Искусство видеть отражение

За рулем своего старого Volvo, мерно покачивающегося на разбитой грунтовой дороге, Уилл чувствовал непривычное, почти чуждое ему спокойствие. Сквозь приоткрытое окно врывался прохладный вечерний воздух, пахнущий хвоей и влажной землей. Последние лучи заходящего солнца золотили верхушки сосен, а в голове, обычно занятой кошмарами и криминальными схемами, царила редкая, зыбкая тишина. Он не ехал домой — он ехал к нему. И это осознание согревало изнутри теплее, чем работающая печка. Набрав номер Питера, он услышал лишь пару гудков. — Питер? — голос Уилла прозвучал немного хрипло после долгого дня лекций. — Привет, Уилл, — послышался в ответ тихий, но уже гораздо более твердый и спокойный голос. На заднем фоне слышался ленивый лай собак и довольное мурлыканье. — Слушай, я сегодня, наверное, не вернусь, — Уилл погладил рукой руль, делая поворот на главную дорогу. — Не составит труда снова приглядеть за стаей? Миски на своих местах, новый мешок с кормом в кладовке, слева. — Без проблем, — Питер ответил сразу, и в его голосе слышалось даже что-то похожее на радость. — Уинстон сегодня прихрамывал — коготь немного облазил, я обработал антисептиком и забинтовал. И новая кошка, та трехцветная бродяжка, что ютилась у сарая, сегодня впервые подошла и поела из миски сама. Кажется, начинает доверять. Уилл не сдержал улыбки. В словах Питера сквозила неподдельная забота, обретенная цель. — Спасибо, Питер. Я твой должник. — Пустяки. Они мне нравятся. Они простые. И честные, — последовала небольшая пауза, наполненная тихими звуками домашнего уюта. — А ты… у тебя все в порядке? Вопрос был не данью вежливости. Питер, с его обостренным восприятием, чувствовал изменения в Уилле так же остро, как животное чувствует надвигающуюся грозу. — Да, — ответил Уилл с непривычной для себя искренностью. Он даже кивнул, словно Питер мог его видеть. — Все хорошо, даже больше. Как никогда. До завтра. Он положил телефон на пассажирское сиденье, рядом с потрепанной папкой с конспектами, и прибавил газу. Дом Ганнибала возник впереди, как мираж, — величественный, отстраненный, освещенный последними алыми всполохами заката. Его строгие линии и высокие окна казались частью другого, более упорядоченного мира. Дверь открылась беззвучно, едва он поднялся на крыльцо, словно дом сам приглашал его внутрь. На пороге стоял Ганнибал. Он был без пиджака, в идеально сидящих темных брюках и рубашке из тончайшей ткани, расстегнутой на две верхние пуговицы. В его длинных пальцах был зажат бокал с темно-рубиновым вином, которое играло бликами в последних лучах солнца. — Я почувствовал твой запах за полмили, — губы Ганнибала тронула улыбка, а в темных глазах вспыхнули искорки тепла и откровенной игривости. Уилл не сомневался в этом. Иногда нос Ганнибал чувствовал немыслимое, так что не произнося ни слова, он сделал шаг вперед. Уилл обвил руками шею Ганнибала, вжался в него всем телом и притянул к себе, найдя его губы долгим, глубоким, жаждущим поцелуем. В этом поцелуе был и голод долгого дня разлуки, и немой вопрос, и стопроцентный ответ. Ганнибал ответил ему с той же страстью, одной рукой прижимая его к себе так, что костяшки пальцев впились в спину Уилла, а другой, не пролив ни капли, отставляя бокал на резную консоль у стены. Отступив назад, не разрывая поцелуя, он затащил Уилла в прохладную, сумрачную прихожую, и тяжелая дубовая дверь с глухим щелчком закрылась за ними, наглухо отсекая внешний мир. — Я помешал? — спросил Уилл, слегка запыхавшись, стягивая куртку и снимая с ног тяжелые ботинки. — Ты — единственный, кто имеет право мне мешать, — отозвался Ганнибал, его взгляд скользнул по Уиллу с обжигающей, собственнической нежностью. — Завтра у тебя нет лекций, я видел в твоем расписании. А у меня первый прием только к одиннадцати. У нас есть время. Много времени. — Чем займемся? — Уилл последовал за ним в просторную, сияющую медью и темным деревом кухню, где на массивном дубовом столе уже были разложены свежие, словно только что с грядки и из воды, овощи и зелень. — Покажем изысканному миру, что даже кажущаяся простота может стать высшим искусством, если к ней приложить правильные руки, — Ганнибал протянул Уиллу небольшой пучок свежего розмарина. Его острые, смолистые иголки щекотали ладонь. Уилл взял веточку, провел ею по внутренней стороне своего запястья, словно наносил парфюм, а затем медленно, с легкой ухмылкой, поднес к носу Ганнибала. — Пахнет летом, свободой и тобой. Они готовили вместе. Вернее, Ганнибал творил у плиты, а Уилл ему «помогал» — то есть обнимал сзади, целовал в основание шеи, где пульсировала жилка, воровал со стола ломтики вяленого мяса и кусочки сыра, за что получал легкие, щелкающие шлепки по пальцам и низкий, грудной, искренний смех Ганнибала. Это была их игра — немой, тактильный ритуал, в котором каждое прикосновение, каждый взгляд значили куда больше слов. За ужином — идеальной пастой с морепродуктами, тающими во рту, — они говорили обо всем и ни о чем. Смеялись над абсурдностью студенческих вопросов, спорили о тонкостях прочитанных книг, флиртовали продолжительными взглядами из-под ресниц и двусмысленными фразами, наливая друг другу вино из одного и того же тяжелого графина. Слова текли легко и непринужденно, как и вино. Уилл