Оттенки белого

Боже, храни полярников — тех, кто остался цел

Когда охрана вдоль берега, скучая, глядит в прицел

Никто не знает, зачем они здесь, и никто не помнит их лиц

Но во имя их женщины варят сталь, и дети падают ниц

Снег мягкой пудрой лежит на горных скулах. Ущелья хорохорятся, режут взгляд острыми росчерками обрывов. Их мягко сковывает лёд. Вековой, древний, могучий, повидавший и Хиросиму, и Нагасаки, и крах 1929. Стерпевший столько, что человечишке, что гребёт с него стеклянный керн, даже и представить трудно. Олег опускает воротник, дышит битым на осколки воздухом, и быстро прячет нос обратно в надышенную влагу складок одежды. Как мама заворачивала в четыреста слоев одежды, как потело детское тельце, как натирала резиночка от перчаток на запястьях и как поворачивались штанины, а голые щиколотки жалил снег. Зима презирала Олега, Олег презирал зиму, но до дрожи в коленях любило горы. Олег давится восхищённым вдохом и жмурится. Надо возвращаться. – Ты помнишь? Дистанция – не больше четырех метров. Павел Алексеевич смотрит строго, его кудрявые, выбеленные старостью и экспедициями брови – единственное, что удается разглядеть на лице. Но даже этого хватает чтобы испытать мимолётный Лавкрафтовский страх перед великими и неизвестным. Даже горные лавины, с грохотом прокатывающиеся по склонам, не так страшны, как его сведённые к переносице брови. Олег утёнком следует за группой, сжимая в кармане хрустящую от холода мыльницу. Десять минут до ледоема в ущельной долине, а там – образцы в тяжёлых хлюпающих установках, фанерный домик с полуметровой горелкой, и назад до потемок. Греться в урчащем узкопленочном грузовике. Нам еще идти и идти, шагать и шагать по хрустящей карамели глетчерного льда. Вадим весело бухает по гусиному снегу, проваливаясь толстыми шуршащими ногами в глубины сугробов. Марго тянет его к себе за ярко-красную нашивку на плече – единственный с такой бродит, остальные каэшкой с дурацким ГИБДДшным желетом ограничились. Теперь прыгает козлом по сизым ямам, вот-вот отхватит от Павла Алексеевича, вот-вот на глаза попадется, или провалится куда-то (непонятно ещё, что хуже). Иногда Олегу даже хотелось, чтобы Вадим со скалы навернулся и мы всей пятерней утят решали голосованием, оставлять его разлагаться сотни лет или все же стучать в Пентагон за советом. – Сейчас проходим через ущелье, там пологий спуск вниз по леднику, который в нужный нам ледоем переходит, – Павел Алексеевич стягивает хрустящую перчатку и растирает покрасневшие сморщенные пальцы, прежде чем ткнуть в gps, похожий на калькулятор студента физфака. – Я первым иду, Гоша закрывает. Девочки, помогите Вадиму с буром. На месте свяжемся с радистом, надо передать, что пораньше вернёмся. Я уже отсюда вижу, что много мы не вытащим. Вам бы хорошо сёрдж не застать здесь, а то из геологов быстро выпишитесь. Ему никто не перечит, потому что страшно и потому что холодно рот лишний раз открывать. Вот и идем молча и чуть-чуть сердито, втискиваясь в стесанный боками тысяч студентов-гляциологов пролом, шириной в два плеча. Молча и чуть-чуть сердито ломаем утепленными синтетической шерстью сапогами наст, рассыпающийся под ногами на стеклянные капельки. Над головами – голубо-зеленый свод ледника. Стаявшие потолочные своды, будто слизала Небесная Корова, рукой проведи и ни царапины не поймаешь. Только вековую пыль, остающуюся на коже ощущением грязной зимы. Олег ведёт пальцами по впадинкам и выпуклым полукругам, по зажившим ранкам студенческих надписей и по резкому шраму чьего-то безалаберного отношения к