Искусство видеть отражение

Несколько месяцев их странного, медленного танца сближения превратились в самый долгожданный ритуал. Они ходили друг к другу «на ужин», и эти вечера давно перестали быть просто гастрономическими событиями. В доме Ганнибала они слушали оперу на виниле, и Уилл, развалившись в кресле и закрыв глаза, ворчал, что не понимает ни слова, но ему нравилось, как могучие голоса наполняют высокие потолки, создавая ощущение собора. Ганнибал в такие минуты смотрел на него не отрываясь, с такой тихой, бездонной нежностью, что Уиллу хотелось спрятаться, но вместо этого он лишь краснел и глубже усаживался в кресло. В доме Уилла царил другой звуковой ландшафт. Ганнибал ставил старые, потрескавшиеся джазовые пластинки, и они танцевали посреди гостиной, раздвинув в стороны стопки книг и папки с делами. Собаки, свернувшись калачиком на своих лежанках, наблюдали за ними с философским недоумением, периодически вздыхая. Уилл, обычно такой неуклюжий в своих движениях, в объятиях Ганнибала двигался удивительно плавно, позволяя вести себя, полностью отдаваясь на волю твердой руки на своей пояснице и теплу, исходящему от другого тела. Они много говорили — обо всем и ни о чем. Спорили о книгах, смеялись над абсурдными студенческими работами, молчали, наблюдая, как тени от огня в камине танцуют на стенах. Это была та самая нормальность, покой, в которых Уилл так отчаянно нуждался, и та самая глубокая, интимная связь, которую Ганнибал, сам того не ожидая, так жаждал обрести. И вот настала одна из таких пятниц. Завтра не нужно было никуда ехать, не нужно было думать о делах, трупах или психопатах. Ганнибал привез бутылку хрустально-прозрачного рислинга, обещая, что он идеально подойдет к рыбе. К его приятному удивлению, Уилл встретил его на пороге с полотенцем через плечо и запахом чеснока и тимьяна, исходящим из кухни. Он приготовил все сам — речную форель в травах с хрустящими молодыми овощами с собственного огорода. Сытые и довольные собаки растянулись на ковре, их бока ритмично вздымались во сне. Мужчины сидели за столом, допивая вино. Легкая, комфортная усталость, смешанная с винной теплотой, окутала Уилла. Он откинулся на спинку стула, наблюдая, как пламя свечи отражается в темных глазах Ганнибала. Разговор тек неспешно, как речка в летний день. Вспомнили свою первую встречу, нелепого Кларка Ингрэма, собак, которые тогда облаяли Ганнибала. Потом речь зашла о чем-то более отвлеченном, и Ганнибал, с присущей ему склонностью к медицинским деталям, как-то упомянул о культурных особенностях. Тишина была комфортной, наполненной лишь потрескиванием поленьев в камине и ровным дыханием спящих собак. Уилл отхлебнул вина, наслаждаясь редким чувством покоя. Ганнибал наблюдал за ним через пламя свечи, его взгляд был теплым и сосредоточенным. — Кстати, возвращаясь к нашему недавнему спору об эстетике, — начал Ганнибал, слегка покачивая бокалом. Его тон был легким, игривым. — Помнишь наш диспут о культурных ритуалах? В частности, об обрезании? Уилл фыркнул, откладывая вилку. На его губах играла улыбка. — Как же забыть. — Я сих пор нахожу твою аналогию до невозможности очаровательной, — парировал Ганнибал. — И по-своему безумно практичной. Однако, должен признать, твой аргумент о регулярной гигиене заставил меня задуматься. — Неужели великий доктор Лектер признал правоту моего простонародного подхода? — поддел его Уилл, поднимая бровь. — Я признал его жизнеспособность, — уточнил Ганнибал с достоинством. — Но мой внутренний эстет продолжает настаивать, что в минимализме есть своя утонченность. Вопрос, мой дорогой Уилл, остается открытым. — Ну, если вопрос открыт, — Уилл откинулся на спинку стула, оценивающе глядя на Ганнибала, — то, может, ты все-таки определишься, к какому лагерю себя относишь? Ганнибал сделал вид, что глубоко задумался, склонив голову набок. — Как хирург и ценитель прекрасного, я вынужден констатировать, что безупречная форма и безупречное содержание для меня неразделимы. Поэтому мой вердикт таков: я — за безупречность. Вне зависимости от изначальной конфигурации. Они переглянулись, и по кухне разнесся их общий смех. Шутка была давней, интимной, и это делало ее еще слаще. Позже, стоя у раковины, Ганнибал с привычной грацией ополаскивал последние бокалы. Рукава