордо добавил мальчик, протягивая свернутый свиток, и Салиха с умилением приняла его, сжимая в руках, как самое драгоценное сокровище. Она подняла глаза на Бейхан и тепло улыбнулась: — Спасибо тебе. Ты подарила мне радость, которую не в силах дать даже дворцовая роскошь. Бейхан, наблюдая за трогательной сценой, чуть прикрыла лицо веером. Не от солнца, а чтобы никто не заметил блеснувшей в глазах слезы. Малкочоглу и Искандер стояли в стороне, молча, с уважением, будто сама жизнь замедлила шаг, давая место семье и светлой памяти. Семейная процессия, окружённая утренним светом, неспешно направилась к беседке, где уже был накрыт завтрак. Сад наполнялся тонкими ароматами цветов, лепестков роз и свежей еды. Солнечные лучи скользили по белоснежной скатерти, переливаясь на бокалах с шербетом. Салиха, всё ещё держа за руку племянников, вела их вперёд. Она бросила короткий взгляд на служанку Эсме, и та согласно кивнула — стол был готов до мелочей. — Проходите, располагайтесь, — мягко пригласила Салиха, оглядывая гостей. Её взгляд остановился на Малкочоглу и Искандере, стоявшем чуть в стороне, словно не решавшемся приблизиться. — И вы, пожалуйста, присоединяйтесь. Сегодня мы все одна семья. Бейхан села по правую руку от сестры, грациозно поправив шёлковую накидку. Дети уселись рядом, не скрывая восторга. Для них это было маленьким праздником. Искандер и Бали-бей сели чуть поодаль, но всё равно в пределах беседы. Их присутствие наполняло беседку ощущением надёжности и спокойствия. — Ты изменилась, Салиха, — сказала Бейхан, разглядывая сестру с ласковой улыбкой. — Сталo больше света в глазах. Мне это по душе. Салиха тихо улыбнулась, разливая по чашам чай. — Наверное, это потому что я сейчас рядом с родными. Орхан, младший сын Бейхан Султан, сидел поодаль от взрослых и, хоть старался не проявлять излишнего любопытства, всё же не сводил взгляда с пояса Малкочоглу. Глаза мальчика широко распахнулись, когда он заметил украшенную рукоять кинжала, выглядывающего из-под кафтанa бея. Лезвие было спрятано в ножнах, но даже этого было достаточно, чтобы воображение ребёнка разыгралось. — Это настоящий? — едва слышно прошептал Орхан, не отводя взгляда. Малкочоглу, заметив пристальный интерес, сдержанно улыбнулся и, склонив голову к мальчику, ответил: — Настоящий. И очень старый. Этот кинжал подарил мне отец перед тем, как я впервые отправился в поход. — Он воевал? — глаза Орхана вспыхнули ещё ярче. — Воевал, как и его отец до него, — кивнул Бали бей. — Это наша традиция. Салиха, наблюдая эту сцену, мягко улыбнулась. Взгляд её был тёплым, но внимательным. Она радовалась тому, как легко и сдержанно Малкочоглу обращается с детьми. В его голосе не было ни холодности, ни надменности, лишь простота и достоинство, которому мальчики, подобно Орхану, невольно тянулись. — Орхан, не приставай к нему, — с усмешкой сказала Бейхан, но видно было, что и сама она наблюдала за их разговором с одобрением. — Ты ещё успеешь услышать все его подвиги, когда вырастешь. — Он мне нравится, мама, — честно ответил мальчик, отводя взгляд только затем, чтобы надкусить фрукт с блюда.— А ты научишь меня? — вдруг спросил Орхан, прищурившись от солнца и смело глядя на Малкочоглу. В беседке на мгновение повисла тишина. Даже легкий ветер, колышущий занавеси, словно замер, уступая место этому невинному, но такому храброму вопросу. Малкочоглу посмотрел на мальчика пристально. Его взгляд, строгий и проницательный, смягчился. Он не ответил сразу. На лице его мелькнула тень воспоминаний, как будто перед ним на миг возник собственный отец. Высокий, могучий, с тем же кинжалом в руке, впервые вложивший в ладони сына холодное оружие и тяжелые слова: «Тот, кто берётся за клинок, должен прежде научиться беречь жизни». Он перевёл взгляд на Салиху. Та, хоть и не вмешивалась, явно следила за разговором, сдержанно улыбаясь. — Научить? — переспросил Бали бей, медленно приближаясь. — Это большая ответственность. Оружие — не игрушка, Орхан. Оно не делает тебя сильным, если ты не умеешь владеть собой. — Я научусь! Я уже умею держать меч! Покажешь? Когда-нибудь? — на лице мальчика — настоящая решимость. Искандер, с улыбкой откинувшись на подушки, не вмешивался, но с интересом наблюдал. Бали-бей ещё мгновение смотрел в эти пылающие глаза, затем, почти незаметно, кивнул: — Если твоя матушка позволит, и если ты будешь прилежен в учёбе, мы начнём с малого. — Правда?! — Орхан едва не подпрыгнул от восторга. — Правда, — коротко ответил Малкочоглу и, поднявшись, вновь занял своё место. — Но сначала ты должен позавтракать. Салиха и Бейхан обменялись взглядами. Обе сдержанно улыбались. — А меня научи ездить на лошадке! — весело воскликнула Гевхерхан, не желая отставать от брата. Её кудрявая головка выглядывала из-за плеча Бейхан, а в голосе звучало столько живости и детской уверенности, что все в беседке невольно улыбнулись. Салиха нежно посмотрела на племянницу и ласково провела рукой по её волосам. — Уж эта девочка всегда добьётся своего, — с усмешкой сказала Бейхан, качая головой. — В ней столько упрямства, что, боюсь, однажды она сама начнёт давать уроки