экспедициям. Выходим на ледник. Здесь, в пролежни гор, теплее: нет ветра. И после ледяного плато с поднявшимся в воздух кусачим снегом, здесь слишком тихо и светло. Блестит. Глаза режет. Приходится натянуть очки и долго морщить нос, чтобы они сели нормально. А в очках, мало того, что щеки потеют, ещё и не разглядеть всего. Расстилается на тысячи километров застывшая вода, неизвестно когда приходящая в движение. Летом здесь быть нехорошо: идем невовремя. Смотреть пока все равно не на что, а вот голубые поля и блестящие лужицы то и дело вскакивают под ногами. Вадим гремит буром, перекладывая с одного плеча на другой, а Марго протягивает Олегу свой пустой контейнер, с немой просьбой в глазах. Олег поджимает губы, но тащит на себе ещё один. – Утятки, не тормозим. Гош, чего застыл? Павел Алексеевич мягко подталкивает Марго в спину, а та тыкает Гошу в плечо. Гоша мотает забинтованной в шарфы головой и вздыхает. – Павел Алексеевич, мне тревожно как-то. Что-то не так, – блеет Гоша из-под ткани и смотрит большими овечьими глазами, поджимая руки. Опять перчатки не надел потому что не проконтролировали... Маменькин сыночек. – Может, это, со сказочниками ещё раз связаться? – Ты смотри-ка, нигде холоднее Якутска не бывал, а синоптиков уже сказочниками обзывает, как будто сорок лет с раэшникаии плавает, – Павел Алексеевич хмыкает и гулко стучит Гоше по плечу. – Ну хочешь, первый иди? Тут безопасно совсем, буквально пятьдесят метров до точки, вон, видишь? Давай-давай, а я закрывать буду. Чтоб никто не сбежал. Гоша вздыхает, как старая лошадь, и бьёт кошками о каменный лёд, спускаясь. Мы за ним. Идём под груздное дыхание Павла Алексеевича, один шаг – движение старых мехов. Мы тревожно прислушиваемся к его вздохам, к щербню под ногами, к глубокому рокоту гор. Тревога Гоши заражает нас. Хочется сбежать. Широкий спуск – Коровий язык – и мы шуршим ногами по вековому льду, что бормочет весенние проклятья. Вадим с отдышкой шутит анекдоты. Мы шуршим ногами. Мы шуршим ногами. Мы шуршим ногами и слушаем Вадимовы анекдоты. Глупые, про евреев, про Вовочку, про американца, русского и француза в яме, про тещу, про сталкера, про моряков, про блондинок, про мужланов, про смерть, про говно и про Штирлица. До точки (маленького фанерного сооружения, издалека похожего на туалет) мы по студенческой тропе доходим быстро и безболезненно. Вадим даже не падает в единственную трещину, попадающуюся нам. Успех. Нам взять только донных отложений, набрать придонных вод, сначала найти, а потом закопать пятирублевую монетку, чтобы ее нашла следующая группа, и можно обратно. Часа на четыре здесь. Мы с лязгом обрушиваемся на снег, растирая нагруженные инвентарем плечи, и дружно бурчим. Гоша тише, Марго выше, Вадим смешнее, Олег воодушевленнее, а Павел Алексеевич строже. – Господи помилуй и отведи, – хнычет Вадим, простукивая лёд, чтобы выбрать место для лунки. – Тут все изрезано, придется метров на сто в сторону отходить, чтобы новые материалы достать. – А ты не ной. – Марганцовка, а чё это ты раскомандовалась? У нас Гоша так-то главный. – У нас Павел Алексеевич «так-то» главный. А у меня просто совести и ответственности больше! – Ну вот сама и бури! Марго на этом замолкает и, морща маленький носик, злобно расчищает снег. Олег улыбается. Они – забавные, шумные, раздражающие, бесконечно ссорящиеся за шоколадные батончики. И правда, утята, желтеющие спецовками на бесконечном аласе. Вырастут, станут кабинетным червями, будут цифры туда-сюда гонять, забивая свой рабочий день. А может, у них получится. Может, они и правда смогут