ловил себя на мысли, что никогда еще он не чувствовал себя так… нормально. Принятым. Понятым. Таким, какой он есть, без необходимости носить маски. — Душ? — предложил Ганнибал, когда последняя вилка была убрана в шкаф. — Пойдешь со мной, — без тени сомнения ответил Уилл. В просторной, залитой мягким светом душевой кабине с позолоченными смесителями и матовыми стеклянными стенками густой, горячий пар быстро заполнил пространство, скрывая очертания их тел. Они стояли под упругими струями почти обжигающе горячей воды, и Ганнибал намыливал руки куском дорогого, терпко пахнущего сандалом и пачули мыла, чтобы смыть с Уилла всю пыль и усталость прошедшего дня. Его движения были медленными, почти ритуальными, полными невысказанного благоговения. Он омывал его плечи, спину, грудную клетку, касаясь каждого шрама, каждой родинки, как будто читал священный текст. Уилл, в свою очередь, водил намыленными ладонями по его сильным, рельефным рукам, по широкой груди, покрытой темными волосами, смывая с него маску безупречного и невозмутимого доктора Лектера, обнажая просто мужчину. Своего мужчину. Затем Ганнибал мягко, но неумолимо развернул его и прижал грудью к прохладной, запотевшей стеклянной двери. Пар окутывал их плотным облаком, делая очертания тел размытыми, нереальными, как в дурном сне или самом сладком видении. Его ладонь легла на шею Уилла, пальцы вжались в мокрые волосы у затылка, заставляя того запрокинуть голову. — Никуда не спеши, — прошептал Ганнибал ему в самое ухо, губами касаясь мочки, и его влажная, сильная рука скользнула вниз по скользкому животу Уилла, уверенно обхватывая его член. Дыхание Ганнибала было горячим и ровным, контрастируя с прерывистыми вздохами Уилла. Уилл уткнулся лбом в холодное стекло, сдавленный стон застрял у него в горле. Его собственная рука вцепилась в мокрые волосы Ганнибала, не пытаясь оттащить, а лишь ища точку опоры в этом водовороте. Движения руки Ганнибала были мастерскими, гипнотическими — то нежные, почти до щемящей боли, то внезапно требовательные и властные, сводящие с ума. Сам Ганнибал прижимался к Уиллу, к его ягодицам, и ритмично, с низким, глухим стоном, двигался между его сжатых бедер. Трение горячей, мокрой кожи о кожу было почти невыносимым, грубым и вожделенным одновременно, оставляя на коже следы, похожие на тайные знаки. Это был не просто секс. Это было слияние, взаимное поглощение, пожирание. Они дышали в унисон, открытыми ртами, их сердца бились в одном бешеном, неистовом ритме, заглушая даже шум воды. Уилл повернулся к нему лицом, ничего не видя, кроме затуманенного, звериного взгляда Ганнибала, пристально изучавшего его лицо, будто фиксируя каждую гримасу наслаждения. Ничего не слышал, кроме их сдавленных стонов и шипящего звука льющейся воды. — Ганнибал… — это вырвалось у него хрипло, это было и предупреждением, и мольбой, и высшей формой признания. В этом имени заключалась вся их общая боль, вина и странная, извращенная нежность. Он кончил с тихим, сдавленным криком, его тело затрепетало и выгнулось в объятиях Ганнибала. Тот, почувствовав его спазмы, с глухим, победным стоном достиг своего пика, его собственное тело на мгновение окаменело в наивысшем напряжении, а затем обмякло, всей своей тяжестью прижимая Уилла к прохладному, запотевшему стеклу. Они стояли так еще несколько минут, тяжело дыша, пока вода ручьями стекала с них, смывая следы спермы. Потом молча, движениями, выверенными до автоматизма, вытерлись насухо огромными, пушистыми полотенцами и, не одеваясь, рухнули на покрытые дорогим бельем просторы кровати в спальне Ганнибала. Уилл прильнул к его спине, обняв за талию, прижался лицом к его лопаткам и почувствовал, как окончательно и бесповоротно тонет в этом новом, странном, пугающем и абсолютно правильном мире. Мире, где единственный закон и единственная истина заключались в ритме сердца человека, чьи удары звучали в такт собственному сердцу.

***

Сознание возвращалось к Уиллу медленно, как густой, тягучий сироп. Он проснулся не от звука, а от отсутствия — от пустоты в пространстве кровати рядом с ним. Его ладонь медленно потянулась к простыне на месте Ганнибала, нащупав лишь прохладную, смятую шелковистость и едва уловимую впадину, где недавно лежало его тело. Воздух в спальне был наполнен утренней прохладой и густым, дорогим ароматом его одеколона, смешанным с запахом его собственной кожи. Открыв глаза, Уилл увидел его. Ганнибал стоял перед высоким зеркалом в гардеробной, залитый мягким, рассеянным светом, что лился из окна и окутывал его силуэт золотистым ореолом. Он был уже почти облачен в свою дневную броню — идеально отутюженные брюки со стрелками, белоснежную рубашку с перламутровыми пуговицами, темный жилет, обтягивающий его торс. В его длинных, умелых пальцах изящно извивался шелковый галстук темно-красного цвета. Его движения были безошибочными, выверенными до миллиметра — плавный перехлест, аккуратное затягивание, рождение безупречного узла. Он ловил свое отражение в глубине зеркала, и его лицо было спокойным, сосредоточенным, абсолютно непроницаемым — лицом филигранного ювелира, вставляющего последний алмаз в оправу, или палача, проверяющего остроту лезвия. Уилл не шевелился, затаив дыхание, наблюдая за этим частным, интимным ритуалом. В этом