Под чужим именем

Побег был адом. Они неслись по коридорам, прикрывая Ирину и Карусуму, отстреливаясь от появляющихся охранников. Выстрелы, крики, оглушительная сирена — все слилось в огненный хаос. Именно тогда Нагиса услышал глухой, чавкающий звук. Один. Два. Три. Карма,бежавший впереди, споткнулся, но не упал. Он лишь громко выругался и, схватившись за бок, продолжил бежать, отстреливаясь одной рукой. —Бежим! — проревел он, и в его голосе была не боль, а чистая, звериная ярость. Они ввалились в машину Асано, и тот рванул с места, пока последние двери клиники не захлопнулись за ними. Только тогда Карма позволил себе обмякнуть на сиденье. Его лицо было серым, а темная, растекающаяся лужа на его куртке говорила сама за себя. Дорога до хижины Кармы промелькнула в молчании, нарушаемом лишь его тяжелым, хрипящим дыханием. Асано гнал так, будто за ними гналось само пекло. В хижине началась новая битва. Рин, его руки в крови, расстегивал куртку Кармы, его лицо было сосредоточенным и смертельно серьезным. —Асано, отведи их! Вода! Полотенца! Все бинты, что есть! — скомандовал он, и в его голосе не осталось и следа от привычной мягкости. Асано молча увел Ирину и Карусуму в другую комнату, оставив Рину пространство для работы. А Нагиса остался. Он присел рядом с кушеткой, на которую положили Карму, и взял его руку. Рука была липкой от крови и холодной. — Карма, — его голос дрогнул. Он сжал его пальцы. — Карма, смотри на меня. Не отключайся. Слышишь? Карма повернул к нему голову. Взгляд был мутным, но осознанным. —Щенок… — он попытался ухмыльнуться, но получился лишь болезненный оскал. — Не… реви. Слушай Рина… Но Нагиса не мог сдержаться. Слезы текли по его лицу сами, тихие и горькие. Он видел, как Рин быстрыми, точными движениями режет ткань, как ищет пули. Карма глухо застонал, когда пинцет вошел в рану. Его тело напряглось, из горла вырвался сдавленный крик. — Держи его! — крикнул Рин, и Нагиса, забыв обо всем, прижался к Карме, обхватив его свободной рукой, прижимаясь щекой к его плечу. —Все хорошо, все хорошо, — шептал он, не зная, кого он успокаивает — Карму или себя. — Я здесь. Я с тобой. Держись. Он чувствовал, как бьется сердце Кармы — неровно, с перебоями. Чувствовал, как его тело сотрясается от боли. И он шептал ему на ухо бессвязные слова — о том, какой он сильный, что они почти справились, что Ирина спасена. Рин работал молча, сосредоточенно. Вытаскивал одну пулю, вторую. Третья засела глубоко. Карма закричал, когда Рин полез за ней, его пальцы впились в руку Нагисы до крови. — Последняя! — выдохнул Рин, и с отвратительным хлюпающим звуком пуля упала в металлический таз. Карма обмяк, его дыхание стало поверхностным. Но он был жив. Рин начал накладывать швы, его руки дрожали от напряжения. Нагиса не отпускал руку Кармы, смотря, как его лицо постепенно теряет пепельный оттенок, сменяясь просто смертельной бледностью. Когда все было кончено, Рин отступил, вытирая лоб. —Сделал все, что мог. Теперь все зависит от него. И от переливания крови, которое я должен организовать. Нагиса кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он сидел на полу, все еще сжимая холодную руку Кармы, и смотрел на его спящее, изможденное лицо. И понимал, что готов был отдать все, лишь бы эти глаза снова открылись и посмотрели на него с привычной насмешкой. Только бы он жил. Прошли сутки. Самые долгие сутки в жизни Нагисы. Он не отходил от кушетки, меняя повязки, следя за дыханием Кармы, вливая в него воду по капле, когда тот был в сознании. Асано и Рин взяли на себя заботу об Ирине и Карусуме, оставляя их вдвоем. Ночью у Кармы поднялась температура. Он метался в бреду, его тело пылало. Нагиса, забыв о сне, сидел рядом, обтирал его лицо и грудь прохладной тряпкой, ловя хриплые, обрывочные фразы. — Ирина… прости… — стонал Карма, его пальцы судорожно сжимали простыню. — Не уходи… Щенок… держись… — Я здесь, — шептал Нагиса, прижимая его горячую ладонь к своей щеке. — Я с тобой. Я никуда не уйду. К утру жар спал. Карма погрузился в тяжелый, но уже спокойный сон. Нагиса, обессиленный, прикурнул рядом на стуле, не выпуская его руки из своей. Его разбудило легкое