Когда ангелы плакали

      Оторопев от столь внезапного и трагичного известия, Митя молча опустился на плетёный стул. Апраксин, дочитав новостную полосу, положил газету на консольный столик, вышел на приступки веранды и, прислонившись спиной к дверному косяку, спокойно закурил: – Возможно, будет, а, возможно, нет, что скорее всего, – спокойно сказал он и посмотрел на Софью Романовну. – Вы, тётушка, всё слишком близко к сердцу принимаете, и имеете сейчас довольно траурный вид, а это напрасно. – Да как же, голубчик, это же так страшно... – задыхаясь, проговорила она и, не сдержав слез, расплакалась. – Отставить сырость! – строго, по-военному прикрикнул Георгий и, выбросив недокуренную сигарету, направился к рыдающей женщине. – Всё уладится, непременно уладится, – принялся утешать её офицер. Катя тоже всхлипнула, и её тут же кинулся успокаивать Всеволод. – Послушайте, дорогие мои! Войны наверняка удастся избежать, у России на это есть все шансы. И вообще, про войну Сева ляпнул, не подумав над действительным положением вещей, – убедительно высказался Апраксин, укоризненно поглядев на друга, за опрометчивое упоминание слова «война» при дамах. За обедом женщины больше молчали, чем говорили, хотя уже заметно меньше нервничали. Видимо, слова Георгия всё же слегка успокоили их, вселяя определённую надежду. Закончив починку крыши, рабочие уехали, и перед ужином тётушка попросила племянника занести на чердак старые вещи, что предусмотрительно были вынесены на время кровельных работ. Митя, всюду следовавший за офицером, вызвался ему помочь. В коридоре второго этажа, рядом с лестницей, ведущей на чердак, возвышалась целая груда старинных предметов и мебели. Чего здесь только не было: голландские стулья времен петровского барокко, коромандельская ширма, видавший виды столик-бобик, даже детская колыбелька прошлого века. Юноша улыбнулся, взглянув на Апраксина и представив его ребёнком.Не теряя времени, офицер шустро взобрался на лестницу, готовый принимать подаваемые снизу вещи. – Это, видимо, когда-то Вам принадлежало? – протягивая ему детский ночной горшок, рассмеялся Дмитрий. – О да, Вы определённо угадали, Ваше сиятельство! Помнится, сиживал я на данном троне тихими одинокими вечерами, удручённый излишним вниманием няньки и кормилицы, – на театральныый манер, изрёк смеясь Георгий. Митя старался казаться беззаботным и весёлым, хотя слова брата о возможности скорой войны, весьма тревожили. Он прекрасно понимал, что всё, сказанное Георгием после, было лишь для утешения тётушки и Кати. Но очевидно, беда неминуема, он чувствовал сердцем, однако боялся об этом говорить открыто, опасаясь тем самым испортить настроение Георгию, и нарушить идиллию, что сейчас царила между ними. Поэтому он решил отложить разговор о войне до времени.       Увидев настольный кабинетик с множеством маленьких выдвижных ящичков, юноша принялся проверять их содержимое, но все они оказались пусты. Потом он помог Георгию затащить на чердак старое бюро.Тяжёлым оказался и сундук-скрыня, в котором они обнаружили серебряный подсвечник из Амстердама, с гравировкой 1652 и надписью «BRUGMAN – Willem Claesz». Еще средь антиквариата Дмитрий нашел костяные цилиндрические бокалы и пару кубков-наутилусов. Исследуя старинные предметы интерьера, молодые люди настолько увлеклись, что совершенно позабыли о времени. В резном ларце офицер обнаружил наградные грамоты времён Александра Павловича и письма с выцветшими от времени чернилами на пожелтевших конвертах. А когда дело дошло до пустых старинных, фламандских рам, стоявших вдоль стены, и прятавшейся за ними одинокой картины, юный гость вдруг в задумчивости затих. Смахнув с холста пыль, Митя увидел восхитительные глаза ребенка. – Это Амур, – равнодушно бросил Апраксин, выглядывая с чердака, – если не ошибаюсь, копия картины художника Карла ван Лоо. Наврусов достал из кармана