человеке, превращавшемся в респектабельного доктора Лектера, не было ни единой трещины, ни намека на того, чье присутствие ощущалось в доме как тень огромного, спящего хищника. Это был самый совершенный и самый пугающий спектакль из всех, что Уиллу доводилось видеть. Наконец, он сбросил с себя тяжелое одеяло и встал. Босые ноги бесшумно утонули в густом ворсе персидского ковра. Он подошел сзади, скользнул ладонями по мощным, скрытым под тонкой тканью плечам, ощутил под пальцами живое, теплое напряжение мышц. Прижался губами к коже у самого уголка его губ, туда, где прятались едва заметные, соблазнительные морщинки. Ганнибал не вздрогнул. Лишь его взгляд в зеркале смягчился, стал глубже, в уголках глаз собрались лучики крошечных морщинок. — Ты разбудил меня, уходя, — прошептал Уилл ему в шею, его голос был хриплым от сна. — Мне стало холодно. — Ты спал с такой безмятежностью, что я не посмел нарушить твой покой, — голос Ганнибала был низким, бархатным, предназначенным только для него, звучащим как контрабас в тишине собора. Уилл заметил темный пиджак из шерсти, висевший на резной вешалке у зеркала. Он снял его, ощутив в руках вес и качество ткани. — Дай я. Он помог Ганнибалу надеть пиджак, его пальцы поправили воротник, смахнули невидимую соринку с плеча, легли на лацканы. Его движения замедлились, стали почтительными, почти ритуальными. Пальцы поднялись к лицу Ганнибала, большой палец провел по высокой, резко очерченной скуле, и Уилл поймал его взгляд в зеркале — темный, бездонный, пожирающий. — Ты сегодня особенно невыносимо прекрасен, доктор Лектер, — произнес Уилл, и в его голосе не было и тени насмешки, лишь констатация непреложного факта, смешанного с благоговейным трепетом. Ганнибал медленно развернулся к нему, поймал его руку и прижал ладонь к своим губам. Его поцелуй был обжигающе горячим и влажным. — Это потому, что на меня смотрит твое отражение, Уилл. Оно меняет всю оптику восприятия, освещает все под другим углом. Они постояли так еще мгновение, дыша в унисон, затем Ганнибал мягко освободил свою руку. — Завтрак и обед в холодильнике, все подписано. Я вернусь к пяти. Вместе решим, что будем есть на ужин. Уилл снова обвил его шею руками, притянул к себе, вжался в него всем телом, чувствуя, как червь тоски уже точит его изнутри. — Только не опоздай. — Пунктуальность — вежливость королей, — Ганнибал прижался последним, прощальным поцелуем к его виску и вышел из спальни. Его твердые, уверенные шаги затихли на мраморной лестнице, а вскоре со стороны гаража донесся сдержанный, могущественный рокот заведенного двигателя Bentley. Уилл еще долго стоял посреди комнаты, слушая, как нарастает звенящая, давящая тишина. Потом, с тяжелым вздохом, отправился в душ. Струи почти кипящей воды смыли с кожи остатки сна и сладкий, терпкий запах Ганнибала, но не смогли смыть ощущение его всепроникающего присутствия, его воли, витавшей в воздухе. Одевшись в свои, вчерашние, но уже вычищенные и аккуратно сложенные на стуле вещи — он все же нашел их, — Уилл спустился на кухню. Он обнаружил в огромном холодильнике аккуратные стеклянные контейнеры с его именем, выведенным изящным почерком. Разогрел на идеально чистой сковороде сосиски — те самые, с которых началась их первая утренняя трапеза, — и сделал пышный, воздушный омлет с сыром и травами. Ел он медленно, в одиночестве, за огромным дубовым столом, и каждый кусок казался ему наполненным скрытыми смыслами, намеками и воспоминаниями, каждое движение ножа и вилки — частью какого-то сложного, не до конца понятного ритуала. После еды он не спеша обошел комнаты, собирая раскиданные с вечера следы своего пребывания — книгу по криминалистике, оставленную на диване в библиотеке, свой потрепанный блокнот с каракулями и пометками на столе в кабинете. Каждая комната, каждый предмет говорили с ним на безупречном, сложном языке Ганнибала Лектера — безукоризненный порядок, дорогое искусство, скрытая, сдерживаемая сила. И тишина. Давящая, звенящая, почти физически ощутимая тишина, которую не нарушали даже тиканье напольных часов. И тогда ноги сами понесли его к той самой, неприметной двери в кладовую. Рука, чуть дрогнув, потянулась к бронзовой ручке. Он спустился вниз по узкой бетонной лестнице, щелкнул выключателем. Яркий, безжалостный свет люминесцентных ламп холодно залил стерильное бетонное помещение. Уилл замер на последней ступеньке, его мозг отказывался обрабатывать поступающую зрительную информацию, выдавая ошибку, как зациклившаяся программа. Пусто. Стеллажи с хирургическими инструментами, отполированными до зеркального блеска, стояли на своих местах. Хирургический стол из нержавеющей стали сиял стерильной, пугающей чистотой. Холодильники гудели своей монотонной песней, но кровати на колесиках не было. Никаких следов системы для капельниц, никаких свидетельств того, что здесь всего несколько часов назад находился живой, дышащий под действием препаратов человек. Мириам Ласс исчезла. Бесследно. Как будто ее и не было. Сердце Уилла гулко, как набат, ударило где-то в глубине груди, отдаваясь в висках. Он сделал неуверенный шаг вперед, потом еще один, медленно вращаясь на месте, его взгляд лихорадочно скользил по углам, по пустому пространству, как будто он мог найти ее спрятанной в тени. Холодная, липкая