его рубашки были засучены, обнажая сильные, загорелые предплечья. Уилл, вернувшись после того, как наполнил водой собачьи миски, замер у порога, наблюдая за ним. Лунный свет ложился на широкую спину Ганнибала, и Уилла снова охватило то самое теплое, настойчивое желание. Спина Ганнибала, обтянутая тонкой тканью дорогой рубашки, была широкой и мощной. Лопатки двигались под ней, когда он ополаскивал тарелку. Загорелая кожа на его сильных, обнаженных предплечьях блестела от капель воды. Уилл неосознанно прикусил собственную губу, чувствуя, как по его телу разливается теплое, тяжелое желание. Оно было острым и сладким, как тот рислинг. Он тихо подошел сзади, ступая босиком по прохладному полу, и вплотную прижался грудью к его спине. Его руки скользнули по мокрым предплечьям Ганнибала, ощущая под пальцами упругие мышцы и шелковистость кожи. — Может, посуда подождет? — прошептал Уилл ему в шею, губами касаясь его кожи. Он почувствовал, как тело под ним вздрогнуло. Ганнибал замер, его руки застыли в воде. Он повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах плескалось наслаждение, одобрение и та самая хищная нежность, которая сводила Уилла с ума. — Кто я такой, чтобы перечить хозяину дома? — его голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой. Уилл развернул его, прижал к краю раковины и впился в его губы поцелуем. Это был не нежный, исследовательский поцелуй, а голодный, требовательный, полный желания. Ганнибал ответил ему с той же страстью, его мокрые руки обхватили ягодицы Уилла через джинсы, сжимая их влажной, прохладной ладонью. Ткань мгновенно промокла, прилипая к коже, и это ощущение — влаги, силы его хватки, грубости денима — заставило Уилла глухо застонать. Они двинулись в гостиную, не размыкая сцепленных губ, их тела сталкивались с мебелью, сбивая дыхание, но не замедляя этого безумного, одержимого движения. Мир сузился до точки соприкосновения губ, рук, бедер. Они рухнули на диван в облаке пыли и старой кожи, и Ганнибал оказался сверху, своим весом пригвоздив Уилла к проседающим пружинам. Этот вес был не тяжестью, а освобождением. Уилл выгнулся навстречу, впиваясь пальцами в его плечи. Ганнибал покрывал его лицо, виски, веки долгими, влажными поцелуями, каждый из которых был и клятвой, и исследованием. Его губы скользили по линии челюсти к шее, выискивая пульсирующую точку у основания горла, и останавливались там, чувствуя под кожей бешеный ритм жизни Уилла. Но Уиллу было не до нежностей. Ему нужно было больше. Гораздо больше. Он укусил Ганнибала за нижнюю губу, заставив того вздрогнуть, и вцепился пальцами в его идеально уложенные волосы на затылке, слегка оттягивая его голову. — Не надо нежничать, — выдохнул Уилл, его голос был хриплым от желания. — Я не хрупкий. Я хочу тебя. Сейчас. Взгляд Ганнибала вспыхнул. Его терпение лопнуло. Он снова приник к его шее, но теперь его поцелуи стали жадными, властными. Он оставлял на коже Уилла отметины — красные засосы и легкие укусы, от которых по телу разливалось жгучее удовольствие. Его пальцы, ловкие и сильные, не расстегивали, а рвали пуговицы на рубашке Уилла, срывая ткань с плеч. Ремень отлетел в сторону с металлическим лязгом, молния джинсов была растянута одним резким движением. Грубая ткань вместе с боксерами сползла с бедер, обнажая горячую, упругую плоть, вздрагивающую от каждого прикосновения. Ладонь Ганнибала обхватила член Уилла, и тот резко вскинул голову, издав сдавленный стон. Его тело выгнулось дугой, полностью отдаваясь на волю этих уверенных, знающих пальцев. Большой палец Ганнибала провел по чувствительной головке, собирая выступившую влагу, и смазал ее, движения его руки стали ритмичными, гипнотическими — то ускоряясь до неистовства, то замедляясь до мучительной неги, сводя с ума. Уилл, постанывая, пытался отвечать тем же. Он срывал пуговицы с рубашки Ганнибала, сдирал ее с него, жаждал ощутить его кожу. Когда наконец ему это удалось, он запустил пальцы в темные волосы на его груди, сжимая, царапая ногтями. Их дыхание смешалось — горячее, прерывистое, хриплое. Грудь Уилла вздымалась, каждый мускул, каждый нерв пел гимн первобытной жажде. — Ты так прекрасен, — прошептал Ганнибал ему в губы, его собственное дыхание сбилось. — Когда ты теряешь контроль. Я люблю видеть тебя