движение. Он открыл глаза. Карма смотрел на него. Его взгляд был ясным, хоть и запредельно усталым. — Достаточно уже меня трясти, щенок, — просипел он, и в уголке его губ дрогнула знакомая ухмылка. — Руку отпусти. Нагиса не смог сдержать рыданий. Они вырвались наружу — тихие, сдавленные, но неконтролируемые. Он опустил голову на их сцепленные руки, и все напряжение последних дней выплеснулось наружу. — Ты… ты идиот, — всхлипывал он, не поднимая головы. — Три пули… мог бы и уклониться… Он чувствовал, как свободная рука Кармы медленно поднялась и легла ему на затылок. Тяжелая, теплая. — Кто же тогда… тебя прикрыл бы? — тихо ответил Карма. Его пальцы нежно вцепились в волосы Нагисы. — Спасибо, что был рядом. Нагиса поднял голову, вытирая лицо. Карма смотрел на него, и в его глазах не было насмешки. Была та самая глубокая, безмолвная нежность, которую Нагиса подсмотрел когда-то на старой фотографии. — Ладно, хватит реветь, — Карма потянулся к стакану с водой на тумбочке, и его лицо исказилось от боли. — Теперь ты за мной ухаживать будешь. Нагиса фыркнул сквозь слезы, помогая ему попить. Впервые за долгое время он почувствовал не просто облегчение. Он почувствовал, что нашел то, чего так отчаянно не хватало ему всю жизнь. Не наставника. Не команду. А дом. И человека, ради которого стоит жить. Через день, когда Карма уже мог сидеть, опираясь на подушки, а Ирина, немного оправившись, готовила на крохотной кухоньке, в хижине собрались все. Воздух был густым от невысказанного. Карасума сидел у стола, его прямая спина чуть согнулась под тяжестью лет и вины. Он смотрел на свои сложенные руки, избегая взглядов тех, кого когда-то считал семьей. — Вам нужна правда, — тихо начал он, и его голос, всегда такой властный, звучал надтреснуто. — Вся правда. Карма стоял у окна, прислонившись к косяку. Он смотрел в лес, но все его существо было напряжено, слушая каждое слово. Его лицо было каменной маской. — История с провалом миссии десять лет назад… это была не ошибка, — Карасума выдохнул. — Это была приманка. Мне отдали приказ «пожертвовать» агентом, чтобы получить повод для начала полномасштабной войны с конкурирующей организацией. Этим агентом был ты, Карма. Ирина тихо ахнула, прикрыв рот рукой. Асано и Рин переглянулись с ужасом. Нагиса замер, чувствуя, как леденеет кровь. — Я… отказался, — продолжил Карасума, и его плечи содрогнулись. — Впервые в жизни. Но они пригрозили ей. Ириной. Сказали, что если миссия провалится по моей вине, с ней «случится несчастный случай». — Он поднял глаза, и в них стояла бездонная мука. — Я выбрал ее. Я инсценировал твое предательство, Карма. Я вышвырнул тебя, чтобы спасти ее жизнь. В хижине повисла гробовая тишина. Карма не двигался. Казалось, он даже не дышит. — Но они солгали, — голос Карусумы сорвался. — Они все равно забрали ее годы спустя. А меня… меня поставили перед тем же выбором. Расколоться и работать на них, либо потерять ее навсегда. И я… я снова выбрал ее. Я стал их марионеткой. А когда ты появился, Нагиса… — он посмотрел на юношу, — …они увидели в тебе новый рычаг давления. И я должен был молчать. Он закончил. Его исповедь повисла в воздухе, тяжелая и ядовитая. Первым заговорил Асано, его голос дрожал от ярости: —Ты мог нам сказать! Мы были командой! Мы могли бы что-то сделать! — Я не мог рисковать! — Карусума ударил кулаком по столу. — Они вездесущи! Они убили бы вас всех! В этот момент Карма медленно повернулся от окна. Его лицо было страшным в своем абсолютном, ледяном спокойствии. —Ты сломал мне жизнь, чтобы спасти свою совесть, — произнес он тихо, без единой нотки эмоций. — Ты позволил мне десять лет ненавидеть себя, думать, что я подвел тебя, что я — предатель. Ты отнял у меня все. И все ради чего? Ради того, чтобы они все равно пришли и забрали ее? Он сделал шаг вперед. Его раны, казалось, не причиняли ему боли. В нем была только всепоглощающая, холодная ярость. —Ты не спас ее. Ты сломал нас всех. И себя в первую очередь. Карма стоял, тяжело дыша, его раны пылали, но в глазах горел адский огонь. Исповедь Карасумы не принесла облегчения, она, как спирт, подожгла накопившуюся за десятилетия