волна пота выступила у него на спине. Куда? Зачем? В этот самый момент, разрезая гробовую тишину подвала, в кармане его джинсов оглушительно взревел и завибрировал телефон. Уилл вздрогнул так, что чуть не упал, сердце прыгнуло в самое горло, перехватывая дыхание. Он с трудом вытащил аппарат. На экране, ярким, ядовитым пятном, горело имя: ДЖЕК КРОУФОРД. Он сглотнул ком, подкативший к горлу, и с дрожащими пальцами поднес трубку к уху. — Джек? — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым шепотом. — Грэм! — Оглушительный, животный рев обрушился на него, полный такой чистой, неконтролируемой ярости и боли, что Уилл инстинктивно отдернул телефон от уха. — Я хочу, чтобы ты бросил все дела и приехал ко мне, твою мать. — Джек, что случилось? — Уилл попытался вставить слово, его разум лихорадочно соображал, пытаясь найти хоть какую-то логическую связь между пустым подвалом и истерикой Джека. — Успокойся, говори… — Что случилось? Случилось то, что Потрошитель перенес свою сатанинскую игру на мой порог. Ледяная рука сжала внутренности Уилла, сковала дыхание. Он уже почти не слышал дальнейшие, бессвязные вопли Джека, полные мата и отчаяния. Он уже бежал наверх, по спиральной лестнице, выскакивал из дома, не замечая ничего вокруг, не чувствуя под ногами земли. Он влетел в свою машину, завел ее с пол-оборота и рванул к дому Джека, сердце бешено колотилось, в ушах стоял оглушительный, непрекращающийся звон. Машину он бросил чуть ли не на идеально подстриженном газоне перед аккуратным, ничем не примечательным домом Джека. Там уже стояли черные машины ФБР без опознавательных знаков, мигали тусклые синие огни. Сам Джек, багровый, с вздувшимися на шее венами, метался по лужайке, как раненый бык, его хриплые, разъяренные крики разносились по всей тихой, спальной улице. И тогда Уилл увидел это. Его взгляд наткнулся на предмет, и сознание на мгновение отказалось его признавать, отторгая увиденное как невозможное. На идеально выкрашенной белоснежной входной двери, на уровне глаз, был прикреплен… объект. Сначала мозг отказывался складывать картинку в целое. Это была человеческая рука, отрубленная чуть выше запястья. Кожа была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, с синеватым мраморным отливом. Пальцы, ухоженные, с аккуратными ногтями, были изящно сложены и стиснуты, а в них был зажат современный смартфон. Но самое жуткое было не это. Самое жуткое было в том, как она была преподнесена. Это не было актом хаотичного насилия, это была демонстрация, экспозиция. Срез был идеально ровным, чистым, почти хирургическим, без следов крови или рваных ран и она была безупречно чистой. Вымытой, почти сияющей в лучах утреннего солнца, как диковинный экспонат в музее или жуткий сувенир. Уилл медленно, как во сне, движимый не собственной волей, а какой-то посторонней силой, подошел ближе, не обращая внимания на орущего, мечущегося Джека. Его взгляд, затуманенный, прилип к светящемуся экрану телефона. Он был включен. На нем была открыта простая заметка, и на ослепительно белом фоне горели всего три строчки текста, набранные четким, беззаботным шрифтом: «Вот ты и нашел меня, Джек» Буквы казались насмешливыми, почти улыбающимися, дразнящими. Это была не просто угроза. Это было презрительное, унизительное, тотальное издевательство. Открытка, адресованная лично ему. От человека, который знал, что Джек Кроуфорд положил годы своей жизни, куски своей души на его поиски. Это был плевок в лицо. Высшая, изощреннейшая форма пытки. Уилл стоял, словно вкопанный в землю, не в силах пошевелиться, глядя на эту руку. Он узнал форму ногтей, крошечную, едва заметную родинку на указательном пальце, форму костяшек. Это была рука Мириам Ласс. Ганнибал не просто «обдумал» ее освобождение. Он сделал ее вечным напоминанием. Своей визитной карточкой. И своим самым изощренным, самым личным оскорблением, направленным в самое сердце человека, который осмелился на него охотиться. И он сделал это, пока Уилл спал в его постели, доверчиво прильнув к его спине. Пока помогал ему надеть пиджак, поправляя лацканы, пока целовал его в губы, чувствуя их тепло и обещание. Мир вокруг поплыл, закружился, потерял все очертания. Крики Джека, вой сирен, щелчки затворов камер криминалистов — все смешалось в оглушительный, бессмысленный гул. Уилл почувствовал, как спазм сжимает его желудок, по спине пробежали мурашки. Он отвернулся, согнулся пополам, упершись руками в колени, пытаясь вдохнуть воздух, который вдруг стал густым, как смола, и едким, как дым. Он думал, что понял правила их игры. Он думал, что обрел хоть какой-то контроль, какую-то власть над ситуацией и над ним. Но Ганнибал Лектер только что показал ему, насколько он был слеп, наивен и глуп. Игра только началась по-настоящему и ставки стали неизмеримо, немыслимо выше. Телефон в его руке снова завибрировал. Уилл медленно выпрямился, его пальцы сжали аппарат так, что костяшки побелели. Он не видел больше ни дома Джека, ни машин, ни орущей толпы. Он видел только одно — лицо человека, который целовал его сегодня утром. Его губы, бледные, сухие, шевельнулись беззвучно, а потом выдохнули в холодный утренний воздух всего два слова, полные леденящего ужаса, обманутого доверия и горького, ядовитого осознания: — Ганнибал… блядь.