таким. — Тогда перестань говорить, — проворчал Уилл, его рука потянулась к пряжке ремня Ганнибала. Они сбросили с себя последние преграды в едином порыве. Их руки нашли друг друга в новом, еще более яростном ритме. Это уже не был поединок — это было слияние двух бурь, землетрясение, где не было победителя и побежденного, а было только всепоглощающее единение. Уилл не сводил с него глаз, тонул в бездне его взгляда, полного такого голода и обожания, что это было почти больно. Он чувствовал, как нарастает огненная волна внизу живота, сжимая все внутри. — Ганнибал… — его имя сорвалось с губ Уилла не как мольба, а как признание, как последний якорь перед падением в бездну. Он кончил с тихим, надрывным криком, впиваясь зубами в мускулистое плечо Ганнибала, оставляя на коже глубокий, синеющий след. Спазмы удовольствия выбили из-под ног землю, затуманив зрение белой пеленой. Когда последние спазмы наслаждения отступили, оставив после себя лишь приятную тяжесть в мышцах и легкую дрожь в коленях, Уилл не позволил себе погрузиться в истощенное забытье. Вместо этого он сделал глубокий, выравнивающий дыхание вдох, ощущая, как его легкие наполняются воздухом, пахнущим их кожей, сексом и свежим бельем. Он мягко, но настойчиво перекатился, поменяв их местами в шелковистом хаосе простыней. Теперь он оказался сверху, его тень накрыла Ганнибала, а лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, серебрил влажную кожу его спины. Он опустил руки на бедра Ганнибала, ощущая под ладонями горячую, упругую плоть, покрытую легкими, темными волосками. Его пальцы медленно скользнули вверх по внутренней поверхности бедер, разводя их в стороны с почти что церемониальной нежностью. Это был не грубый захват, а скорее утверждение нового ритма, принятие ведущей роли. Его большой палец провел по напряженной коже, чувствуя скрытую мощь, таящуюся в этих мышцах, и ощущая легкую дрожь, пробегающую по телу Ганнибала в ответ на его прикосновение. — Если бы мое тело могло подчиняться одной только силе воли, — прошептал Уилл, наклоняясь так, что его губы почти касались уха Ганнибала, а голос был низким и хриплым, — оно бы уже отозвалось на один лишь вид тебя вот так. Ради этого момента. Ради возможности войти в тебя. Его рука скользнула между их тел, и он провел ладонью по возбуждению Ганнибала, один раз, легко, почти мимоходом, ощущая, как тот резко вдыхает, а его тело на мгновение замирает. Затем Уилл потянулся к прикроватной тумбочке. Движение его было неторопливым, уверенным. Щелчок открывающейся крышки прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Он достал флакон, и тихий, едва уловимый звук жидкости в бутыльке стал прелюдией к тому, что должно было последовать. Воздух наполнился легким ароматом миндаля. Уилл согрел каплю масла в своих ладонях, его движения были ритуальными, словно он готовился не к физическому акту, а к таинству. Он вернул руку назад, к тому месту, где напряжение было наиболее ощутимо. Его пальцы, смазанные и теплые, нашли вход, окруженный напряженными мышцами. Первое прикосновение было просто намеком, круговым, успокаивающим движением, заставляющим Ганнибала сильнее вжать голову в подушку. Первый стон, тихий и сдавленный, сорвался с его губ, но он тут же подавил его, сомкнув челюсти. — Не надо, — тихо сказал Уилл, его палец продолжал свои неторопливые круги. — Не сдерживайся, я хочу слышать тебя. Все звуки, которые ты издаешь, принадлежат сейчас мне. И он начал медленное, неумолимое вторжение. Один палец, скользящий внутрь с бесконечным терпением и почти что благоговейной осторожностью. Он встречал мгновенное, рефлекторное сопротивление мышц, но оно тут же таяло под его настойчивым, но нежным напором, уступая место влажному, обжигающему жару. Уилл чувствовал каждой порой своей кожи, каждым нервным окончанием это пламя, пожиравшее Ганнибала изнутри — пыл возбуждения, потребности и абсолютного доверия, сплавленных воедино. Ведомый инстинктом и темным, интуитивным знанием тела Ганнибала, его палец нашел небольшую, упругую, набухшую от прилива крови простату, скрытую в бархатной, обжигающе горячей глубине. В тот миг, когда подушечка его пальца коснулась ее, все тело Ганнибала вздрогнуло, как от удара током. Глухой, сдавленный стон, больше похожий на стон агонии, чем на