лошадям. Малкочоглу приподнял брови и повернулся к Гевхерхан. — Ездить верхом? — он нарочно сделал вид, что раздумывает. — Это искусство не для всякой принцессы. Лошадь требует уважения, решительности и мягкой руки. — А у меня всё это есть! — уверенно сказала девочка и гордо выпрямилась. — Я даже однажды не упала, когда скакун отца понёс! Искандер сдержанно рассмеялся, а Бейхан прижала ладонь к губам, будто в удивлении. — Что ты говоришь! Когда это было? — Ой, папа говорил не рассказывать тебе… Я не рассказывала, но меня поймал Хюсейн-ага! Малкочоглу с лёгкой усмешкой взглянул на Салиху. — Похоже, у вашего племянника и племянницы горячая кровь. Салиха, скрывая улыбку, отвела взгляд к саду. — Как и у всех наших. Затем вновь повернулась к детям: — Ну что ж, если Малкочоглу согласится, завтра мы устроим вам небольшой урок. Но только под надзором. — Ура! — закричали дети в унисон, и Гевхерхан, довольная, прижалась к матери, уже представляя себя в пышном платье верхом на лошади, с развевающимися лентами и гордой осанкой. Салиха опустила взгляд, а затем подняла его на Малкочоглу. В её голосе не было легкомыслия. Лишь тёплая, почти детская искренность, смягчённая нежностью утреннего света: — Я бы тоже была не прочь научиться ездить верхом, — произнесла она негромко, почти шёпотом, словно это признание ускользнуло у неё помимо воли. Малкочоглу на миг задержал взгляд на её лице. В нём не было ни приказа, ни притворства, лишь неподдельный интерес, что редко можно было услышать из уст султанской особы. Он чуть склонил голову, будто в знак уважения к её желанию, и ответил не сразу. Ответил сдержанно, с оттенком уважения, в котором пряталась тень лёгкого удивления. — Для вас, госпожа, я сам подберу самую смирную кобылу во всём санджаке. Его голос был спокоен, но в уголках губ мелькнула едва заметная улыбка. Искандер, сидевший поодаль, приподнял брови, но ничего не сказал. А Бейхан, заметивший этот короткий обмен, с любопытством взглянула на сестру, но не выдала себя ни жестом, ни словом. Салиха же отвела взгляд к саду, где ветер тихо играл с занавесками беседки, и на мгновение её лицо озарилось почти детской радостью, словно она и сама не ожидала от себя такого желания. — Эсме, ты подготовь покои для Бейхан Султан и её детей. Проследи, чтобы всё было достойно. Пусть комнаты будут светлыми, с чистыми простынями, ароматными подушками и свежими розами в вазах. А в детских — тёплые ковры и кровати. Голос её звучал не громко, но твёрдо, с тем благородством, что рождалось не в жестах, а в самой крови. Она не приказывала. Она заботилась, и каждый слог звучал, как забота старшей сестры, привыкшей окружать близких лаской. Эсме, слегка склонив голову, с лёгкой улыбкой на губах и преданностью во взгляде, ответила: — Как повелите, госпожа. Всё будет устроено, как вы пожелали. Служанка поспешила прочь, её лёгкие шаги растворились в садовой тишине, и вскоре лишь запах жасмина сопровождал её путь к дворцовым покоям. Бейхан, всё это время наблюдавшая за сестрой, с тёплой улыбкой подошла ближе. В её взгляде была и благодарность, и что-то вроде лёгкой грусти. Знакомое чувство, когда видишь, сколько в человеке накопилось достоинства сквозь тишину одиночества. — Ты, как всегда, обо всех заботишься, Салиха. Салиха посмотрела на неё. Глаза её затеплились, как пламя свечи при вечернем ветре. Она чуть улыбнулась, сдержанно, но искренне. — Мой дом - твой дом. Ты приехала домой, сестра. Здесь тебе и твоим детям должно быть спокойно и радостно. Я не могла иначе. — Ты не хочешь быть подле Валиде? Почему бы тебе не жить в Топкапы, Салиха? — спросила Бейхан мягко, но с настойчивостью любящей сестры. Султанша опустила взгляд, её длинные ресницы дрогнули, словно на глазах могла бы возникнуть тень былых воспоминаний. Она взяла в руки чашку, не спеша сделала глоток, будто потянула время, прежде чем ответить. Тёплый ветерок колыхнул лёгкий газ её наряда, тронул светлые локоны у висков. — Ты знаешь, Бейхан, я долго думала об этом… — тихо проговорила она, не глядя прямо на сестру. — Но после смерти мужа Семендире стал для меня и тюрьмой, и спасением. Я не хотела возвращаться туда, где всё напоминает о юности, о том, что я больше не та Салиха, какой была. Бейхан внимательно смотрела на неё, в её глазах не было ни осуждения, ни удивления. Салиха продолжила уже чуть увереннее: — А здесь, вдалеке от дворцовых интриг, я словно могу дышать. Заботиться о людях, быть нужной, не как султанша, а как женщина, у которой тоже болит сердце. Здесь я нашла хоть какой-то смысл после утрат. Бейхан вздохнула, взяла руку сестры в свою. — Но ведь ты не одна, сестра. Мы все скучаем. Валиде, Хатидже… Повелитель. Мы бы были рядом с тобой, если бы ты захотела вернуться. Салиха чуть улыбнулась, грустно, но с благодарностью. — Когда-нибудь, может быть. Но пока моё место здесь. Среди простых людей, среди тех, кому я могу хоть чем-то помочь. Бейхан обвела взглядом сад, где тихо шелестели деревья, и кивнула, не споря. Она поняла: сестра ещё ищет путь к себе и пусть он пролегает не через Топкапы, а через покой и служение, значит, так должно быть.