***

Воздух в лаборатории был густым и тяжелым, пропитанным запахом смерти и металла. Уилл стоял, прислонившись к косяку двери, его лицо было бледным, а в глазах — та самая пустота, которая появлялась, когда его дар захватывал контроль над сознанием. Он только что закончил свой мысленный танец с убийцей, и теперь образы медленно отпускали его, оставляя последствие в виде тошноты и ледяного озноба. Джек Кроуфорд, массивный и непоколебимый, как утес, стоял рядом, его взгляд был прикован руке, которая лежала на кушетке. Но его мысли явно были далеко. Внезапно он повернулся к Уиллу, его взгляд выражал грусть и тоску. — Ласс, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала не привычная твердость, а что-то похожее на признание. — Мириам Ласс. Уилл медленно моргнул, возвращаясь в реальность. — Кто? — У меня была стажерка два года назад, — Джек провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость и что-то еще — сожаление? — Она была… особенной. Умной и смелой, прямо как ты. И тут пространство вокруг них поплыло, свет изменился, стал мягче, золотистее. Стеклянная стена лаборатории в Куантико исчезла, показывая стены кабинета Джека. За его дверью виднелось любопытное молодое лицо. Девушке было около тридцати, привлекательная, с умными, живыми глазами. Она была одета в поло стажера ФБР и хаки, ее поза выражала робкую уверенность. Джек, сидевший за своим столом и говоривший по телефону, резко бросил трубку. Его взгляд встретился с ее. Он жестким движением руки пригласил ее войти. Дверь открылась. — Ласс. Мириам. Проходите. Мирам вошла уверенно, держась прямо, ее четкие шаги гулко отдавались по гладкому линолеуму. Она приблизилась к столу. Джек жестом указал на кресло перед собой. Она села, сложив руки на коленях. — Доброе утро, агент Кроуфорд. — Прости, что отвлек тебя от занятий. — Ничего страшного. — Я не хочу заставлять тебя нервничать. — Я не нервничаю, мне любопытно. Джек откинулся на спинку кресла, изучая ее. — Твои кураторы сообщают, что ты находишься в десяти процентов лучших студентов. — Среди пяти, сэр. Уголок рта Джека дрогнул. — Тебе придется перестать поправлять меня, если хочешь работать со мной. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Ты написала мне письмо, когда поступила в академию. — Я была не уверена, получили ли вы его. Я никогда не получала ответа. — Я никогда не отвечаю. Шансы против любого стажера продолжить программу, — он позволил себе небольшую улыбку. — Рад видеть, что ты все еще здесь, — он заметил, как ее взгляд скользнул по его кабинету, оценивая, анализируя. — Наверняка я выгляжу двуличным вербовщиком, сукиным сыном. Мириам моргнула. Именно это она и думала. — Ты писала в своем письме, что хотела бы работать на меня в «Программе задержания особо опасных преступников». — Да, сэр. — Может появиться возможность, — он наклонился вперед, его голос стал тише. — Предполагаю, ты знакома с делом Чесапикского Потрошителя? — Да. — Потрошитель сейчас активен как никогда. Последние две жертвы были убиты всего за шесть дней. Будет еще одно новое тело, потом ничего на месяцы. — Говорят, он настоящий социопат. — Что скажешь ты? Мириам не моргнув глазом, ответила, ее голос был ровным и уверенным: — Я скажу, что они просто не знают, какую роль повесить на него. У него некоторые черты того, кого называют социопатом. Совершенно отсутствует чувство раскаяния или вины. Но остальные признаки будут отсутствовать: он не бродяга, у него нет истории правонарушений. Поймать его будет трудно. Джеку было приятно слышать это. Он правильно сделал, выделив именно ее. — Я хочу назначить тебя в рабочую группу по делу Чесапикского Потрошителя. Мириам на мгновение замерла, затем кивнула. — Я благодарна за такую возможность, агент Кроуфорд, но не могу не задаться вопросом… почему именно я? — У тебя стипендия криминалиста, шесть лет службы в правоохранительных органах. Ты доктор наук в области криминологии, у тебя степень психолога. А у меня нет достаточного количества свободных сотрудников, — он сделал паузу, его взгляд стал тяжелым, пронзительным. — Теперь я хочу твое полное внимание. — Да, сэр. И снова маятник сменился другой сценой. Теперь они стояли в другом месте — в гараже, подсобке, месте уединенном и жутком. В центре, на верстаке, лежало тело. Оно было ужасающе изуродовано. Каждый инструмент со стены, кажется, нашел свое место в его плоти. Мириам стояла рядом с Джеком, ее лицо было бледным, но решительным. Она изучала труп с холодным, клиническим вниманием. — Пока что здесь только ты и я, — тихо сказал Джек, его голос гулко отдавался в металлических стенах. — Когда массовые расследования оказываются почти бесплодными, они склонны замыкаться сами на себя, снова и снова проходя по одному и тому же кругу, вытоптав территорию круглой формы, подобно урагану. — Мы гоняемся за бурей? — спросила Мириам, не отрывая глаз от тела. — Буря гонится за нами, — Джек сделал шаг назад. — Оглядись вокруг. Скажи, что видишь. Мириам подошла ближе к телу, ее взгляд скользил по ранам, считывая историю. — Он сделал все здесь. Пока тот был жив. Перерезал горло, чтобы жертва не смогла позвать на помощь. — Ты думаешь, он был без сознания, когда Потрошитель кромсал его? — Нет. Он хотел держать жертву в сознании, — она сделала паузу, ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Органы удалены. Не все сразу. Он проявлял избирательность. Забрал печень, тимус, но оставил сердце. Джек осматривал тело, намеренно не глядя на Мириам. — Для чего ему органы? — Хирургические трофеи. Он скрывает, что берет их, отвлекая наше внимание тем, что делает с телом. Хочет заставить нас думать, будто это спонтанное решение, — она подняла на Джека взгляд. — Он врач, правда ведь? Вот почему вы