удовольствие, вырвался из его глотки. Его спина выгнулась, отрывая плечи от постели, а пальцы впились в простыни с такой силой, что шелк угрожающе хрустнул. Его член, лежавший на животе, болезненно подергивался, выдавая каплей прозрачной влаги ту мощь ощущений, что пронзали его. Именно в этот момент Уилл проявил свою удивительную, почти сверхъестественную чуткость. Он не усилил нажим, не продолжил свое «нападение» на уязвимый центр. Вместо этого его свободная рука, до этого лежавшая на бедре Ганнибала, пришла в движение. Она поднялась вверх по его телу с успокаивающей, плавной медлительностью. Сначала его ладонь легла на грудь Ганнибала, чуть левее центра, прямо над бешено колотящимся сердцем. Он чувствовал под своей кожей его учащенный, гулкий ритм, который можно было бы услышать во всей комнате. Его пальцы растянулись, охватывая ребра, ощущая мощь грудной клетки, поднимающейся и опускающейся в прерывистом, сбившемся дыхании. Это прикосновение было тяжелым, укорененным, словно говорящим: «Я здесь. Ты в безопасности. Я с тобой». Затем рука поползла ниже, через подрагивающий от напряжения живот. Его пальцы скользили по влажной коже, оставляя за собой следы нежности, стирая дрожь. Ладонь легла на плоский, твердый низ живота, и Уилл ощутил там пучок напряженных мышц, сжатых в тугой узел ожидания. Он начал выводить по нему медленные, широкие круги по часовой стрелке, снимая напряжение, как опытный массажист разминает зажатую мышцу. Его большой палец время от времени слегка надавливал на самую тугую точку, и каждый раз в ответ он чувствовал, как внутренние мышцы, все еще сжимающие его палец внутри, чуть ослабевали, отдаваясь этому внешнему утешению. Его рука не остановилась и там. Она двинулась дальше, по бедру Ганнибала, скользя по мускулистой, покрытой волосками коже. Он гладил внутреннюю поверхность бедра, ту самую, что была невероятно чувствительной, двигаясь от колена обратно к тазу, и каждый раз, когда его пальцы проходили близко к паху, тело Ганнибала отвечало новой, уже не такой резкой, а более глубокой судорогой. Все это время палец Уилла внутри оставался неподвижным, просто присутствуя, давая Ганнибалу привыкнуть к этому двойному вторжению — физическому и эмоциональному. Он не гладил простату, а лишь мягко упирался в нее, напоминая о своем присутствии, но не атакуя. Это был безмолвный диалог тел: внешние, успокаивающие поглаживания готовили почву для внутренней бури. И только когда дыхание Ганнибала стало чуть ровнее, а мышцы живота под его ладонью начали смягчаться, Уилл снова пришел в движение. Его палец внутри, все так же нежно, возобновил свои ласки. Но теперь это были не исследующие прикосновения, а целенаправленное, ритмичное поглаживание той самой чувствительной точки. Движения его руки снаружи и изнутри вошли в резонанс, создавая замкнутый круг наслаждения: круги на животе, поглаживания по бедру и неумолимые, размягчающие прикосновения внутри. Ганнибал больше не пытался сдерживаться. Его стоны стали громче, чище, лишенными контроля и наполненными лишь нарастающей, всепоглощающей волной удовольствия, которая поднималась из самых глубин его существа, направляемая уверенными, знающими руками Уилла. — Уилл… — его имя сорвалось с губ Ганнибала не как предупреждение или протест, а как сломленный, хриплый выдох, в котором смешались мольба, полное признание поражения и высшая, абсолютная форма доверия. В этом одном слове содержалась вся капитуляция его железной воли перед нахлынувшим ощущением. Увидев это, Уилл почувствовал, как по его телу разливается волна такой всепоглощающей нежности и безраздельной власти, что у него на мгновение потемнело в глазах и закружилась голова. Это была не власть тирана, а власть хранителя, получившего в свои руки самое сокровенное сокровище другого человека. Он не стал медлить, не дал этому хрупкому моменту рассыпаться. Его свободная рука, до этого лежавшая на бедре Ганнибала успокаивающим якорем, двинулась вверх и обхватила его член, сомкнувшись вокруг него в идеальном, влажном, знающем ритме. Теперь он работал двумя руками в унисон, создавая симфонию ощущений. Одна рука — снаружи, движущаяся вверх-вниз с неумолимой, гипнотической точностью, его ладонь скользила по разгоряченной коже, собирая влагу и жар. Другая — внутри, продолжающая свой неумолимый, блаженный танец, его пальцы были сосредоточены на чувствительной простате, нажимая, кружа, лаская с такой точностью, что казалось, он читает по нервным импульсам, как по азбуке Морзе. — Вот так, — прошептал Уилл, его губы коснулись мочки уха Ганнибала, а голос был низким, как гул подземного толчка. — Отдайся мне. Дай мне все. Ритм был гипнотическим, совершенным, выверенным до миллисекунды. Ганнибал был на самой грани, его тело трепетало, как лист на ветру, полностью отданное на волю Уилла. Каждый мускул был напряжен до предела, а затем расслаблялся в немом стоне. Его собственные, обычно такие сдержанные звуки, стали громче, протяжнее, теряя всякую членораздельность и превращаясь в чистый, животный, испепеляющий звук наслаждения, рвущийся из самой глубины его существа. — Кончай, — приказал Уилл, и в его голосе не было грубости или высокомерия, лишь обжигающая, требовательная нежность, полная одержимости и благоговения. — Кончай для меня. Я хочу это видеть прямо сейчас. Но он не остановился. Он продолжал движение рукой, мягко, но настойчиво, выжимая из Ганнибала последние капли наслаждения, «доя» его с терпением сборщика целебного нектара, пока каждое мышечное волокно не перестало биться в финальном спазме и не обмякло в полном, блаженном изнеможении. Только тогда он медленно, с едва слышным влажным звуком, извлек свои пальцы. Он не отстранился сразу, не нарушил мгновение. Его большой палец, все еще смазанный их общей влагой, нежно провел по раскрасневшемуся, чувствительному входу, слегка надавив, и это простое прикосновение заставило Ганнибала снова слабо вздрогнуть, его тело отозвалось на ласку даже в состоянии полного истощения. Затем пальцы Уилла скользнули еще ниже, коснувшись напряженной, теплой мошонки, легкое прикосновение, от которого по измученному телу Ганнибала пробежала последняя, едва заметная дрожь, финальный аккорд в этой симфонии чувств. — Божественно, — выдохнул Уилл, и в этом слове был весь его восторг, вся его одержимость. Он наклонился и прижался губами к влажной коже на шее Ганнибала, чуть ниже линии волос, оставляя долгий, почтительный поцелуй, в котором было больше благодарности, чем триумфа. — Ты идеален. Он позволил себе еще мгновение просто лежать, прижавшись к его боку, слушая, как бешеный ритм сердца под его щекой постепенно замедляется, приходя в норму. Затем, с практичной нежностью, Уилл дотянулся до пачки влажных салфеток, всегда аккуратно лежавших на тумбочке. Он бережно, с почти что медицинской тщательностью, вытер его живот, его бедра, следя за тем, чтобы ни одно движение не было резким, не причиняло дискомфорта. Затем он быстро привел в порядок и себя. Сделав это, он снова лег рядом, но уже по-другому — не как активный участник, а как утешитель, как партнер. Он повернулся на бок и прижался всем телом к Ганнибалу, лежавшему на спине с закрытыми глазами. Его рука легла ему на бок, и пальцы Уилла с удовольствием сжали мягкую кожу на его талии, чувствуя под ней расслабленные, утомленные мышцы. Он легонько, игриво ущипнул его за живот, вызвав у того едва слышный, недовольный вздох. — Такой сильный, — пробормотал Уилл, его губы коснулись грудной клетки Ганнибала, оставляя легкий, теплый поцелуй прямо над сердцем, которое теперь билось ровно и спокойно. — И такой мягкий сейчас. Он провел ладонью по его груди, ощущая под тонкой кожей ребра, и с наслаждением зарылся лицом в темно-седые, курчавые волосы, покрывавшие его грудную клетку. Глубоко вдохнув, он погрузился в знакомый, сложный запах — сандала, пота, секса и чего-то неуловимого, что было просто им, Ганнибалом. Это был запах дома, его единственного родного человека. — Никогда не отпускай меня, — тихо прошептал Уилл уже не в его грудь, а в пространство комнаты, но знал, что Ганнибал слышит. Тот не ответил словами. Его рука, до этого лежавшая неподвижно, медленно поднялась и легла на затылок Уилла, пальцы запутались в его темных кудрях. Это молчаливое прикосновение, тяжелое и полное обладания, значило больше любых клятв. Они лежали так, сплетенные воедино в тишине комнаты, где пахло любовью и полным принятием, и для Уилла в этот момент не существовало ничего, кроме тепла этого тела и тихого стука этого сердца, отбивающего ритм его собственного покоя.