боль. — Глупость! — его голос, хриплый от боли, прорвался сквозь тишину, как удар бича. — Какая же это была вопиющая, идиотская глупость! Ты думал, что справишься в одиночку? Что ты — всемогущий Карасума, который всех спасет своим молчаливым страданием? Он сделал резкий шаг к столу, но тело его подвело. От внезапной боли в боку он пошатнулся, лицо исказилось гримасой. Он бы рухнул, но Нагиса, не раздумывая, подскочил и подхватил его, взяв на себя часть его веса. Карма не оттолкнул его. Он просто оперся на юношу, продолжая изливать свою ярость, его палец был направлен на Карасуму, как клинок. — Я не знал что они её заберут, в этом нет моей вины! — Карасума поднял глаза на Карму — Нет твоей вины? А кто затуманил наш разум? Кто тренировал нас, пока не затрещат кости? Кто уничтожил нашу семью? Кто разрушил мою жизнь? Он почти выл, его тело дрожало от напряжения в объятиях Нагисы. —Я всё делал, чтобы ты мною гордился! Скажи, ты гордишься мною, Карасума? Скажи мне это! Скажи! Карасума слушал, не поднимая головы. Его могучее тело, казалось, съежилось под тяжестью каждого слова. Когда Карма закончил, в хижине стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием. Карасума медленно поднял на него глаза. В них не было оправданий. Только бесконечная, всепоглощающая грусть. —Я всегда тобой гордился, Карма, — прошептал он, и его голос был тихим, как шелест опавших листьев. — с самой первой секунды, я тобою гордился. Но штаб ослепил меня, и я не видел во что вы превращаетесь, во что я вас превращаю. Он не стал просить прощения. Он просто признал свою вину. И в этой простой констатации было больше силы, чем в любых оправданиях. Карма замер. Его ярость, лишенная цели, начала рассеиваться, оставляя после себя пустоту и страшную, изматывающую усталость. Он обмяк, еще сильнее опираясь на Нагису. Вся борьба, все годы ненависти вышли из него одним горьким потоком. Он больше не кричал. Он просто стоял, побежденный не Карасумой, а горькой правдой, что их общая трагедия не имела ни правых, ни виноватых. Были только сломанные судьбы и раны, которые, возможно, никогда не заживут. Тяжелое молчание повисло в хижине после слов Карасумы. Казалось, сам воздух застыл, не в силах вынести тяжести признания. Карма больше не рвался в бой. Его ярость испарилась, оставив после себя лишь леденящую пустоту и невыносимую усталость. Все эти годы он питался гневом, он был его топливом. А теперь оказалось, что гнев был направлен в пустоту. Он медленно выпрямился, отпуская опору на Нагису, но тот не отошел, оставаясь рядом, на всякий случай. Карма посмотрел на Карасуму — не с ненавистью, а с каким-то отрешенным, почти научным интересом, как смотрят на руины после катастрофы. — Гордился... — он повторил это слово без всякого выражения, будто пробуя его на вкус и не находя в нем смысла. — Ну и что с того? От этой гордости Ирине не стало легче в том аду. От нее мои десять лет не вернутся. — Он покачал головой, и это было движение бесконечно уставшего человека. — Слова, старик. Просто слова. Он повернулся и, пошатываясь, направился к двери. На этот раз его шаги были медленными, неуверенными. Он не хлопнул дверью, а просто вышел, и этот тихий уход был страшнее любого крика. Нагиса хотел последовать за ним, но его остановил взгляд Рину. Врач молча покачал головой: «Дай ему время». Ирина, бледная, с следами слез на щеках, подошла к Карусуме и положила руку ему на плечо. Он вздрогнул от ее прикосновения, но не отстранился. —Он не простит, — тихо сказал Карасума, глядя в пустоту. — И будет прав. — Сейчас важно не прощение, — так же тихо ответила Ирина. — Важно, что он жив. Что мы все живы. А остальное... остальное придется собирать по кусочкам. Как всегда. Асано тяжело вздохнул и подошел к Нагисе. —Дай ему остыть. Он... ему нужно переварить. Лучше помоги мне разобрать аптечку, Рин-сану нужны медикаменты. Нагиса кивнул, бросив последний взгляд на закрытую дверь. Он понимал, что только что стал свидетелем не конца истории, а ее самого тяжелого, болезненного поворота. И он знал, что его место теперь — где-то между этими двумя полюсами боли: между сломленным наставником и яростным, раненым зверем, которого он не мог и не хотел отпускать. Ему предстояло стать мостом. Или разорваться пополам. Нагиса нашел Карму на старом деревянном крыльце, выходившем в лес. Он сидел на ступеньках, обхватив колени, и смотрел вглубь чащи. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, сейчас казалась сгорбленной под невидимой тяжестью. Нагиса молча присел рядом. Минуту они сидели в тишине, слушая, как ветер шелестит листьями. — Ты же не будешь отрицать, что это было красиво? — вдруг тихо проговорил Нагиса, не глядя на Карму. Тот вздрогнул, словно очнувшись от тяжелых дум, и повернул к нему уставшее лицо. —Что именно? Моя истерика? Или тот факт, что я чуть не истек кровью у тебя на руках? — в его голосе не было злости, лишь горькая усталость. — Нет, — Нагиса покачал головой. — То, как ты зашел туда, в эту клинику. Как ты… нашел меня. Это было как в плохом боевике. Но… романтично. Карма фыркнул, но звук вышел слабым. —Ты смотришь слишком много фильмов, щенок. Это была не романтика. Это был адреналин и отчаяние. — Может быть, — не сдавался Нагиса. Он рискнул и положил свою руку рядом на ступеньку, почти касаясь Кармы. — Но для меня это имело значение. Больше, чем все, что было до этого. Карма посмотрел на его руку, потом медленно поднял глаза на его лицо. Он видел решимость, наивность и что-то еще… что-то очень хрупкое и серьезное. —Нагиса… — он произнес его имя без привычного «щенок», и от этого оно прозвучало как-то по-новому. — Тебе двадцать. А мне… скоро тридцать шесть. Я почти вдвое старше тебя. — И что? — Нагиса не отводил взгляда. — И то, — Карма вздохнул и откинулся назад, опираясь на локти. Его лицо было обращено к небу. — У меня за плечами — сломанная жизнь, куча ошибок и шрамов, которые не заживут. А у тебя… все впереди. Ты найдешь кого-то своего возраста. Кто не будет помнить всего этого кошмара. — Мне не нужен «легкий», — быстро ответил Нагиса. — Мне нужен настоящий. Тот, кто знает, каково это. Кто меня понимает. Кто не испугается того, кто я есть. Карма смотрел на него, и в его глазах шла борьба. Борьба между желанием уберечь этого юнца от себя самого и тем странным, теплым чувством, которое разгоралось в груди всякий раз, когда Нагиса смотрел на него с такой безрассудной преданностью. — Ты не понимаешь, о чем просишь, — наконец прошептал он. — Я… я не умею быть тем, кого ты во мне видишь. Я испорчу все. Как испортил все остальное. — А я научу, — сказал Нагиса так просто, как будто это было самой очевидной вещью на свете. — Мы будем учиться вместе. Он наконец коснулся его руки — нежно, кончиками пальцев. Карма замер, но не отдернул ладонь. Он просто смотрел на их руки — большую, покрытую шрамами, и меньшую, тонкую, но уже такую сильную. Он не сказал «да». Но он и не сказал «нет». Он просто сидел, слушая, как ветер шепчет в кронах деревьев, и чувствуя тепло руки Нагисы. И в этой тишине было начало чего-то нового. Сложного, опасного, но настоящего. Тишина затянулась, но она уже не была напряженной. Она была наполнена невысказанными словами и тихим трепетом от легкого прикосновения их рук. Карма не отнимал своей ладони, и это было главным ответом. Наконец он тяжело вздохнул, и звук этот был похож на капитуляцию. —Черт возьми, щенок... — он прошептал, глядя в темнеющее небо. — Ты упрямый, как осел. — Это ты меня такому научил, — парировал Нагиса, и в его голосе прозвучала легкая, почти счастливая нота. Карма повернул голову и посмотрел на него. В сумерках его янтарные глаза казались почти черными, но в них теплился какой-то новый, неуверенный огонек. —Я тебя предупредил. Если все пойдет к черту — вини только себя. — Ничего, — просто сказал Нагиса. Его пальцы осторожно сомкнулись вокруг запястья Кармы, чувствуя под кожей ровный, сильный пульс. Они сидели так еще несколько минут, пока последние лучи солнца не угасли за лесом. В хижине зажгли свет, из открытого окна доносились приглушенные голоса Ирины и Асано. Там шла своя жизнь, полная ран и попыток их залечить. А здесь, на крыльце, рождалось что-то хрупкое и новое. — Ладно, — Карма с легким стоном поднялся на ноги, бережно придерживая бок. — Замерзнешь тут еще. Иди внутрь. — А