называете его Потрошителем? — Почему ты так считаешь? — Психопаты тяготеют к хирургическим специальностям. Это дает власть. Требует способности принимать объективные клинические решения без эмоций. — Белый мужчина? От сорока до пятидесяти? — Не знаю точно, белый ли он. Есть что-то экзотическое в нем. Вот почему вам удастся поймать его. — Вам удастся поймать его? — Вас называют гуру. Ваша своеобразная смекалка. — Приму это как комплимент. — Так и должно быть, — в ее глазах вспыхнул огонек. — Ваше восприятие цвета, фактура вашей одежды. Даже по стандартам дресс-кода агентов ФБР, у вас особая яркость. Джек позволил себе небольшую, редкую улыбку, стоя спиной к ней, чтобы сохранить свой образ. — То же самое относится и к Потрошителю. Скорее всего, вы заметите его первым. — Или это сделаете вы, — парировал Джек. Его улыбка мгновенно исчезла. Он обернулся к ней, его лицо снова стало суровым. — Теперь я хочу, чтобы ты взглянула вот сюда. Маятник качнулся, Уилл вынырнул, будто из-под воды. Они снова стояли в лаборатории, в настоящем. Воздух снова пах смертью. — Мириам Ласс мертва, — голос Джека был плоским, как лезвие ножа. — Чесапикский Потрошитель ясно дает нам понять это. Уилл, все еще бледный, спросил, его голос был тихим: — Мириам Ласс знала, где ты живешь? — Если бы захотела узнать, она была достаточно умна, чтобы выяснить это. — Возможно, она успела рассказать об этом Чесапикскому Потрошителю до своей смерти, — Уилл посмотрел прямо на Джека. — Ты знал, что отправляешь ее за ним? — Я отправил ее за информацией, — отрезал Джек, но в его глазах мелькнула тень. В этот момент к ним подошла Беверли Катц, ее лицо было серьезным. В руке в латексной перчатке она держала длинную светлую прядь волос. — Потрошитель не просто оставил руку. Я нашла это. Зажатым в пальцах. Джимми Прайс, стоявший поодаль, нахмурился. — Мириам была блондинкой? Джек кивнул, не в силах вымолвить слово. — Я проверил отпечатки пальцев Мириам Ласс в базе данных VICAP, Джек, — тихо сказал Зеллер, его обычно саркастичное лицо было мрачным. — Нашел совпадение на дверной ручке. Джек закрыл глаза, его могучее тело на мгновение поникло под тяжестью вины и ярости. Уилл снова закрыл глаза, позволяя маятнику качнуться. Кабинет Джека. Он стоял позади своего стола, изучая отчет. В дверях появилась Мириам Ласс. — Я думал, у тебя занятия, — сказал Джек, не поднимая головы. — Да, сэр. Подумала, что это важнее, чем правила исключения доказательств обыска и изъятия. — Именно так ты подумала? — Я оставила тут вчерашний вечер рапорт для вас. Не знаю, получали ли вы его. — Получил. — Читали его? Джек наконец поднял на нее взгляд. — Возвращайся обратно на занятия. Мириам замерла на пороге, не в силах скрыть разочарование. — Разочарована, Ласс? — голос Джека стал жестче. — Лучше начинай закалять кожу, иначе разочарование съест тебя. — Можно было бы хотя бы прочитать рапорт, — выдохнула она. — Я прочитал. — Ваше мнение? Сэр. — Моя оценка заключается в том, что вместо пребывания здесь ты должна сидеть в лекционном зале, штудируя тему исключительных обстоятельств при выдаче ордера. — Что-нибудь изменилось? Джек посмотрел на нее, и в его глазах было что-то сложное, что-то, что она не могла понять. — Иногда просыпаешься утром другим человеком. Надеюсь, твой сегодняшний день именно такой. Обескураженная и растерянная, она развернулась, чтобы уйти. — Предложение, изложенное тобой в докладе, нарушает законы конфиденциальности, — бросил ей вдогонку Джек. — Тебе не следовало так пренебрежительно относиться к тому, чему ты здесь учишься. Мириам обернулась, ее глаза вспыхнули. — Если Чесапикский Потрошитель действительно хирург, мы должны изучить медицинские записи всех известных жертв. Знаю, что без существенных оснований мы не добились бы судебного ордера. Джек перебил ее, его голос стал тише, но весил больше: — Одно дело, когда стажер рыщет по частным медицинским записям без ордера, совсем другое, если бы это делал «Гуру». Это остановило Мириам. Теперь она поняла. — Лучше стажеру просить прощения, чем агенту ФБР разрешения? — Исходя из моего опыта. — Тогда надеюсь, вы простите меня за пропуск занятий сегодня. Уилл вновь открыл глаза, голова нещадно гудела, ладони вспотели и мысли беспорядочным потом сжимали мозг. — Что искала Мириам? — спросил Уилл, его ум уже складывал пазл, и картина вызывала у него леденящий ужас. — Медицинские записи, — ответила Беверли. — Если Потрошитель был врачом-хирургом, она полагала, что он мог лечить одну из своих жертв. — Вы проследили ее шаги? — Те, что смогли обнаружить. Где-то она сделала прыжок, который мы не могли объяснить. — Беверли посмотрела на Уилла. — Такие прыжки делаешь и ты. Уилл почувствовал, как холодная волна страха прокатилась по его спине. Он собирал информацию, но не мог выдать себя, не мог выдать его. — Доказательства должны быть там. — Каждый хирург, контактировавший с одной из жертв Потрошителя, прошел тщательную проверку и находится под наблюдением, — сказала Беверли. Тревога сжала горло Уилла. Он незаметно достал телефон и быстрым движением отправил смс: «Нам нужно поговорить. Срочно.» Ответ пришел почти мгновенно, как будто его ждали: «Приеду, как только смогу. На сеансе у своего психотерапевта». Уилл нахмурился. Свой психотерапевт? Это было ново. Но сейчас было не до этого. «Жду.» Он заставил маятник качнуться в последний раз, воссоздавая встречу Ганнибала и Мириам. Дверь в кабинет открылась, Мириам Ласс стояла на пороге, ее лицо было сосредоточенным. — Меня зовут Мириам Ласс. Из ФБР. Показала бы вам свое удостоверение, но я всего лишь стажер. — Никогда не говорите «просто стажер». Сейчас вы на обучении. Входите, пожалуйста. Ганнибал Лектер, безупречный и спокойный, впустил ее и закрыл