открывать ледяные озера, огибать штормовые пики, ночевать в лагерях, чтобы совершать только им одним нужные открытия, о которых потом (лет через пятьдесят, когда всё уже двадцать раз переоткроют) будет написано в учебниках, по которым будут учиться новые утята. – Волче, у тебя че, камера? – Вадим ярко-красным помпоном вырастает прямо перед лицом, как сходящая утренняя лавина. – Епте, а ещё дешевле и древнее найти можно было? – У кого это тут камера? Места много лишнего появилось вдруг? – Вадим, очевидно, технике внезапного появления научился у Павла Алексеевича, но учителя пока не превзошёл: этот высоченный мужчина в вырвиглазной куртке появляется из воздуха так внезапно, что даже Вадим испуганно отскакивает назад. – Олег, у вас, видимо, много сил, чтобы с собой мусор таскать? Ну тогда почему у нас Марго пробоотборник сюда несла? Не стыдно вам, а? Назад вы понесете, раз уж для камеры сил хватило. Марго рядом злобно шмыгает носу, а Вадик тихо хихикает и отвешивает ей реверанс. – Ну Павел Алексеевич, ну не надо так строго, правда, – щебечет Вадик, прыгая вокруг руководителя. О терпении Павла Алексеевича, конечно, слагали легенды, но как он терпит такого отвратительного студента, как Вадик, для Олега всегда оставалось вопросом. – Ну давайте общую фотку одну? На память? А то мы скоро вырастим и улетим от вас, что вы тогда делать будете? Павел Алексеевич по-овечьи (скорее, как старый и мудрый козел) мотает головой и бурчит. Но он уже сдался и это понимают все, а лучше всех – Вадим, который гиеной накидывается на почти обездвиженную жертву. Он выхватывает у Олега фотоаппарат и поворачивается к руководителю. Как бы Олег тут руками ни разводил, назад он мыльницу в ближайшее время вряд ли получит. Поэтому только и остается, что вздохнуть, и поискать, кому бы еще помочь. Рядом как раз крутится Марго, пытаясь установить аппаратуру. Олег вздыхает и забирает у нее колонковую трубу, проворачивает почти на сто восемьдесят, стукает по балке несколько раз, а потом с силой надавливает на керноприемник, и только тогда она открывается. У Марго в глазах – смесь осуждения и благодарности. Добрый укор, как «спасибо, я оценила, но не стоило» от твоей одноклассницы-отличницы, когда защитил ее перед учителем. Она бы и сама справилась, а Олег немного дурак. Опять. Он хмурится, протягивая ей колонку, потому что, честное слово, если ей понадобится помощь, Волков, она попросит. Нет, конечно, не попросит. Поэтому под осуждающий взгляд Марго начинает раскапывать лунку, вертясь, как лиса над снегом. Только вот они не мышей ищут, а чистые места. – Ща, погодь, дальше надо Вадика звать, – вздыхает Марго скорее сама себе, чем Олегу. – Да что все «Вадик» да «Вадик». Гоша, вон, даже для вида ничего делать не собирается, – фыркает Олег и кивает в сторону повисшего на Павла Алексеевиче (непонятно, с какой целью: если он тоже его на фотку уламывает, так бессмысленно, Вадик сам справится, а если он против могучей богатырской силушки заеба решил пойти – так тем более бессмысленно). Марго возмущённо щелкает клювом, собираясь разразиться величайшей в истории апологией, но тут Гоша жалобно пищит и отлетает в снег. Павел Алексеевич не обращает на него особо внимания. – Господи, Вадим, ты и мертвого с ума сведешь. – Павел Алексеевич отмахивается от назойливой красной мушки. Олег с Марго следят за тем, как его массивная руковица описывает дугу в воздухе. Было бы забавно, если б слетела. – Ладно, хорошо! Но это первый и последний раз. Вадим довольно улыбается и его заточенные на мясо зубы блестят под вздернутой губой. Точно