белый носовой платок и полностью стёр пыльный налёт с застывшей масляной поверхности полотна. Действительно, на него смотрел миловидный кудрявый Амурчик. Притаившись среди розовых кустов, крылатый баловник хитро улыбался, держа в пухленьких ручках натянутый лук и стрелу. – Будь осторожен, этот шалун никогда не промахивается и попадает стрелой точно в сердце, – засмеялся Георгий, спускаясь по чердачной лестнице. – Приглядись к нему, – отряхиваясь от пыли, кивнул офицер в сторону картины, – кажется, что он целится в тебя, где бы ты ни стоял. Его глаза направлены в пространство между стрелой и человеком, который глядит в эту самую минуту на него, – придав тембру своего голоса таинственность, продолжал он. – Как известно, Амуры существа коварные и непостоянные. Они могут пускать не только стрелы любви, но и стрелы ненависти. – И вовсе нестрашно, – в шутливо толкнув его , улыбнулся юноша. – Однако странно, почему же такая красота на чердаке пылится? – Тётушке взгляд Купидона не в угоду пришёлся, говорит, уж больно лукав. Оттого и велела снять со стены, и на чердак убрать. Скрестив на груди руки, Митя молча любовался произведением искусства, пытаясь уловить взгляд этого милого и коварного творения художника. Апраксин встал рядом и, положив руку ему на плечо, вдруг стал с выражением дикломировать стихи: «Ночною темнотою Покрылись небеса, Все люди для покою Сомкнули уж глаза. Внезапно постучался У двери Купидон, Приятный перервался В начале самом сон. «Кто там стучится смело?» – Со гневом я вскричал; «Согрей, обмёрзло тело, – Сквозь дверь он отвечал. – Чего ты устрашился? Я – мальчик, чуть дышу, Я ночью заблудился, Обмок и весь дрожу». Тогда мне жалко стало, Я свечку засветил, Не медливши нимало, К себе его пустил Увидел, что крылами Он машет за спиной, Колчан набит стрелами, Лук стянут тетивой. Жалея о несчастье, Огонь я разложил, И при таком ненастье К камину посадил. Я теплыми руками Холодны руки мял, Я крылья и с кудрями Досуха выжимал. Он чуть лишь ободрился, «Каков-то, – молвил, – лук? В дожде, чать, повредился». И с словом стрелил вдруг. Тут грудь мою пронзила Преострая стрела. И сильно уязвила, Как злобная пчела. Он громко засмеялся, И тотчас заплясал: «Чего ты испугался?– С насмешкою сказал, – Мой лук еще годится: И цел и с тетивой; Ты будешь век крушиться Отнынь, хозяин мой» – Чьи стихи? – Ну что же ты, друг мой, пасторальной поэзии Михаила Васильевича Ломоносова не знаешь? – наиграно возмутился Георгий, улыбаясь одними глазами. – Так точно, Ваше благородие, не имею чести знать, – беспечно смеясь, отрапортовал Наврусов. После того, как все вещи были подняты на чердак, Дмитрий ещё какое-то время обследовал это пристанище старины. Апраксин распахнул люкарну, пустив в затхлое помещение свежего воздуха. Однако, несмотря на это, дачная мансарда оставалась мрачной и таинственной. Внимание юноши привлекли торчащие между стеной и старым клавесином витые эфесы паппенхаймер. Поймав его взгляд, офицер лукаво усмехнулся и, лихо выхватив рапиру из убежища, мощным движением рассек воздух характерным свистящим звуком. – Это же настоящие рапиры семнадцатого века, – разглядывая клинок в руке офицера, изумился Митя. – Так и есть, – кивнул офицер, – или, как говорят испанцы, espada ropera, что переводится как меч для ношения с одеждой. К слову, данный клинок изготовлен в 1618 году, в Испании, – указал он на круглое клеймо. – Насколько мне известно, его долы и рёбра, сходящиеся в острие, напоминают французские кирасирские палаши времён Наполеона. Офицер ещё раз поднял и резко опустил оружие, демонстративно вонзив наконечник в чердачный пол: – Известно ли тебе, что клинкам такой великолепной жёсткости, множества ударов не полагалось? Должен быть только один, точный укол и мгновенное поражение врага. – Позволь и мне? – с нескрываемым любопытством юноша коснулся старинной испанской