Там, где плачет павлин

Когда Салиха была ещё совсем ребёнком, лет восьми или девяти, её впервые привели во дворец, где жил её старший брат шехзаде Сулейман. Он отправился в санджак Манисы. Всё тогда казалось ей огромным и величественным — высокие своды, позолоченные арки, мягкий персидский ковёр под ногами и запах ладана в воздухе. В тот день она застенчиво стояла за спиной своей кормилицы, пока брат разговаривал с каким-то незнакомым молодым человеком. Юноша был в простой, но чистой одежде, и его лицо, обрамлённое тёмными вьющимися волосами, выражало одновременно и достоинство, и доброту. Он что-то сказал Сулейману, и тот рассмеялся. Впервые за долгое время Салиха слышала этот искренний, детский смех брата. Тогда Сулейман подозвал сестру: — Это Ибрагим. Он мой друг. Салиха подошла нерешительно, чуть пряча лицо за складками платья. Ибрагим мягко кивнул и приветливо улыбнулся ей. Его глаза были спокойными, но внимательными. Не каждый взрослый смотрел на детей так, будто действительно слушает и понимает. Он не стал задавать лишних вопросов, просто склонил голову: — Рад знакомству, Султанша. Её маленькое сердце вдруг дрогнуло. Не от страха и не от восторга, а от ощущения, будто этот человек станет важным. Тогда она не знала, что он навсегда останется рядом с её братом, и что через много лет имя Ибрагима будет на устах всей империи. Но именно в тот день, среди теней роскошного дворца, в памяти маленькой Салихи остался образ высокого юноши с умными глазами и добрым голосом. Затем, в один из тёплых весенних дней, Салиха, уже привыкшая к размеренной жизни дворца, шла по длинному мраморному коридору, ведущему к внутреннему саду. Сквозь открытые окна проникал лёгкий аромат, птицы пели свои звонкие трели, и всё казалось мирным и безмятежным. Но вдруг она остановилась. Её шаг прервала странная и непривычная для дворца мелодия. Это была скрипка. Нежный, чуть дрожащий звук заполнил собой пространство, словно кто-то растворил в воздухе тоску. Мелодия была непривычно печальной, будто чья-то одинокая, молчаливая и ранимая душа говорила через струны. Салиха замерла, вслушиваясь, как будто каждый звук пронизывал её насквозь. Что-то глубоко внутри отозвалось на эту музыку, как если бы она узнала боль, которую ещё не прожила. Не удержавшись, она пошла на звук. Шаги её были тихими, осторожными. Чем ближе она подходила, тем яснее становилась мелодия и тем глубже в ней раскрывалась печаль. Это была не просто музыка — это было чьё-то сердце, ускользающее сквозь ноты. Она заглянула в приоткрытую дверь одного из внутренних залов. Там, сидя у окна, со скрипкой в руках, играл Ибрагим. Лицо его было сосредоточенным, брови чуть сдвинуты, взгляд направлен вдаль, туда, куда не дотянется рука. Он не замечал её. Казалось, в этот момент он был совершенно один — только он и его музыка. Салиха впервые увидела его таким. Она не осмелилась войти. Просто стояла, прижавшись к стене, слушая. Скрипка плакала, и её собственное сердце плакало вместе с ней. Когда последние ноты дрогнули в тишине и замерли в воздухе, Ибрагим медленно опустил смычок, словно не желая отпускать музыку. Он ещё несколько мгновений смотрел в окно, будто всё ещё был где-то далеко, в воспоминаниях, в другой жизни. Но затем что-то привлекло его внимание. Лёгкое движение, тень в проёме двери. Он обернулся. Увидев её, он резко поднялся. — Госпожа, — тихо произнёс он с лёгким поклоном, — простите. Я не знал, что вы здесь. Салиха стояла у двери, растерянная и тронутая. Она медленно вошла, скользя взглядом по скрипке, всё ещё сжимаемой в его руках. — Не извиняйся, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Это было красиво. Но печально. Ибрагим слегка улыбнулся, но в его глазах всё ещё оставалась тень той грусти, что звучала в мелодии. — В музыке, госпожа, звучит то, о чём человек не может сказать словами. Салиха подошла ближе, её юное лицо было полным любопытства и тонкого, детского сочувствия. — А ты часто играешь? — спросила она. — Только когда вспоминаю о прошлом, — ответил он спокойно, — или когда душа просит говорить. Она молча кивнула, впервые почувствовав