***

Следующие несколько дней и ночей сплелись для Уилла в единое, плотное, немного сюрреалистичное полотно, вытканное из золотых нитей покоя и темного шелка страсти. Он практически жил в доме Ганнибала, и его собственный дом становился далеким, размытым воспоминанием. Их совместное существование обрело ритм, уютный и гипнотический. Утро начиналось не с резкого звонка будильника, а с запаха свежесваренного кофе и звуков, доносящихся с кухни. Уилл просыпался сам, что было для него в новинку, и лежал, прислушиваясь к мерным шагам Ганнибала внизу, к щелчку включенной плиты, к мелодичному звону фарфора. Спускаясь вниз, он заставал картину, от которой замирало сердце: на столе уже стояла чашка дымящегося черного кофа именно так, как он любил, а Ганнибал у плиты с невозмутимым видом дожаривал идеальный омлет или блинчик. — Я заметил, ты добавляешь в кофе две ложки сахара, но только если ночь была беспокойной, — как-то утром заметил Ганнибал, не глядя на него, переворачивая на сковороде омлет. — Сегодня — одна. Значит, спал хорошо. Уилл, потягиваясь, устроился на стуле. «Беспокойной» была каждая ночь, но беспокойством особого рода — насыщенным, истощающим и возрождающим. — Ты ведешь учет моим сахарным привычкам, доктор? — поинтересовался он, с наслаждением вдыхая аромат. — Я веду учет всего, что касается тебя, Уилл, — последовал спокойный ответ. — Это куда интереснее, чем любая криминальная хроника. Их завтраки были неспешными, заполненными тихими разговорами. Ганнибал мог рассуждать о влиянии барочной музыки на нейронные связи, а Уилл в ответ — делиться наблюдениями за повадками окуня в местной реке. Они находили странные точки соприкосновения, и каждая такая находка казалась маленьким открытием. Дни текли плавно. Уилл иногда уезжал на лекции, но почти всегда возвращался до заката. Однажды он застал Ганнибала в библиотеке, склонившегося над старинным фолиантом с анатомическими рисунками. — Леонардо да Винчи, — пояснил Ганнибал, проводя пальцем по изящному рисунку мышц человеческой руки. — Он видел красоту там, где другие видели лишь грех, прямо как и ты, мой дорогой Уилл. В изъянах разума. Вечера часто заканчивались в гостиной. Ганнибал включал патефон, и комната наполнялась хрипловатыми звуками старинного джаза или вальса. — Я не умею танцевать, — мрачно предупреждал Уилл в первый раз, стоя посреди комнаты, как на школьном выпускном. — Вся суть танца не в умении, а в том, чтобы позволить себя вести, — возразил Ганнибал, его рука уверенно легла на талию Уилла, а другая взяла его руку. — Доверься мне. И Уилл доверялся. Сначала неловко, зажато, но постепенно его тело начинало чувствовать едва заметный намек давления, легкое направление, и он двигался в такт, все ближе прижимаясь к Ганнибалу, закрывая глаза и погружаясь в музыку и тепло другого тела. О собаках и доме заботился Питер. Молодого человека выпустили из клиники под наблюдение — врачи сочли, что стабильная, знакомая обстановка и забота о животных пойдут ему на пользу. Уилл звонил ему каждый день. — С Уинстоном все в порядке? — спрашивал он, глядя в окно на идеально подстриженный газон Ганнибала. — Да, он сегодня даже немного побегал, — голос Питера звучал спокойнее, тверже. — И… я нашел еще одного котенка у сарая. Можно оставить? Уилл вздыхал. Его дом постепенно превращался в приют для всех потерянных душ, двуногих и четвероногих. «Да, конечно, оставляй», — соглашался он, и в груди шевелилось странное чувство — будто где-то далеко растет его собственный, альтернативный мир, полный простых забот.