стали. Крепко взявшись за холодный эфес, он попытался выдернуть вонзённое в деревянный пол оружие. Однако клинок оказался настолько тяжёл, что справиться с ним было весьма непросто. Лишь с третьей попытки, двумя руками, Мите удалось вырвать шпагу, приложив немало усилий. – Я никогда не думал, что настоящая рапира настолько тяжелая, – удивлялся он, пытаясь удержать оружие одной рукой, и изобразить прием фехтования. Однако движения его казались настолько нелепы и неуклюжи, что Георгий вновь рассмеялся. – Это только в романах Дюма шпаги мушкетёров элегантны и легки как пёрышки, – забирая клинок из рук юноши, парировал офицер. – В действительности настоящая рапира не только имеет приличную длину, но и вес. Даже несмотря на то, что центр тяжести находится практически в рукояти, тем не менее, управлять ею может только натренированная и физически развитая рука. Он сделал мастерский выпад вперёд, следом ещё несколько точных движений, и вновь, лихо рассек пространство чердака острым клинком. Дмитрий глядел на него с нескрываемым обожанием... «Интересно, есть что-то в этом мире, чего бы не знал или не умел этот человек?» – задавался он вопросом, наблюдая, с каким умением Георгий владеет оружием. С благоговением ловя каждый его жест, взгляд, слово, юноша желал одного – только бы эти мгновения не заканчивались, чтобы случилось чудо и они навсегда остались на этом чердаке и больше никогда не слышали этого страшного слова – война! Ближе к вечеру в яркой синеве неба показались белые облака, издали едва доносились редкие и приглушённые раскаты грома. Вскоре сквозь солнце пошёл лёгкий блестящий дождь, который после дневного зноя быстро превращался в душистый сосновый пар. Впрочем, дождь быстро закончился, и после ужина Митя с Апраксиным, расположившись под сводами старой ротонды, решили скоротать время за игрой в шахматы. Позже к ним присоединился гуляющий в одиночестве в глубине сада Всеволод. Он молча присел на лавочку рядом с младшим братом, и закурил. Дмитрий заметил, что с его появлением, вся напускная безмятежность слетела с лица Георгия, словно маска. Сделав бесцельный ход пешкой, он поглядел на друга. – Если мы позволим уничтожить Сербию, Австро-Венгрия получит прекрасную возможность перебросить свою армию к границам России. Надеюсь, ты понимаешь – война неизбежна! Сева молча кивнул, поднялся и, смяв недокуренную папиросу, бросил в траву: – Всего год, как Россия начала военную программу по усилению армии! – почти срываясь на крик, выпалил он, от безысходности сжимая кулаки, но тотчас осёкся, поглядев в сторону веранды, где Катерина и тётушка о чем-то тихо беседовали. – Наша страна к семнадцатому году может вывести вооружённые силы на совершенно новый уровень. Всего каких-то три года мирного развития, и германцы побоялись бы даже помыслить о войне с нами! – Всеволод, дружище, – обреченно перебил его Апраксин, – в Берлине это прекрасно понимают! Поэтому именно сейчас, покуда Россия недостаточна крепка, германцам нужен повод для развязки войны. Теперь такой повод у них есть и кайзер его не упустит, это очевидно, – с досады, он одним резким движением руки, импульсивно смахнул с шахматной доски фигуры, застыв взглядом на пустых чёрно-белых квадратах. Не нужно было особо разбираться в политике, чтобы понять, о чём говорили молодые офицеры. Дмитрий смотрел на разбросанные полу ротонды шахматные фигуры и сердце сжималось от одной мысли, что может произойти на этой войне. – Ты совершенно прав, – с горечью отозвался Всеволод. – Однако этот конфликт выгоден не только Германии, но и Британии. Берлин давно стремится перекроить мировое устройство, а британцы, в свою очередь, жаждут устранить их, как своего основного конкурента. Георгий взял со стола свой серебряный портсигар и, открыв его, тотчас с силой захлопнул обратно: – Друг мой, эта война в какой-то степени и Франции на руку, они