нечто новое. Это было нечто, что не объяснишь ни титулом, ни возрастом. Это был момент встречи с чужой душой. Момент, который навсегда запомнился ей — как звук скрипки, растворённый в весеннем воздухе. — Я бы тоже хотела научиться. Ибрагим чуть приподнял бровь, удивлённый её словами. — Научиться играть на скрипке, госпожа? — спросил он с мягкой улыбкой, в которой не было ни насмешки, ни недоверия. Лишь искреннее удивление. Салиха кивнула, опустив взгляд, будто немного смутившись собственной откровенностью. — Мне очень понравилось как ты играешь. Я не знаю, смогла бы ли, но… я бы хотела попробовать. Ибрагим опустил скрипку, чуть наклонив голову. — Музыка приходит к тем, кто слышит её сердцем, а не руками. А у вас, госпожа, — он на секунду замолчал, — думаю, что сердце чуткое. Я уверен, что вы бы смогли. Салиха посмотрела на него. Их взгляды встретились и время будто замерло на мгновение. — Может быть… однажды, ты научишь меня? — спросила она тихо. Ибрагим чуть склонился в поклоне. — Если шехзаде позволит — с радостью. Салиха долго не решалась заговорить с братом. Но однажды, набравшись смелости, она вошла в покои шехзаде Сулеймана. Шехзаде Сулейман сидел за резным низким столиком в тени лёгкого полога, перелистывая страницы древнего трактата на арабском. Солнце скользило по мраморному полу, тихо и неспешно. Летний полдень лениво тянулся, и лишь щебет птиц да далёкий звон фонтана нарушали тишину. Двери тихо приоткрылись, и в покои заглянула юная Салиха. Ей было всего девять, но в манере держаться и походке уже чувствовалась царственная стать. На ней было лёгкое платье жемчужного цвета, волосы уложены в простую, но аккуратную причёску. Она неуверенно остановилась у порога. Сулейман, заметив её, тут же отложил книгу. Его лицо осветилось мягкой улыбкой. — Салиха… Почему ты стоишь там, как будто мы незнакомы? Подойди. Сестра медленно вошла, опустив взгляд. Она села у его ног на подушку, как велели приличия. — Я не хотела тревожить тебя, брат мой… — Когда ты обращаешься ко мне так, я уже чувствую, что у тебя есть просьба, — с теплом ответил он, изучая её лицо. — Что же у тебя на душе, маленькая султанша? Она закусила губу, затем, собравшись, выдохнула: — Я… слышала, как Ибрагим играл на скрипке… В один из вечеров, в галерее. Я остановилась, слушала… Мне показалось, будто его душа говорит через эти звуки. Сулейман слегка вскинул бровь и с интересом подался вперёд. — Говорит душа, говоришь? А не слишком ли высокие слова для такой юной госпожи? Салиха порозовела, но не отступила. Она подняла глаза. — Прости. Но я не знаю, как иначе сказать. Я стояла там, и у меня заболело внутри. Будто бы кто-то играл мелодию из моего сердца. Брат, я тоже хочу… Я хочу научиться этому. Позволь мне. Наступила тишина. Сулейман пристально смотрел на сестру, в глазах отражались уважение и задумчивость. Он встал, подошёл к ней и опустился на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. — Знаешь, когда я был в твоём возрасте, я тоже впервые услышал музыку, от которой сердце сжимается. Я тогда подумал — кто способен на такое волшебство? Это был Паргалы. Он мягко улыбнулся и положил руку ей на плечо: — Я горжусь тобой. Ты слушаешь не только разум, но и сердце. Это редкое качество. — Он поднялся. — Я поговорю с Ибрагимом. Пусть он станет твоим наставником, если согласится. Салиха вскочила, глаза её засияли. — Брат… — Только, — добавил он, строго, но с улыбкой, — не забрасывай науки и Коран. Музыка — прекрасна, но ум султанши должен быть остр как клинок. Салиха опустилась в земной поклон: — Обещаю, шехзаде. Сулейман подошёл к окну, заложив руки за спину. Его лицо было задумчивым, но мягким. — Когда-нибудь ты сыграешь для меня. И я хочу услышать ту самую мелодию, что растревожила твоё сердце. С того дня, как шехзаде Сулейман дал своё согласие, Ибрагим начал обучать юную госпожу Салиху игре на скрипке. Занятия проходили в тени садов, под шелест листвы и пение птиц, либо в тёплых покоях дворца, где воздух наполнялся звуками, таких не слышали в женской половине. Ибрагим сидел рядом, выправляя её осанку, направляя пальцы, поправляя