гиена. Камера ловко выуживается из куртки и, после минуты шипящего на холод Вадима, который с перчаткой в зубах обжигает пальцы о замёрзший корпус, устанавливается на ручку будки, как на единственную горизонтальную поверхность поблизости. – Так, тут есть таймер, но только на пять секунд, поэтому стройтесь, а я ща, – кричит им с трёх метров Вадим, вертясь на одном месте, как хромой волчок. Без Вадима в коллективе инициативы нет: Гоша тревожно-робко подтягивает Марго к себе, а Павел Алексеевич устало кладет Олегу руку на плечо. Как будто они династийцы китайских эпох, а не группа студентов. – Ну же, веселее! Вадим смешно подскальзывается, врезается в их аскетичный ряд и, закинув одну руку Олегу на шею, а другую Марго на талию, корчит рожи. Марго начинает ругаться, Гоша – пунцово гореть, начиная почему-то со лба. На его снежной коже проступают неровные багровые пятна, ползущие сначала на щеки, на шею, а потом и вовсе мигрирующие куда-то под куртку, когда Вадим все же за свои выходки получает выброшенную в снег шапку. Олег, виновато улыбнувшись Павлу Алексеевичу, под дружный шум и гам идёт к будке. Неловко получится, если переснимать придется. Щурясь в окошко камеры, он улыбается. У Вадика обезьяни перекошено лицо, и Марго, вместо камеры, с гневом пялится на него, но так даже лучше. – Все, а теперь за дело! Солнце хитро щурится и стучит лучами по макушкам. Начинается долгая и мутная работа. Разноцветные студентские куртки кружат вокруг проруби, подгоняя размеры никак не совпадающего стержня и овершота. Павел Алексеевич оставляет дорожки серых следов на выбеленном полотне снега, контролируя процесс. Вадик молчит, Марго тоже. Гоша, вообще-то, тоже, но это не так удивительно. Мы остаемся у уже пробуреной лунки, в шесть глаз следя за тем, как поднимается по трубке вода, а Павел Алексеевич утаскивает Гошу в сторону, искать новое место. Марго пыхтит, Вадик бурчит что-то под нос, настраивая уровень, Олег отбрасывает лопатой наседающий снег. Под курткой потеешь и струйки пота бегут по предплечьям, впитываясь в шерстяную резинку варежек. Под солнцем хочется раздеться, лечь на снег, чтобы он задымился, как от брошенный раскаленной кочерги, но нельзя: если не. обморожение и быстрая смерть, то пневмония обеспечена. — Волков! Олег вздрагивает, оборачивается так резко, что чуть не наступает на сверло, которое Вадик легкомысленно кинул на землю около лунки. Павел Алексеевич, стоящий над Гошей метрах в двадцати от нас, строго грозит ему пальцем. — Сбегай на точку, отметься в журнале, — кричит Павел Алексеевич, указывая рукой в сторону домика. Олегу хочется поныть, попричитать, потопать ногами, но он сам подписывал соглашение на безоговорочное подчинение во время экспедиции. Он показывает хихикающему Вадику средний палец, и трусцой бежит к домику в пятидесяти метрах от них. Шух-шух-шух, скрипят болониевые штаны, как в детстве, когда в садик идешь еще в потемках. — Олег! От поворота головы громко щелкает шея, и Олег растирает больное место. Вадим, оперевшись локтем на лопату, щурится на солнце. — Скинь потом фотки, оке? — кричит он. Олег кивает. — Как на базу вернемся — в телегу кину. Вадик салютует и Олег собирается было сказать, что к непокрытой не приставляют, несмотря на шапку с помпоном, но тут что-то оглушительно щелкает, как затвор ружья. Что-то лопнуло? Лед? Винт у бура? Пуговица на куртке? Потом движение. Не там, где они стояли, а высоко-высоко, над самым ухом великана-ущелья. Белая линия, тонкая, как лезвие бритвы, чертит склон. Она дышит секунду, живет своей отдельной жизнью, а