давно мечтают о реванше за поражение 1871 года. Только нашей стране война не нужна, – тяжело вздохнув, он снова щёлкнул портсигаром, на этот раз вынув папиросу. Повисла гнетущая пауза. Каждый тревожился в своих мыслях об одной, теперь общей для всей России, беде. Покуда это тягостное молчание не нарушила Катя, позвав Всеволода из окна веранды. – Давайте условимся, господа, – прошептал Георгий, – при дамах – ни слова о войне, до времени им лучше не знать о настоящем положении дел. Молча кивнув, Сева тотчас поспешил к невесте. Апраксин, поглядев на растерянного юношу, выдохнув папиросный дым, грустно улыбнулся. – Не унывайте, Дмитрий Сергеевич, выстоим! Кстати, пожалуй, самое время выполнить прежде данное Вам обещание, – подмигнул он. – Обещание? – понуро переспросил Митя, собирая с пола разбросанные офицером шахматы. – Так точно! Вы же прежде хотели, чтобы я исполнил для Вас романс, – оптимистично ответил Георг и стал помогать ему, собирать разбросанные фигуры. Погода портилась, мглистое небо всё больше затягивалось дымчатыми облаками, словно вторя общему настроению. Несмотря на приближающийся дождь, Всеволод с Катериной после ужина пошли в сад качаться на качелях. На веранде со стола ещё не был убран самовар, тут же Пелагея с Софьей Романовной чистили ягоды на варенье. Апраксин по-хозяйски расположился с гитарой в плетёном кресле, а Митя, придвинув ближе стул, сел напротив. – Имеются ли пожелания? – поинтересовался офицер, взглянув на своего главного слушателя. – Всё, что твоей душе угодно, – улыбнулся Наврусов. – Георгий, голубчик, – вмешалась в разговор тётушка, – если не затруднит, исполни мой любимый романс. – С превеликим удовольствием, – кивнул Апраксин, настраивая лады. Вскоре пространство веранды наполнили мелодичные гитарные переборы: – Вам не понять моей печали, Когда, растерзаны тоской, Надолго вдаль не провожали Того, кто властвует душой! Того, кто властвует душой! – прекрасно поставленным голосом запел офицер, умело подбирая аккорды: – ...Вам не понять моей печали, Когда вы ревности вулкан В своей груди не ощущали И не тревожил вас обман. Вам не понять моей печали! Отбросив всякую сторожность, Митя тонул в этой музыкально-романтичной атмосфере. Не отрывая заворожённого взгляда от губ Георгия, наслаждался каждой пропетой им нотой, определённо решая для себя, что прекраснее исполнения прежде слышать ему не доводилось. Ночью Дмитрию снова не спалось, ворочаясь в своей постели, он прислушивался, как монотонно бьёт по крыше дождь, и словно корабельные снасти, гудят под порывами ветра старые деревья. Не раз поднимаясь с кровати, он подходил с зажженной свечой к окну, разглядывая на стекле капли, которые искрились от падающего с улицы металлического света одинокого фонаря, что возвышался над воротами подъездной аллеи. В душе была полная безысходность, от понимания, что как прежде – уже не будет! «А если Георг погибнет на этой войне? – он прислонился лбом к холодному стеклу, провожая глазами стекающие вниз серебристые капли. – А если брат? А что, если они оба не вернутся?»...       С того дня, жизнь на даче протекала внешне вроде бы обыденно, но в душе никто из обитателей дома уже не знал покоя. То, что тайно волновало каждого, о том намеренно молчали... В остальном всё шло обычным летним порядком. Матушка братьев Наврусовых, Анастасия Афанасьевна, в связи со сложившейся в мире ситуацией, прервав лечение, вернулась с термальных вод на месяц раньше. К счастью, ей удалось отбыть из Парижа последним экспрессом, что следовал в Россию через Германию. Теперь после обеда и полуденного отдыха матушка вместе с Катей и Софьей Романовной, под вишнями в саду, варили варенье или вышивали, сидя на открытой террасе, заставляя Всеволода читать им вслух Гончарова. Георгий старался как можно больше времени проводить со своим юным гостем. По утрам в хорошую погоду они