движение локтя. — Не спешите, госпожа, — тихо говорил он, когда струна звучала резко. — Скрипка — она живая. Ей не приказывают. С ней нужно договариваться. Салиха кивала и сосредоточенно пыталась повторить. Она удивляла его. Несмотря на возраст, она быстро схватывала не только технику, но и суть, настроение, душу мелодии. Было в ней что-то особенное. Как будто её пальцы и душа уже знали, как извлекать нужные звуки, и нужно было только слегка направить. — Вы учились раньше? — однажды с улыбкой спросил он, наблюдая, как она ловко взяла пассаж, который обычно даётся лишь после месяцев практики. Салиха опустила глаза и покачала головой. — Нет, Ибрагим. Только слушала. Когда ты играл в галерее, я запоминала, как ты держал смычок, как тянул ноту. Он удивлённо посмотрел на неё. Дитя, запомнившее движения скрипача просто по взгляду? — Вы внимательны, госпожа, — тихо сказал он. — И очень способная. Это редкий дар. Она чуть улыбнулась, но ничего не ответила. Уверенность ей не шла, скромность украшала. Так прошли недели, затем месяцы. Ибрагим, не желая переступать черту приличий, держал дистанцию, но с каждым уроком чувствовал — девочка растёт. Не просто как султанша. Как человек. Музыка открывала в ней глубину, которой даже он не ожидал. Иногда она играла без него и из-за колонн доносились тихие, чуть неровные, но полные чувств мелодии. И каждый раз он останавливался и слушал. И думал: “Какая душа прячется в этой юной деве?” Салиха всегда с теплотой вспоминала тот день, когда впервые услышала, как из-под пальцев Ибрагима рождается музыка. Словно судьба сама вложила в её руки этот инструмент, но проводником к нему стал именно он — скромный, проницательный и добрый друг её брата. Скрипка вошла в её жизнь не как забава для молодой султанши, не как дань прихоти, она стала её утешением, отдушиной и голосом сердца. В те долгие часы одиночества, которые так часто посещали женщин дворца, Салиха тянулась к своей скрипке как к живому существу. Её руки, некогда неуверенные, теперь уверенно касались струн, а смычок скользил по ним с удивительной мягкостью. В каждом звуке, что она извлекала, жила её душа. — Какое чудо, — однажды прошептала она, касаясь глянцевого дерева. — Я не знаю, кем бы была без неё… и без тебя, Ибрагим. Он тогда лишь кивнул с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Ведь знал: всё, что он сделал — это лишь приоткрыл дверь. А Салиха сама вошла и нашла в этом мире звуков свою истинную природу. С тех пор скрипка сопровождала её всюду. В покоях, в саду, в одиночестве и даже в присутствии других она играла. Иногда для кого-то, чаще для себя. Мелодии рождались в её груди, отзвуками того, что она не решалась сказать словами. Грусть, радость, воспоминания о матери, о коротком браке, о детстве рядом с братом… всё находило отражение в звучании струн. И каждый раз, когда она брала скрипку в руки, в её сердце откликалось чувство — не только благодарности, но и тихой, глубокой привязанности. К тому, кто когда-то, не подозревая, дал ей не просто навык, а смысл, тихий внутренний дом, в котором можно было спрятаться от мира. Дворец Семендире, 1520 год. Эсме осторожно приоткрыла резную дверь и вошла в покои, опустив взгляд. — Бейхан Султан пришла к вам, госпожа, — произнесла она с уважением, слегка склонив голову. Салиха, сидевшая у окна с раскрытой книгой, подняла взгляд. На её лице отразилось искреннее удивление, сменившееся теплой улыбкой. Она аккуратно закрыла книгу, отложив её на подушку, и поднялась. — Проси, пусть войдёт, — мягко сказала она, проводя рукой по складкам своего платья. Эсме кивнула и исчезла за дверью, а Салиха сделала несколько шагов к середине комнаты, сердце её забилось чуть быстрее. И хотя между ними было немало различий, связь крови и общие воспоминания всегда связывали их крепче любых слов. Через мгновение двери вновь распахнулись, и в покои вошла Бейхан — величественная, как всегда, с лёгкой улыбкой на губах. За ней робко проскользнули дети, и Салиха, не скрывая радости, расправила плечи и шагнула навстречу сестре. Бейхан Султан шагнула ближе и, щёлкнув пальцами, подала