ты? — Нагиса встал следом. — Я... еще немного посижу. Мне нужно подышать, — Карма отвернулся, но его рука на мгновение задержалась на плече Нагисы — быстрый, почти невесомый жест. — И... спасибо. За все. Нагиса кивнул, зная, что это «спасибо» значило гораздо больше. Он зашел внутрь, оставив дверь приоткрытой. Он знал, что Карме нужно побыть одному, но он также знал, что тот больше не останется в одиночестве надолго. Войдя в комнату, он встретил взгляд Асано. Тот, перевязывая руку Карусуме, поднял бровь с немым вопросом. Нагиса ответил ему едва заметной улыбкой. Асано поднял брови, ухмыльнулся в ответ и покачал головой, словно говоря: «Ну вы даете». Нагиса подошел к окну и увидел силуэт Кармы на крыльце. Одинокий, но уже не отчаявшийся. Он положил ладонь на холодное стекло. Путь вперед будет трудным. Их ждут разговоры с Карусумой, лечение ран, физических и душевных, и постоянная угроза со стороны Штаба. Но впервые Нагиса смотрел в будущее без страха. Потому что теперь у него был якорь. Грубый, колючий, непредсказуемый, но его. И он не собирался его отпускать. Никогда. Прошла неделя. Напряженность в хижине постепенно сменялась хрупким, ежедневно выстраиваемым перемирием. Карма избегал Карасуму, но его ярость сменилась тяжелым, молчаливым принятием. Они кооперировались по бытовым вопросам — кололи дрова, чинили генератор — но их разговоры ограничивались необходимым минимумом. Основным мостом между ними стала Ирина. Ее присутствие исцеляло всех. Она по-прежнему была слаба, но ее тихая сила и безграничная нежность размягчали лед. Она могла сидеть между ними за завтраком, говорить о погоде, и на мгновение создавалась иллюзия нормальной жизни. Однажды вечером Нагиса нашел Карму в сарае, где тот с яростью шлифовал старый деревянный стол. Рана еще беспокоила его, и движения были резкими, неуклюжими. — Нужна помощь? — спросил Нагиса, останавливаясь в дверях. Карма не обернулся. —Справлюсь. Нагиса не ушел. Он прислонился к косяку и наблюдал, как работают мускулы на его спине. —Ирина сегодня хорошо выглядела. Говорила, что хочет попробовать испечь хлеб. Карма на секунду замер, затем снова принялся за работу, но уже менее яростно. —Ей нельзя перенапрягаться. — Я ей помогу. И Асано сказал, что достанет где-то муки. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом наждачной бумаги. Потом Карма отложил инструмент, выпрямился и повернулся. Его лицо было серьезным. —Щенок. О нас. О том, что было на крыльце. Нагиса почувствовал, как сердце екнуло. Он кивнул, готовясь к худшему. — Я не умею в это все, — Карма махнул рукой, словно отгоняя невидимых мошек. — В романтику, прогулки при луне и прочую ерунду. Я старый, злой волк, который привык к одиночеству. — Я знаю, — тихо сказал Нагиса. — И ты все еще этого хочешь? — Карма посмотрел на него прямо, его взгляд был испытующим и безжалостно честным. — Хочешь быть с тем, кто будет ворчать, уходить в себя и, скорее всего, снова и снова все портить? Нагиса сделал шаг вперед. Он не улыбался. Его лицо было таким же серьезным. —Я хочу быть с тем, кто ради меня ворвался в ад с одной лишь винтовкой. Кто, даже истекая кровью, нашел силы шутить. Кто научил меня разделывать кабана. — Он остановился в шаге от Кармы. — Мне не нужны прогулки при луне. Мне нужны ты. Весь. Со своим ворчанием, своими шрамами и своим… своим сердцем. Если ты его еще не растерял. Карма смотрел на него, и каменная маска на его лице дала трещину. В уголках его глаз залегли лучики морщин — не от улыбки, а от какого-то глубокого, давно забытого чувства. —Черт тебя дери, щенок, — прошептал он беззлобно. — Ладно. Попробуем. Но если я что-то сделаю не так… бей меня сразу. Чтобы неповадно было. — Договорились, — Нагиса улыбнулся, и на этот раз его улыбка была беззастенчивой и счастливой. Он не стал обнимать Карму или целовать. Он просто протянул руку, как для рукопожатия. Карма посмотрел на его ладонь, потом на его лицо, и медленно, почти нерешительно, пожал ее. Его рука была большой, шершавой и бесконечно надежной. Это было не начало сказки. Это было начало чего-то настоящего. Сложного, колючего, но их общего. И для Нагисы этого было более чем достаточно.