***

Однажды вечером Уилл позволил себе лишнего. Виски, которое Ганнибал подал к десерту, оказалось на удивление коварным. Оно текло по жилам теплой волной, смывая последние островки напряженности, оставляя лишь легкое, пьянящее головокружение и навязчивое желание прикасаться к Ганнибалу, чувствовать его кожу под пальцами. В спальню они добрались уже затемно, около десяти, спотыкаясь о пороги и подавляя глупый, счастливый смех. Ганнибал был уже в постели, когда Уилл, скинув с себя одежду с непривычной для него небрежностью, повалился рядом. — Засыпай, Уилл, — мягко приказал Ганнибал, его голос был низким и убаюкивающим, как теплое молоко. Но Уилл, охваченный внезапным, игривым настроением, отверг приказ. Он взобрался на него сверху, усевшись на бедра, и принялся покрывать влажными, пьяными поцелуями его шею, щеки, уголки губ. Его движения были неуклюжими, но настойчивыми. — Доктор Лектер, вы сегодня такой предсказуемый, — проворчал он, его язык слегка заплетался. — Всегда такой правильный. Такой скучный. Ганнибал засмеялся — тихим, искренним смехом, который, Уилл это знал, был дорогой редкой монетой. В одно мгновение он ловко перевернул их, прижав Уилла к матрасу с такой легкостью, что у того захватило дух. Его руки, сильные и точные, мягко, но неотвратимо сжали запястья Уилла, прижимая их к шелковой подушке над его головой. — Я не скучный, я просто практичен, — прошептал Ганнибал, его губы были в сантиметре от губ Уилла. — Я предпочитаю откладывать десерт, чтобы насладиться им сполна. Он наклонился, чтобы вовлечь в долгий, глубокий поцелуй, который отнял у Уилла остатки дыхания и трезвости. Они еще немного повозились, смеясь и обмениваясь легкими, щекочущими укусами, но алкоголь и насыщенный день взяли свое. Вскоре они улеглись в привычной позе: Уилл прижался щекой к груди Ганнибала, под мерный, успокаивающий стук его сердца. В последнее время он спал так, как не спал годами, — без кошмаров, без привычного страха, что его собственный разум поглотит его. Он чувствовал себя в безопасности. Но этой ночью сон был недолгим. Что-то — может, скрип половицы, может, далекий звук машины, а может, внутренний тревожный сигнал, который никогда не отключался полностью, — выдернуло его из объятий Морфея. Он открыл глаза, дезориентированный. Комната была погружена в густую, бархатную тьму, непроглядную без уличных фонарей. Он провел ладонью по шелку простыни рядом с собой — место было пустым и уже холодным. «В туалете», — первая мысль была ленивой и сонной. Он полежал еще несколько минут, прислушиваясь к абсолютной тишине дома. Но безмолвие было слишком гнетущим, слишком полным. Оно давило на барабанные перепонки. Он потянулся к телефону на тумбочке. Яркий экран ослепил — 4:17 утра. Тихое, змеиное беспокойство начало подползать к сердцу. Он провел рукой по лицу, сгоняя остатки сна, и бесшумно поднялся. Прошел в ванную — она была пуста. Спустился вниз по мраморной лестнице, его босые ноги ступали по ледяному паркету. — Ганнибал? — его голос прозвучал невероятно громко в этой гробовой тишине. Никто не ответил. На кухне он щелкнул выключателем. Яркий свет болезненно ударил по глазам. Все было безупречно чисто, вылизано до блеска. Медные кастрюли висели на своих местах, столешница пустовала. Он машинально набрал стакан воды, но не пил, а просто смотрел на стену, пытаясь унять внезапно заколотившееся сердце. Это было непохоже на Ганнибала. Он всегда был предсказуем в своих ритуалах. Или Уилл просто недостаточно его знал? Может, он уходил и раньше, пока Уилл спал мертвым сном? Куда? Зачем? Абсурдные мысли об измене тут же отбросились — они были слишком мелкими, слишком банальными для человека масштаба Ганнибала Лектера. С леденящим душу предчувствием, тяжелым, как свинец, Уилл начал бродить по первому этажу. Его взгляд скользил по знакомым предметам — по картинам, по скульптурам, ища чего-то чужеродного. Проходя мимо неприметной двери в кладовую, он зацепился рукавом своего халата — а это был халат Ганнибала, шелковый, пахнущий им, сандалом и чем-то еще неуловимым — за дверную ручку. Отцепив ткань, он на мгновение задержался. Его пальцы сами собой сомкнулись на холодной металлической ручке. Всего пару недель назад они были здесь. Уилл, прищурившись, изучал полки с винами, пытаясь выбрать что-нибудь к ужину. — Это бургундское, пожалуй, будет слишком крепким для утки, — размышлял он вслух. Он не услышал бесшумных шагов сзади. Просто вдруг почувствовал тепло другого тела, прижавшегося к его спине. Сильные руки обхватили его талию, а губы коснулись чувствительной кожи на его шее, чуть ниже линии волос. Уилл вздрогнул от неожиданности, но тут же расслабился, откинув голову на сильное плечо Ганнибала. — Ты становишься настоящим ценителем, мой