знак служанке. Та вошла сзади, неся на вытянутых руках большой тюк дорогих тканей — шелка, парчи, тончайшего муслина, украшенного золотой вышивкой и камнями. — Салиха, — с улыбкой заговорила Бейхан, — я приказала привезти самые лучшие ткани из Бурсы и Дамаска. Одну парчу выбирала лично. Давай, сестра, выбирай какие тебе по душе. Хочу, чтобы ты шила себе новые платья. Ты слишком редко радуешь себя. Салиха подошла ближе, коснулась пальцами мягкой гладкой ткани с серебристым отливом, взгляд её задержался на бирюзовом шелке с тонкой золотой нитью. — Они восхитительны, Бейхан, — тихо сказала она. — Зачем ты тратишься? — Ах, глупенькая, — Бейхан засмеялась, — ты моя сестра. Я имею полное право баловать тебя. К тому же ты живёшь так уединённо… Надо хоть немного добавить ярких красок, а не только грусть в глазах, — добавила она, словно между строк. Салиха опустила взгляд, но уголки её губ дрогнули в тёплой, благодарной улыбке. Сёстры устроились на широком диване, устланном бархатными подушками. Перед ними, на низком столике из инкрустированного дерева, аккуратно разложили ткани: от светлых, почти прозрачных муслинов до тяжёлой имперской парчи с персидскими узорами. Комната наполнилась мягким шелестом материи и ароматом сандала и розовой воды. Бейхан взяла в руки кусок сиреневой ткани с тонкой вышивкой по краю и поднесла к плечу Салихи: — Представь, какой наряд можно сшить из этого. Цвет тебе к лицу, особенно при вечернем свете. Салиха сдержанно улыбнулась, но глаза её заблестели. — А ты всё так же видишь меня насквозь. Я как раз вчера думала, что у меня нет ни одного лёгкого платья для летних вечеров. — И будет. Ты только выбери, а я прикажу портным сшить всё в лучших мастерских. Не спорь, — добавила Бейхан, перехватив взгляд сестры. — Мне приятно делать для тебя что-то. Салиха, перебирая ткани, остановилась на нежно-золотом шёлке, гладком, как вода. — А это разве не слишком торжественно? Бейхан прищурилась: — Слишком торжественно для кого? Ты — дочь султана, Салиха. Ты имеешь право носить золото хоть каждый день. Обе засмеялись. Это был лёгкий, искренний смех, который так редко звучал в покоях Салихи. — Дай хоть иногда забыть, чья я дочь, — прошептала Салиха, но Бейхан, расслышав, только сжала её руку. — Я не позволю тебе забыть, кто ты. Но я также не позволю забыть, что ты — девушка. Красивая, умная и достойная быть счастливой. Салиха замолчала на миг, а затем тихо произнесла: — Как хорошо, что ты приехала, сестра. И они продолжили перебирать ткани, обсуждая фасоны, узоры и то, какой платок будет лучше к вырезу нового кафтана. В этих мирных разговорах не было политики, тревог или воспоминаний. Только тёплая сестринская близость, укрытая складками роскошного шёлка. Гевхерхан, стоявшая возле ширмы с развешанными тканями, всплеснула руками и с сияющими глазами посмотрела на мать. — Я тоже хочу себе ещё платьев! Пусть с золотыми нитками и жемчугами, как у Салихи! Бейхан, сидевшая на диване, слегка усмехнулась и взглянула на дочь с материнской нежностью. — Гевхерхан, милая моя, у тебя и так столько платьев, что в гардероб уже не помещаются. Каждое утро служанки не знают, что тебе подавать, ты всегда хочешь новое. — Но это будет особенное! — надула губки девочка, поправляя свой пояс. — Я выросла с тех пор, как мы шили прошлое платье! Салиха засмеялась, прикрывая рот изящной рукой. — О, ты уже отстаиваешь свое, как настоящая султанша. — Видишь, тётушка понимает! Я же султанша! — воскликнула Гевхерхан, торжествующе глядя на мать. Бейхан покачала головой, но сдаваться не собиралась. — Хорошо, одно новое платье. Но только если пообещаешь, что не забросишь те, что носишь всего по одному дню. — Обещаю! — быстро ответила девочка, подбегая к столу с тканями. — А вот это мне нравится! Салиха нежно провела рукой по шелку. — У тебя хороший вкус, Гевхерхан. Из этого получится замечательный наряд для принцессы. Девочка просияла, словно услышала самое прекрасное в мире. Бейхан же, наблюдая за ними, подумала, что, может быть, именно такие моменты и есть настоящее счастье — когда дочка счастлива, а сестра