потом… потом она просто решает обрушиться. То, что секунду назад было горным склоном, становится кипящей белой стеной. Молчаливая гора, терпевшая их присутствие как назойливых муравьёв, наконец-то встряхивается. Она ревет. Глухой, тягучий, нарастающий гул миллионов тонн снега, пришедшего в движение. Это звук самой смерти, и у неё нет голоса, только невыносимый шум, вдавливающийся в барабанные перепонки и вытесняющий оттуда разум. Олег скользит глазами по склону. Они не успеют убежать. Павел Алексеевич не дергается с места. Он разворачивается к лавине спиной, огромный, в своем вырвиглазном анораке, и накрывает собой Гошу, как скала. Вот только масштаба не хватает. Последнее, что видит Олег, — это яркое пятно, принимающее на себя удар целого мира. Гоша цепляется за его руки, испуганно кричит. Съёживается, превращается в дрожащий от ужаса комочек, который белое чудовище поглощает с голодной жадностью разбуженного медведя. Марго поднимает голову, и Олег видит, как ее лицо, всегда такое собранное и строгое, искажается не страхом, а злым непониманием. Она кричит Гошино имя, бросается в ту сторону, но сразу же разворачивается. Бежит к Олегу. От лавины. А потом ее просто сбивает с ног, вертит в белой мути, и она пропадает. Вадим. Его ярко-красный помпон на фоне режущей глаза белизны. Он стоит, все еще опершись на лопату, застывший в идиотском салюте, который только что отдал. Его фигурку, такую шумную и живую, снежный вал накрывает без какого-либо усилия, как одеялом. Красное исчезло, будто его и не было. Снежная масса, пушистая и безобидная с виду, в движении стала монолитом, бетоном, падающей скалой. Она накрыла всех разом, без разбора, без злобы, просто по закону тяжести. Не было времени на крики, на прощания. Одна секунда — были люди, копошились у лунки, спорили, жили. Следующая — ровная, стремительно несущаяся вниз пелена. Будто гигантский ластик провел по листу, стирая нарисованных человечков. Ноги, ватные и непослушные от ужаса, наконец бегут. Олег падает вперёд, отталкиваясь от хрустящей карамели льда, швыряя себя по направлению к уродливому фанерному ящику, который внезапно становится единственным смыслом во вселенной. Её центром и спасением. «Шух-шух-шух» — теперь это ритм его похоронного марша. Дыхание рвется из груди кровавыми клочьями, воздух, битый на осколки, режет легкие. Он не видит ничего, кроме квадрата двери в конце мира. Спиной он чувствует холодное дыхание гигантского медведя, уже щелкающего зубами у его затылка. Рука сама бросается вперёд, хватается за скобу. Олег врезается в фанерную дверь плечом. Она поддается с душераздирающим скрипом. Он влетает внутрь, кубарем катится по грязному, промерзлому полу, бьется спиной о ящик с оборудованием, и тут же, не вставая, из последних сил рвет дверь на себя. И в ту же долю секунды на мир падает тьма. Сначала — оглушительный удар. Кажется будто по крыше проезжается на своем огромном внедорожнике бог. Фанера гнется со скрипом, сыпется пыль и снег со щелей. Вот-вот и потолок проломится, оставив Олега тут на веки вечные. Но он держится. А потом — абсолютная, кромешная тишина. Глухая, давящая, как вата в ушах. Свет из щелей, из маленького окошка исчезает. Его поглощают тонны снега. Олег лежит ничком, не в силах пошевелиться, и слушает. Тишину. Свой собственный хриплый вой, который он бы хотел принять за чей-то другой. Стук сердца, отдававшийся в висках молотом. Он жив. Заперт в ледяном склепе размером два на два метра, но жив. А снаружи, под многометровой толщей спрессованного снега, бьются, затихают или уже затихли сердца.