дорогой Уилл, — прошептал Ганнибал ему в ухо, его голос был бархатным и дразнящим. Его зубы слегка прикусили мочку уха, заставив Уилла вздохнуть. — Остановись, а то мы так и не выберемся отсюда, — пробормотал Уилл, но его руки сами потянулись назад, чтобы коснуться бедер Ганнибала. — А есть ли в этом что-то плохое? — Ганнибал провел ладонью по его животу, заставляя все внутри сжаться от предвкушения. — Мир может подождать. В той кладовой пахло дубом, пылью и дорогим вином. И это место казалось ему самым безопасным и интимным уголком во всем мире. Воспоминание исчезло так же резко, как и появилось. Теперь дверь казалась ему зловещей. Он толкнул ее. Внутренность кладовой ударила в нос знакомым запахом вина и старого дерева, но теперь к нему примешивалось нечто новое — слабый, но отчетливый металлический, химический запах, как в больничном коридоре. Стеллажи с бутылками, столешница, шкафы — все было на своих местах. И большой промышленный холодильник, где, как он знал, хранились те самые сосиски и прочие мясные деликатесы, которые Ганнибал так мастерски готовил. Уилл опустил взгляд, и его сердце пропустило удар. Он увидел его. Почти невидимый в полумраке, аккуратный контур. Щель. Люк, искусно вписанный в пол. Тот самый пол, где они стояли, обнявшись, всего несколько недель назад. Обойдя стойку, он нашел встроенную ручку. Сердце в груди забилось чаще, громко, как барабан, оглушая его. Он потянул на себя. Люк открылся беззвучно, на хорошо смазанных петлях, обнажив узкую бетонную лестницу, уходящую в абсолютную, звенящую темноту. Сделав глубокий, дрожащий вдох, Уилл спустился на несколько ступеней и нащупал на стене шершавую поверхность выключателя. Щелчок. Яркий, холодный свет люминесцентных ламп залил помещение, не оставив места для теней. Уилл замер на ступеньках, его мозг отказывался воспринимать и анализировать увиденное, выдавая лишь ошибку, белый шум. Это была не кладовая. Это была операционная или лаборатория патологоанатома. Стеллажи, уставленные инструментами — не кухонными ножами, а хирургическими: скальпели, пилы, зажимы, инструменты, назначения которых он не знал, но которые сверкали сталью и обещали страшную точность. Большой стол из нержавеющей стали, с желобками для стока и ремнями для фиксации. Холодильные камеры с матовыми дверцами, скрывающими свое содержимое. А в углу, за столом, стояла простая больничная кровать на колесиках. И на ней, под тонким одеялом, лежала женщина. Она была бледной, почти прозрачной, как восковая фигура. К ее руке была подключена капельница, и грудь едва заметно приподнималась в ритме ровного, искусственного сна. Она не проснулась от света и его прихода. Уилл спустился до конца, его ноги были ватными. Он машинально поправил на себе халат Ганнибала, как будто эта частичка его могла служить щитом от открывшейся реальности. Он подошел ближе, и дыхание перехватило, горло сжалось. Он узнал ее. Ее фотография месяцами не сходила со стенда в ФБР, с нее смотрели живые, умные глаза Мириам Ласс. Пропавшая несколько лет назад стажерка, протеже Джека Кроуфорда. Та самая, что работала по делу Чесапикского Потрошителя и считалась его последней, бесследно исчезнувшей жертвой. Она не была мертва — она была здесь. В подвале дома человека, в чьей постели он только что проснулся. — Твою мать… — выдохнул Уилл, и его голос прозвучал чужим, разбитым шепотом, затерявшимся в стерильной тишине подвала. — Уилл? Голос прозвучал прямо за его спиной, тихий, спокойный, абсолютно нормальный. Уилл резко обернулся, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Он не слышал ни шагов на лестнице, ни скрипа люка. Ганнибал стоял у подножия лестницы. Он был одет в темные, почти черные брюки и простую белую рубашку, расстегнутую на груди. В одной руке он держал черную нейлоновую сумку, довольно объемную. Из-за частично расстегнутой молнии виднелся край прозрачного пластикового комбинезона и что-то металлическое, отполированное до блеска. Его выражение лица было невозмутимым, лишь легкая, почти вежливая тень беспокойства скользнула в его глазах, как если бы он застал Уилла, роющегося не в том ящике его письменного стола. Уилл попытался проглотить ком в горле. Его взгляд метнулся с бледного, безжизненного лица Мириам на абсолютно спокойное, живое лицо Ганнибала. — Доброе утро, — прохрипел он, и это прозвучало так нелепо, что у него самого похолодело внутри. Ганнибал медленно, без резких движений, поставил сумку на бетонный пол. Его движения были плавными, осторожными, как будто он боялся спугнуть дикое, раненое животное, попавшее в капкан. — Ты не должен был этого видеть, — произнес он мягко, почти с сожалением. В его голосе не было ни гнева, ни паники, ни оправданий. Лишь констатация факта. Страшного, необратимого факта.