улыбается. Гевхерхан, прижимая к груди розовый отрез ткани, вдруг озорно прищурилась и, чуть склонив голову набок, тихо, но с заметной лукавинкой в голосе спросила: — Как думаете… Малкочоглу понравится мой новый наряд? Ткань замерла в её руках, а в комнате на секунду повисло молчание, прежде чем Бейхан с удивлением приподняла брови и обернулась к дочери. — А что это мы заговорили о Малкочоглу, а? — с лёгкой насмешкой спросила она, метнув взгляд на сестру. Салиха рассмеялась, изящно поправляя локон, выбившийся из-под вуали. — Видимо, наша султанша влюбилась в кое-кого, — поддразнила она, подмигнув племяннице. Гевхерхан вспыхнула, но не растерялась. Она гордо вскинула подбородок и сложила руки на груди. — А что? Он красивый. И не ворчит, как Искандер. А ещё он научил меня кататься на лошадке. Бейхан сдержанно улыбнулась, качая головой. — Похоже, нам нужно следить не только за платьями, но и за сердечками наших султанш, — с мягким укором проговорила она, нежно тронув нос дочери пальцем. — Если она в кого и влюбилась, — заметила Салиха, — то хочу подметить, у неё вкус как у настоящей султанши. Гевхерхан рассмеялась и, вскочив с подушек, закружилась по комнате с тканью в руках, как будто уже воображала себя в новом платье, которое точно заметит тот самый Малкочоглу. Её глаза горели, щёки вспыхнули румянцем, и, не скрывая волнения, она громко сказала: — Я хочу выйти за него замуж! Бейхан резко подняла голову от развёрнутого шелка. В её взгляде отразилось сначала изумление, потом лёгкая строгость. — Что ты сказала, Гевхерхан? Та не отступила. Наоборот, сделала шаг вперёд, сжимая ткань, как будто то было знамя её намерений. — Я сказала, что хочу выйти за Малкочоглу. Он смелый, добрый и красивый. И он улыбается мне, как никто другой. Салиха сдержала улыбку, глядя на племянницу, чья наивность смешалась с детской решимостью. Но взгляд Бейхан был серьёзным. Она отложила ткань в сторону, медленно выпрямилась и тихо проговорила: — Ты ещё ребёнок, Гевхерхан. Не подобает султанше с лёгкостью говорить о таких вещах. — Но я не шучу! — настаивала девочка. — Я знаю, что он хороший. Я вижу это. Я выйду за него, когда вырасту! Салиха мягко прикоснулась к руке племянницы. — Любовь султанши — это сложный путь. Особенно, если её сердце тянется к воину. Но твои чувства не стоит высмеивать, просто пока береги их. Пусть время всё расставит по местам. Бейхан вздохнула, взглянув на сестру с лёгкой тревогой. — Вот до чего доводят уроки верховой езды с Малкочоглу… Гевхерхан закусила губу, но не опустила глаза. В её детском сердце, быть может, и зарождалась первая невинная влюблённость. Мечта, такая же яркая, как ткани, лежащие перед ними. Бейхан откинулась на спинку дивана, поглаживая ладонью мягкий бархат платья, которое только что выбрала. Взгляд её скользнул к окну, за которым солнце начинало клониться к закату, и с лёгкой грустью в голосе она сказала: — Мы скоро уже поедем обратно в Скопье. Салиха подняла глаза от ткани, которую рассматривала. На мгновение её взгляд стал тише, будто в нём проскользнула тень сожаления. — Так скоро? — тихо произнесла она, словно надеялась, что это были просто слова, сказанные без определённой даты. Бейхан слегка улыбнулась, но в её глазах читалась забота. — Мы задержались и так дольше, чем планировали. Орхан должен заниматься, Гевхерхан тоже… Я не хочу, чтобы они забывались во дворцовых радостях. Скопье ждёт нас. А ты, сестра моя, ты ведь останешься здесь? Салиха кивнула, но не сразу нашла, что сказать. Мысль о пустом дворе, где больше не будет звонкого смеха Гевхерхан, и голосов детей, обсуждающих лошадей и оружие, будто сдавила грудь. — Мне будет не хватать вас, — произнесла она наконец. — Особенно детей. Они наполнили этот двор радостью. — А ты? — вдруг спросила Бейхан, наклоняясь чуть ближе. — Ты сама, Салиха, наполнила его жизнью. Я давно не видела тебя такой. Ты смеёшься, улыбаешься… Всё изменилось. Салиха на мгновение отвела взгляд, но потом, мягко, с благодарностью посмотрела на сестру. — Возможно, мне тоже не стоило бы всё это так долго откладывать. Но всё приходит в своё время, не так ли? Бейхан