***

Кажется, идут вторые сутки. Олег не знает точно: в темноте все одно. У него сломана нога и был вывихнут плечевой сустав, но его удалось вправить. А может всего пара часов прошла? Нет, точно не два дня, он бы сдурел от жажды. Правило трех: без воды — три дня, без еды — три недели, без воздуха — три минуты. Нужно брать себя в руки и выкапываться. Рано или поздно кончится воздух, и он просто здесь задохнется. Если не умрет раньше от обезвоживания. Олег подползает к двери и слизывает с пола снежную пыль, за это время стекшую в лужи. Вода жжет сухое, как потрескавшаяся керамика, нёбо. На зубах скрипит песок. Изо рта воняет гнилью, ее привкус налетом остается на языке. Он говорит себе: послушай, это же не так плохо? ты жив, у тебя есть доступ к воде, и… могло бы быть хуже. Олег помнит, Олег читал истории выживших. Так их называют в заголовках. 15 дней в снежной расщелине: интервью с выжившим. О чем думала выжившая после падения с 10 этажа мать-одиночка. Выживший в сердце амазонки турист поделился своим опытом. Единственный выживший из группы спелеологов рассказал о том, что увидел внизу. Когда Олег выберется отсюда, его тоже обзовут «выжившим», налепят клеймо и до конца жизни будут смотреть, как на героя победившего смерть. Олег ни с кем не дрался. Он просто убежал. В какой игре ему нужно выиграть? Или он уже победитель, раз может позволить себе такие мысли? Если судьба, или Бог, или провидение, или любой другой бородатый дядька из любой другой религии мира сделал так, чтобы он сейчас сидел и думал об этом, то насколько честно добыто его место за игровым столом? Это не был бросок кубиков, движение пешки или сброс карты, это просто был инстинкт. Начни Олег думать, играть в выживание, он бы кинулся назад, к ним, остался бы там, пытаясь помочь. Играй он в выживание, он бы давно проиграл. Значит он не выживший. Он — трусливое животное. Если ударить собаку, то она оскалит зубы; если покормить — замашет хвостом. Олег жмется к полу. Просыпается. Наверное, он спал, потому что мгновение назад в темноте он не видел даже собственные пальцы, которыми цеплялся за обледеневший пол. Нет, два дня это слишком, теперь он точно это понимает. Окно, прежде черное, как беззубый рот, теперь посветлело. Он вырубился после лавины, проснулся ночью и решил, что его просто так сильно накрыло. Но если свет пробивается через снег, значит, накрыло его не так уж глубоко, можно раскопаться. Олег опускает взгляд на ногу. Если не приглядываться, то она выглядит даже нормально, вот только спецовку чуть пониже колена проткнула бледная острая кость. Это голень, наверное. Он не знает, что с ней делать. Открытые переломы… шину наложить? Откуда взять чистую ткань? Кровь остановилась, но от любого движения вверх по бедру бежит кипятком боль. Все ниже колена он уже давно перестал чувствовать. Нет, расковаться не получится. Дверь не открыть — слишком высокое давление, а залезть на верстак, чтобы разбить окно и выкопаться через него нога не позволит. Его найдут. Его обязательно найдут, а пока не надо лишних движений. Засыпает. Как Павел Алексеевич мог повести их в место с опасностью схода лавины? Нет, это не Павел Алексеевич виноват, он сам не знал. Но обязан был. Как такое могло случиться? Как этот дурацкий склон мог обвалиться? Это не лавиноопасный участок и погодные условия неподходящие. Поверхностная ледяная корка, сформированная в результате температурных колебаний и ветрового воздействия, подстилается слоем слабосвязанного глубинного инея. Многократные циклы оттаивания и замерзания способствуют созданию многослойной структуры с чередованием прочных и слабых горизонтов. Триггером для схода служит резкое увеличение нагрузки, например, во время снегопада в морозную погоду. Данная нагрузка генерирует дополнительные напряжения в уже нагруженном верхнем слое, приводя к хрупкому разрушению и отрыву пласта по границе слабого слоя. Движение такой лавины характеризуется чрезвычайно высокими скоростями, доходящими до 200 км/ч. Дурацкая. Дурацкая экспедиция! Почему Олег не остался дома? Господи, если бы у него была машина времени, он бы вернулся в момент, когда глупый молодой Олег из прошлого подписывал отказ от претензий, и оторвал бы себе руки. Глаза Вадима в момент, когда звуковая волна ударила ему в спину, опережая лавину на пару секунд. Почему он успел убежать, а они — нет? Засыпает. Просыпается. Может, удастся дожить до таяния? Что лучше, умереть с голоду или утонуть в ледоеме? Может, кто-то из ребят выжил и к ним уже летит