дверь. — Я надеялась поговорить с вами о бывшем пациенте, необязательно вашем лично, но с которым вы могли столкнуться. Когда вы занимались медицинской практикой. — Давненько я не занимался практикой, но, к счастью для вас, моя память хороша. — Его звали Джереми Олмстед. — Видимо, моя память не настолько хороша. Пациента с таким именем не помню, хотя фамилия кажется знакомой. — Недавно его нашли убитым в мастерской. Мы полагаем, что он стал жертвой Чесапикского Потрошителя. — Ах да. Теперь понятно, откуда эта фамилия показалась знакомой. Эта новость широко освещалась. — У него было два старых шрама на бедре. Патологоанатом связался с местной больницей. Пять лет назад он упал с дерева во время охоты с луком, проткнул ногу стрелой. Врачом, зафиксировавшим этот случай, был резидент-хирург, но вы дежурили той ночью в приемном отделении. — Я? — Ваше имя значится в журнале. — Дайте подумать. Простите мою забывчивость. За смену в приемном покое проходит столько народу, но охотники встречаются реже. — Прошло много времени с момента происшествия, но я подумала, возможно, вы вспомните, если что-то показалось странным в этой ране от стрелы. — Если речь идет о том самом джентльмене, то смутно припоминаю, что его привез товарищ-охотник. Больше практически ничего не запомнил. — Предполагала, что это попытка с большой вероятностью провала. — В те дни я вел подробнейшие дневники. Если хотите, могу достать их для вас. Возможно, найдете что-то полезное. — Замечательно. Не возражаете? — Ничуть. Если подождете здесь, я скоро вернусь. — Спасибо. Ганнибал вышел. Мириам осталась одна, ее взгляд упал на стол с рисунками. Она небрежно пролистала стопку карандашных иллюстраций и затем ее взгляд застыл на одном из них. На рисунке раненного человека, используемом в старых медицинских книгах. Мужчина, покрытый ранениями. Такими же ранениями, как у Джереми Олмстеда. Ее лицо замерло. Она поняла связь. И в этот момент она услышала почти бесшумные шаги сзади, но было уже поздно. Руки Ганнибала, сильные и неумолимые, обвили ее. Она вскрикнула, но крик был мгновенно подавлен. Ее ноги отчаянно забились в воздухе, опрокидывая стол, рисунки разлетелись по полу. Ганнибал был неподвижен, как скала, несмотря на ее попытки вырваться. Она царапала его ногтями, но он лишь сильнее прижал ее к себе, его лицо почти чувственно прильнуло к ее шее. Ее глаза закатились, наполняясь слезами поражения и ужасного понимания. Она начала расслабляться в его смертельных объятиях. Вернувшись в настоящее, Уилл стоял, опираясь о стену, его колени подкашивались. Он все понял. Он понял все. Внезапно телефон Джека оглушительно зазвонил. Джек рывком поднес его к уху. — Кроуфорд, — он слушал несколько секунд, его лицо становилось все мрачнее и напряженнее. — Где? Лесной домик? Вы уверены? — он замолчал, слушая. — Бледная? Без руки? И похожа на… Да. Держите место. Ничего не трогайте. Мы выезжаем. Он бросил телефон в карман и обвел взглядом комнату, его глаза остановились на Уилле. — Они нашли ее в лесу без руки. Она жива. В воздухе повисло тяжелое, невыносимое молчание. Потрошитель не просто послал сообщение. Он оставил им надежду и это было самым жестоким его поступком из всех.

***

Комната в медицинском крыле академии Куантико была стерильной и безликой, пахла антисептиком и выстиранным до скрипа бельем. Мириам Ласс сидела на краю кровати, закутавшись в стандартный больничный халат. Ее волосы, еще влажные после долгого, почти ритуального омовения, темными прядями падали на лицо. Она смотрела на свою руку — вернее, на то, что от нее осталось: аккуратно забинтованный обрубок чуть ниже локтя. Дверь открылась без стука, вошел Джек Кроуфорд. Он казался еще более массивным, чем обычно, его фигура заполнила дверной проем, а потом и всю комнату своим молчаливым присутствием. Он остановился напротив нее, не садясь, его лицо было высечено из гранита, но в глазах плескалось что-то тяжелое и виноватое. Несколько секунд они молчали. Мириам первая нарушила тишину, ее голос прозвучал хрипло, но удивительно твердо: — Я могу увидеть его? Джек нахмурился. — Кого? — Потрошителя. Ее прямой взгляд, полный странной, неестественной ясности, заставил Джека внутренне сжаться. — Мы еще не поймали Потрошителя, — сказал он, и его слова повисли в воздухе тяжелым, беспощадным приговором. Желудок Мириам внезапно провалился куда-то в бездну. Вся ее хрупкая, только что обретенная надежда рухнула в одно мгновение. Она почувствовала себя беспомощной, разочарованной и до ужаса испуганной. Ее пальцы непроизвольно сжали край матраса. — Он все еще?.. — Нам нужна твоя помощь, Мириам, — перебил он, его голос стал жестким, деловым, попыткой вернуть контроль над ситуацией. — Ты знаешь, кто он. Она покачала головой, и в ее движении была детская растерянность. — Нет, не знаю. — Ты нашла его. Ты была ближе, чем кто-либо. — Я не помню, как находила его, — она прикоснулась пальцами к виску. — Он проникал ко мне в голову. Стирал все. Оставлял только… ощущения. — Ты помнишь, как он тебя похитил? — настаивал Джек, приближаясь. Мириам зажмурилась, как будто пытаясь разглядеть что-то в глубине своего сознания. — Я помню сон о том, как тонула. Темнота, холодная вода. Потом было пробуждение, но не пробуждение, — она открыла глаза, и они были пустыми, устремленными в прошлое. — Я была собой, но не собой. Я помню запах соленого воздуха. Мы были рядом с морем. Недели. Месяцы. Дольше. Дни и вечера сливались вместе… Я просыпалась от запаха свежих цветов и боли от иглы. Ее голос стал монотонным, загипнотизированным. — Я не боялась. Это самое странное. Страх и боль были далеко вдали, на горизонте, но близко не приближались. Никогда близко. Он… не позволял. Джек опустил голову. Его могучие плечи