кивнула, снова взглянув в окно. — Время… оно уходит быстрее, чем кажется. Но я верю, что оно ещё даст тебе всё, чего ты достойна. В этот момент в покои вбежала Гевхерхан с охапкой лент и воскликнула: — А я решила, что надену бирюзовое платье, когда поедем домой! А можно, чтобы Малкочоглу нас провожал? Бейхан закатила глаза, а Салиха улыбнулась, пряча смех за ладонью. Бейхан взяла Салиху за руку — нежно, почти матерински. Её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась твёрдость женщины, знавшей жизнь и боль утраты: — Салиха, душа моя… Не противься. Салиха подняла на неё глаза. В них сквозила печаль, но также внутренняя стойкость, выработанная годами одиночества. Она ничего не ответила, позволив сестре говорить дальше. — Подле Валиде и брата Повелителя тебе будет лучше, — продолжила Бейхан. — Ты — дочь династии. Твоё место там, где сердце государства. Где забота, защита, где ты под присмотром семьи, а не одна в этом далёком санджаке. Всё изменилось, Салиха. Ты больше не жена санджакбея. Ты молодая султанша, сестра султана… Тебе стоит уехать в Топкапы. Салиха опустила взгляд. Её пальцы слегка сжали край диванной подушки. Столько раз она слышала эти слова. Но в этот момент, сказанные Бейхан, они прозвучали особенно близко, особенно больно. — А если моё сердце не лежит туда? — тихо, почти шёпотом, произнесла она. Бейхан не сразу ответила. Она просто сидела рядом, продолжая держать её за руку. Затем с грустью, но твёрдо проговорила: — Сердце — капризная вещь, сестра моя. Оно тянется туда, где душа чувствует покой. Но жизнь султанши — не о покое. Это — долг, честь, кровь в венах империи. Ты нужна династии, нужна брату. Пусть хоть раз ты тоже позволишь себя защитить. Салиха кивнула, но не дала ответа. Её взгляд скользнул к окну, туда, где уже клонился к закату вечер, и где-то за деревьями, может быть, всё ещё оставался силуэт всадника, неожиданно ставшего частью её тихой жизни. — Я боюсь, Бейхан. Боюсь, что брат как и отец… Выдаст меня замуж. — Голос её дрогнул, но не сломался. Слова Салихи повисли в воздухе, будто застыли между тяжёлых складок шёлка и золотых прожилок света, падающих из высоких окон. Она выдохнула еле слышно, опустив глаза, словно признавая не только страх, но и боль, что хранилась в ней годами. Бейхан Султан молча смотрела на сестру. Сердце её сжалось. Она помнила всё. Как Салиху, шестнадцатилетнюю, отдали замуж в другой край, к человеку, пусть и достойному, но чужому. Помнила, как быстро погас её свет. И как даже после его смерти она не вернулась. А осталась там, на краю империи. Вдалеке от всех. Бейхан наклонилась ближе, взяла лицо сестры в ладони, как мать — дочь, и сказала тихо, но уверенно: — Послушай меня. Ты уже не та девочка, которой когда-то не оставили выбора. Ты — султанша, сестра падишаха. У тебя есть голос. И если ты не хочешь замуж, ты скажешь об этом и тебя услышат. Салиха слабо усмехнулась: — Услышат? Мы, женщины династии, всегда на что-то надеемся. Но в конце концов нас просто обручают. И уводят. — Нет, — твёрдо сказала Бейхан. — Ты не одна. Я скажу Повелителю. Ты скажешь. И Валиде… она тоже не та, что была при отце. Все мы изменились. Ты ведь прекрасно знаешь нашего брата. Сулейман не такой. На глаза Салихи навернулись слёзы. Она не заплакала — просто глубоко вдохнула, позволяя себе первый вдох надежды. Бейхан мягко погладила руку сестры и, встав, поправила лёгкую вуаль, спадавшую с плеч. Её голос был тёплым, но в нём чувствовалась усталость. — Ладно, душа моя… Ты отдыхай, Салиха. Мы с детьми пойдём к себе в покои. Уже стемнело. Салиха поднялась следом, провожая их до выхода. Она крепко обняла племянницу и Орхана, нежно коснулась губами их лбов. Гевхерхан шепнула: — Обещай, что завтра мы снова пойдём кататься. — Обещаю, султанша, — с улыбкой ответила Салиха. Бейхан посмотрела на сестру проницательно, словно хотела сказать ещё что-то, но передумала. Она лишь кивнула и увела детей прочь, а Салиха осталась в покоях, наедине с тишиной и мыслями, что начали медленно оживать в её сердце. Салиха осталась одна. Тишина вновь окутала покои, нарушаемая лишь