спасательный вертолет? Он умрет здесь. Еще одной серьезной проблемой для спасения является крайне низкая звукопроводность снежной толщи, которая, будучи мягкой средой, поглощает акустические волны, делая крики пострадавшего неслышимыми для спасателей. Засыпает. Он здесь навеки. Он так и умрет в этом деревянном гробу, и тело его еще много десятилетий не будет разлагаться, и следующие группы, по весне, когда снег, наконец-то, схлынет, будут ориентироваться по его могиле, строить легенды, шептать догадки. Он не покормит кошку тети Люды. Тетя Люда давно спилась и ей бы самой покормиться, куда уж там кошке. Кошка уродливая: без задней правой лапы, с обрубком вместо хвоста, тощая, как килька, и без глаза. Вместо глаза у нее огромный гнойный бутон на пол головы. Олег как-то возил ее к ветеринару, но выписанные антибиотики не помогли. Кошка с гноем живет уже который год и пока держится на лапах, так может, ее и не стоит трогать? Всяко лучше ей умереть от инфекции, чем быть пойманной живодером, орудующим у них во дворе. Никто доказать не может, а все знают, что это внук отставного полковника из пятого подъезда оставляет усатых-полосатых без полос и хвостов. Однажды его просто словят в подворотне. Странно, вот он вроде умирает, а о смерти почему-то не думается. Засыпает. Смотрит в потолок. На нем — трещины. Трещины расходятся от центра, где, наверное, скопилось больше всего снега. Трещины расходятся, расходятся, как ветви ясеня Иггдрасиль. На одной из ветвей он, Олег, готовится опасть листом. Да нет, что за бред, не может он вот так умереть. Вот так просто? Засыпает. Засыпает. Засыпает. Засыпает. Господи, когда же кончится уже воздух? Когда боль прокрадется вверх по бедру и ужом скользнет в сердце? Поскорее бы. Он не может встать. Нужно встать и попытаться отрыться. Все равно на ногу. Ампутируют. В любом случае. Нужно встать. Нужно отгрызть ногу, как волк, попавший в медвежий капкан. Отче наш, ижи еси на небеси, да святится имя твое. Засыпает. Основная опасность лавин для человека обусловлена комплексом деструктивных факторов. Во-первых, колоссальная масса движущихся снежных масс, достигающая сотен тонн, наносит тяжелейшие механические травмы, зачастую приводящие к летальному исходу от травматического шока вследствие множественных переломов. Во-вторых, вследствие низкой пористости снежного пласта возникает асфиксия из-за практически полного отсутствия воздухопроницаемости. Дополнительным фактором риска является механическая обтурация дыхательных путей частицами снега, что также ведет к удушью. Помимо этого, лавина обладает значительным кинетическим воздействием, сбрасывая жертву с крутых склонов, что чревато смертельными травмами при ударе о землю. Интересно, о чем думает кролик, когда волк его ест? А о чем думает волк, когда лапы скользят по мокрой грязи, его заносит на повороте и вот, он уже летит с обрыва над хвойным лесом? Волк боится? Волк злится на дождь? О чем думает собака, когда ее бьют? Он же не может умереть? Интересно, волк был уверен в том, что обрыв не такой уж высокий? Когда падал спиной назад? В какой момент он начал бояться? Начинает пахнуть гнилью. Олег подтягивается на руках, таща свое тело на бочки, стоящие в углу. Они пустые. Пахнут бензином. Нога разрывается болью, будто кто-то засунул в кость гранату. А что было бы, если б не холод? Он стучится лбом о стену, кусая губы. Больно. Больно. По виску мажет неудачно торчащий гвоздь, сбивая тонкую кожу. Олег лезет дальше. Темно, как в аду. Везде-то вы, тещенька, бывали. Он режет руки о что-то. лежащее на столе. Хрустит бумага под пальцами. Он не помнит, когда последний раз видел свет в окошке. Здесь было окно? Видел свет? А не приснилось? Силиконовыми пальцами щупает стену. Больно. Больно. Где нож, чтобы вскрыть себе горло и не чувствовать этого? Окна нет. Куда же оно делось? Не могло же ему… не могло же ему присниться, в самом деле? Засыпает. Запах гнили. Не больно. Олег старается не трогать ногу. На ощупь она холодная и не живая, оторванная от манекена. Под кожей лопаются пузыри. Как в детстве, когда мама принесла из магазина новую лампу в пленке-пупырке. Интересно, что убьет его быстрее: сепсис или гангрена. Он снова сидит на полу. Не помнит, как туда перебрался. Расковырял в углу дыру, отогнув прогнивший кусок доски, и лижет снег. Развитие газовой гангрены в условиях инфицированного открытого перелома приводит к необратимому системному коллапсу: анаэробные клостридии, размножаясь в ишемизированных… Мама. Хочется к маме. Засыпает.