ссутулились под невидимым грузом. — Я рисковал твоей жизнью. Бросил тебя в пасть к волку. — Я сама рисковала своей жизнью, — без упрека ответила Мириам. — Я была агентом. Пусть и стажером. — Я увидел в тебе то, что было мне нужно, и использовал тебя, — его голос стал тише, в нем прорвалось давно давящее чувство вины. — Я позволил тебе нарушать правила от моего имени, пока сам прятался за возможностью отрицания. Я отправил тебя на убой. Мириам посмотрела на него прямо, и в ее взгляде не было ни злобы, ни прощения — лишь усталое принятие. — Прошу вас, агент Кроуфорд. Не извиняйтесь передо мной за мои собственные ошибки. Я сделала свой выбор, — она помолчала, собираясь с мыслями, ее взгляд снова уплыл вдаль. — Он хорошо обращался со мной. Вплоть до самого конца. До тех пор, пока не оставил меня в лесу, — она машинально коснулась культи. — Даже тогда, когда он забрал мою руку. Он сказал мне, что собирается сделать. Сделал укол. Я уснула. Проснулась — ее уже не было. Он сказал, что отдает ее вам. Джек замер, стараясь не выдать бурю эмоций, бушующую внутри. — Он объяснил тебе, почему? — Он сказал, что хочет подарить вам надежду, — прошептала Мириам, и в ее голосе прозвучала леденящая душу ирония, которую, казалось, вложил в ее уста сам Потрошитель. — Сможешь определить его? Узнать его лицо? Голос? — давил Джек, из последних сил пытаясь выжать из нее хоть что-то осязаемое. — Не знаю… Нет, — она снова покачала головой, и на ее лице появилось страдальческое выражение. — Все как в тумане. Тень. — Почему? — голос Джека сорвался на низкий, отчаянный шепот. — Почему он не убил тебя, Мириам? Почему именно тебя он оставил в живых? Она подняла на него свой ясный, пугающе спокойный взгляд. — Меня вовсе не оставили в живых. Просто сохранили напоследок. В этот момент дверь снова открылась, вошел Уилл Грэм. Он замер на пороге, его взгляд скользнул по Джеку, а затем перешел на Мириам. Он видел, как медицинский работник помогал ей надеть сложный механический протез, закрепляя ремни на плече. Звук щелкающих застежек и мягкого жужжания моторчиков казался невероятно громким в давящей тишине комнаты. Мириам заметила его первой. Ее глаза, все еще затуманенные воспоминаниями, с любопытством изучали незнакомца. — Вы агент ФБР? — спросила она. Уилл сделал несколько неуверенных шагов внутрь. — Не совсем. Преподаю в академии. Меня зовут Уилл Грэм. На ее лице промелькнуло слабое подобие улыбки. — Гуру говорил мне, что единственный человек, продемонстрировавший какое-либо практическое понимание Потрошителя, — это вы. Уилл нахмурился. — Гуру? — Джек Кроуфорд. Мы, стажеры, называли его так за глаза, — она кивнула в сторону Джека, который мрачно наблюдал за этой сценой. — У него своеобразная хитрость. — Нет, — покачал головой Уилл, избегая ее взгляда. — Я почти не разбирал профиль Потрошителя. Не моя специализация. Джек, нахмурившись, вышел из комнаты, оставив их одних. Его уход висел в воздухе невысказанным вопросом. — Гуру сообщил мне, что вы почти ничего не помните о том, что сделал с вами Чесапикский Потрошитель, — тихо сказал Уилл, приближаясь. Мириам вздохнула, ее пальцы нервно постукивали по искусственной коже протеза. — Я помню этот свет. Он всегда стоял перед ним, на расстоянии от меня, затененный, совершенно неподвижный. Как будто мы находились в саду глаза урагана. Полная тишина. Полный покой, — она замолчала, прислушиваясь к внутренним звукам. — Он играл камерную музыку. Я все еще слышу ее. Затем его голос, низкий и ровный, притягивал меня к себе, как течение. Я знала, что были разговоры. Долгие, долгие беседы. Иногда я слышала собственный голос и удивлялась, кто разговаривает таким… интимным знанием моих самых потаенных мыслей, — она посмотрела прямо на Уилла, и в ее глазах читался ужас, смешанный с каким-то болезненным восхищением. — Он знает обо мне все. Кажется, он знал меня лучше, чем я сама. Ее взгляд упал на свою новую, блестящую руку. Она почесала место выше культи, где кожа встречалась с пластиком. — Чешется, — сказала она вдруг, смущенно, словно извиняясь. — Будто рука все еще там. Фантомный зуд. По крайней мере, теперь у меня есть, что почесать, — она попыталась улыбнуться, но получилось жалко. — Но как мне почесать зуд в голове? Как выскрести оттуда его голос? — Сейчас вы в безопасности, — сказал Уилл, и его собственные слова показались ему фальшивыми и беспомощными. — Я буду в безопасности только тогда, когда он умрет, — безжалостно четко ответила Мириам. Ее глаза, теперь абсолютно ясные, смотрели на него, словно видя насквозь. — Или когда умру я. Другого способа стереть его из головы нет. Уилл молча кивнул, его горло сжалось. Он сказал ей еще несколько ничего не значащих ободряющих фраз и вышел из комнаты, чувствуя, как стены коридора смыкаются вокруг него. Его голова была забита одним именем. Ганнибал. Ганнибал, который играл ей камерную музыку. Ганнибал, который вел с ней долгие беседы. Ганнибал, который подарил Джеку «надежду» в виде отрубленной руки, зная, что это разорвет его изнутри. И самое страшное было в том, что Мириам ничего не помнила. Ее память была стерта, как старая аудиокассета, оставив лишь ощущения, запахи, звуки. Но что, если она начнет вспоминать? Что, если какой-то триггер — запах определенного мыла, звук клавесина, тембр голоса — вернет ей все? Она была живой бомбой замедленного действия, ходячей уликой, и она сидела в самом сердце ФБР. Уилл прислонился к холодной стене, пытаясь перевести дыхание. Он понимал логику Ганнибала, эту извращенную, безупречную логику. Это был не акт милосердия. Это был самый изощренный акт жестокости по отношению ко всем им. И он, Уилл Грэм, был единственным, кто видел всю картину целиком. И единственным, кто ничего не мог с этим поделать.