приглушённым пением птиц за окнами. Она неспешно подошла к своему углу, где на небольшом, изящно вырезанном столике лежал бархатный футляр. Руками, всё ещё теплыми от прощания с племянниками, она осторожно открыла его. Там, словно ожидая прикосновения, лежала её скрипка — гладкая, отполированная, с тонким запахом старого дерева. Салиха провела пальцами по грифу, будто приветствуя старого друга. Сердце её было неспокойным — встреча с Бейхан, разговор о Топкапы, страх перед будущим… Всё это переплеталось внутри неё. Она взяла смычок, провела по струнам, и в комнате сразу же зазвучал едва уловимый, дрожащий тон. Он затих так же быстро, как родился. Скрипка всё ещё лежала в её руках, когда она медленно подошла к высоким, распахнутым дверям балкона. За пределами покоев царило тёмное небо, на котором красовались звёзды. Салиха на мгновение остановилась, вглядываясь в эту бесконечную даль. Теплый ветерок тронул тонкие занавеси, и они чуть дрогнули, словно кланяясь своей госпоже. Она вышла на балкон, ступая мягко, как будто боялась потревожить покой наступающего вечера. Скрипка уютно устроилась на её плече, как родная. Здесь, на этом балконе, среди аромата жасмина и звуков усыпляющего сада, Салиха часто находила покой. Это было её место. Здесь не было ни пышных слов, ни обязанностей, ни взглядов. Только небо, ветер и она со своей музыкой. Смычок коснулся струн, и над дворцом зазвучала мелодия. Её ноты были печальны, как недосказанное письмо. Они рождались из глубины души, где ещё жили обрывки детской мечты, отголоски любви к свободе и первые ростки чего-то нового, неосознанного. Возможно, чувства. Возможно, надежды. Возможно, просто желание быть услышанной. Музыка текла, и ветер подхватывал её, унося в вечернюю тишину. Внизу, где сад начинал укрываться тенями, один из стражников замер, услышав знакомый звук. Малкочоглу стоял, опершись на каменные перила своего балкона, откуда открывался вид на внутренний сад дворца. Вечерний воздух был свеж, напоён ароматом цветов, и в этом спокойствии он словно на мгновение забыл, что находится среди стен, где всё решают власть, долг и кровь. Внизу, прямо под ним, располагался балкон султанши Салихи. Он не знал, что именно потянуло его туда. Ведь минутой ранее он собирался спуститься во двор, проверить караул. Но вместо этого его шаги привели сюда. И вот теперь он стоял, словно околдованный, когда из распахнутых дверей покоев под ним зазвучала скрипка. Звук был чистым, глубоким, и, несмотря на свою печаль, нёс в себе необъяснимое тепло. Он узнал этот звук. Эта музыка уже не раз касалась его души, будто тонкая нить связывала их. Он наклонился чуть вперёд, стараясь не выдать себя, и увидел силуэт. Салиха стояла, прижав скрипку к плечу, закрыв глаза. В этот миг в ней не было ничего от султанши — ни величия титула, ни отстранённой гордости, с которой он видел её раньше. Перед ним была просто женщина с сердцем, полным чувств, и с руками, что извлекали музыку, способную заставить замолчать даже шум войны. Малкочоглу не шелохнулся. Он не мог. Её музыка держала его крепче любых цепей. Он не мог отвести взгляда. Её тонкие пальцы двигались по струнам с лёгкостью и грацией, которой мог бы позавидовать любой мастер. Свет фонаря мягко падал на её лицо, освещая нежную кожу, высокие скулы, и слегка приподнятые брови. Золотистые вьющиеся пряди спадали с плеч, чуть дрожа от каждого её движения, и отражали отблески света, будто тончайшие нити солнца. Она была другой. Ни капли надменности, ни капли притворства. Лишь спокойствие, нежность и какая-то затаённая тоска в каждом звуке её скрипки. Малкочоглу не мог объяснить, почему в этот миг всё, что он знал о себе — о своём долге, о войнах, о крови, которую проливал, вдруг стало казаться далёким и неважным. Он смотрел на неё и в груди росло чувство, которому он не хотел давать имя. Салиха, не замечая взгляда с высоты, играла. И если бы она подняла голову, то увидела бы мужчину, в глазах которого за один вечер разгорелся внутренний огонь. Осторожный, сдержанный, но неугасимый. Малкочоглу никогда не испытывал такого. Он знал, что такое страсть — быстрая, хищная, плотская. Знал, что такое привязанность — к братству, к армии, к тем, с кем делил холодные ночи и горячие сражения. Он знал долг, преданность, кровь и сталь. Но то, что происходило с ним сейчас… это было иным. Он стоял, сжав перила балкона, с затаённым дыханием, боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть эту тихую, почти волшебную сцену. Словно всё вокруг стихло, даже ветер затаил дыхание, слушая, как скрипка под её пальцами роняет звук за звуком прямо ему в сердце. Малкочоглу чувствовал, как что-то в нём меняется. Это не было увлечением, не было желанием. Это было — притяжение. Глубокое, непреодолимое. Её мягкий взгляд, её одинокая музыка, её неподдельная грусть — всё это врезалось в его память острее клинка. Он подумал: “Что ты со мной делаешь, Салиха Султан…” Он, привыкший держать чувства под замком, вдруг ощутил, что не всё подвластно его воле. И впервые за долгое время Малкочоглу не знал, чего боится больше — потерять её или позволить себе приблизиться. Салиха опустила смычок, и последние дрожащие ноты её скрипки затихли в вечернем воздухе, как будто растворившись в алом закате над садами. Её пальцы замерли на струнах, а глаза всё ещё были устремлены вдаль. Тишина, что последовала за музыкой, была особенной. Не глухой, не пустой — наоборот, наполненной. Её дыхание было ровным, но в груди странно щемило. Будто в этих нотах она выпустила на волю нечто глубоко спрятанное — боль, тоску, воспоминание. Или, может быть надежду. Салиха провела пальцами по корпусу скрипки, словно прощаясь, и сдержанно улыбнулась. Ей казалось, что кто-то смотрит. Она не знала кто, но тонко и остро чувствовала это. Чужой взгляд будто мягко касался её плеч. Не опасность… нет. Что-то иное. Когда Салиха подняла взгляд к балкону этажом выше, то вдруг остановилась. Сердце на миг замерло. Там, в отсвете мерцающих звезд, стоял он. Малкочоглу Бали-бей. Он не двигался. Лишь опирался на перила, глядя вниз с тем самым пристальным, глубоким взглядом, от которого у неё по коже пробежал едва уловимый холодок. Он смотрел не просто на неё. Он смотрел в неё, как будто слышал каждую ноту, как будто она только что сыграла нечто, что тронуло его больше любого слова. Их взгляды встретились. Несколько долгих секунд тишины. Никаких поклонов, приветствий, слов. Лишь тёплый вечер, запах цветов и этот странный, плотный воздух между ними. Салиха не знала, что сказать. В горле пересохло. Она крепче прижала скрипку к себе, будто ища в ней опору. Малкочоглу медленно выпрямился, будто собирался что-то сказать или уйти… но не сделал ни того, ни другого. Просто чуть склонил голову, почти незаметно, будто признавая её мастерство. Или, может быть, что-то большее. Салиха сдержанно кивнула в ответ. На её губах появилась почти неуловимая улыбка, и, не говоря ни слова, она скрылась за занавесью своих покоев. А Малкочоглу всё стоял, глядя туда, где только что звучала музыка. В груди у него странно покалывало. Он прошептал почти беззвучно: — Салиха… Салиха поспешно вошла в свои покои, тихо притворив за собой дверь. Она остановилась на полпути к дивану, и в тот же миг её рука инстинктивно поднялась к груди. Сердце билось быстро, тяжело, будто хотело вырваться наружу. Она сделала глубокий вдох, но он не помог. Напротив — в груди всё сжалось, как от тоски или волнения. Неужели это от его взгляда? От того, как он смотрел, не отводя глаз, будто знал её мысли, её тревоги, её музыку? Салиха опустилась на мягкое сиденье у окна. Скрипка всё ещё была в её руках. Она провела пальцами по струнам, но не сыграла ни одной ноты. Мысли путались, дыхание сбивалось. — Госпожа? — робко вошла Эсме с кувшином лимонной воды, но Салиха лишь кивнула, не поднимая взгляда. Когда служанка вышла, Салиха прикрыла глаза, касаясь губ пальцами. Что с ней? Почему голос Малкочоглу звучал в голове, хотя он не произнёс ни слова? Почему теперь она слышала в тишине его голос, будто отголосок далёкого чувства, которое не должно было родиться, но всё же проклюнулось в её груди. Она снова приложила руку к сердцу. Оно всё ещё стучало, и, казалось, уже не только для неё.