по-прежнему ходили купаться на реку или рыбачили на Круглом озере. Обследовали все имеющиеся в Павловском парке гроты и павильоны, представляющие собой древнеримскую эдикулу. Часто блуждали под арочными проёмами колоннады ионического ордера. Беседуя на разные философские темы, прогуливались по дороге под Липками до Манежа Образцового кавалерийского полка. Вечерами играли в крокет в саду, а иногда после ужина, привычным уже маршрутом, совершали прогулку до городской Павловской электростанции, или шли любоваться закатом с холмов Швейцарских горок. Возвращались на дачу, как правило, затемно и до поздней ночи засиживались на веранде с гитарой или за игрой в шахматы. Один из вечеров молодые люди провели вместе с родными на музыкальном вокзале, посетив необычный концерт. На котором неизменный восторг у Кати вызывали клоуны, акробаты и юмористические рассказчики. Георгия с Севой забавляла певица-куплетистка, госпожа Назарова. Как говорил Апраксин: «Хоть она и пела отчасти порнографически, но весьма комично». В свою очередь Дмитрию подобного рода развлечения казались довольно скучны. Его больше привлекало катание на роликовых коньках в сооружённом на вокзале скейтинг-ринге и сеты на площадке лаун-тенниса. К слову, Георгий отчасти разделял его интересы. А Митя ценил каждую минуту, проведённую с ним наедине. Его радовала добрая разговорчивость офицера и невидимый прежде тихий свет в его глазах. В такие моменты невыносимо хотелось признаться в своих чувствах, но он не решался, каждый раз откладывая свое откровение... Однако всё больше утверждался в мысли, что не осмелился бы на такой шаг, если б не война. И сделать это теперь, в каком-то смысле даже казалось обязательным. Вскоре из газет узнали, что после того, как австро-венгерские дипломаты доставили в Белград ультиматум, в Сербии была объявлена мобилизация. С того времени Апраксин всё чаще стал отлучаться в полк. И в один из дней внезапно сообщил, что отпуск его преждевременно заканчивается. Однако и тогда Митя продолжал откладывать признание, не сумев побороть робостью. На следующий день из отпуска отозвали и Всеволода. Несмотря на ясные солнечные дни, в доме поселилась бесконечная печаль, женщины всё больше плакали и вели безрадостные беседы о скорой войне.       Для Мити наступила пора, полная грусти и уныния. Стараясь меньше времени проводить в доме, он уходил в сад и, устраиваясь на качелях, читал книги, или же бесцельно слонялся по парку. Часто, пребывая в гнетущей тревоге, запирался на ключ в своей комнате и часами сидел у открытого окна, глядя на подъездную аллею... 15 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии, и уже через два дня в России была объявлена всеобщая мобилизация. С того дня ни Апраксин, ни Наврусов-старший на дачу более не приезжали, их отозвали в столицу. 19 июля Германия объявила войну России. Потому Церемонию венчания Катерины и Всеволода, назначенную на август, в связи со страшными событиями перенесли на 25 июля. Венчались влюбленные в храме Успения Пресвятой Богородицы на Сенной.       Наврусову-младшему впервые предстояло присутствовать на венчании, что было весьма волнительно. Шутка ли, провожать старшего брата под венец?! Утром, собираясь на свадебную церемонию, Митя красовался перед зеркалом в новом французском фраке, привезённом матушкой из Парижа. Пристально разглядывая своё отражение, на ум вдруг пришли слова Федора Михайловича Достоевского: «Главное, самому себе не лгите». «Свадьба тут, конечно же, ни при чём», – подумал он, глядя на свои дрожащие от волнения руки. Уже много дней, Дмитрий не видел Апраксина и, что уж лукавить, сейчас готовился в большей степени к встрече с ним, чем к свадьбе брата...Конечно, он был восхищен невестой в прекрасном подвенечном платье, покрытой с головой пышной воздушной вуалью, с маленьким букетом померанцевых цветов и мирты в руках, Катя и впрямь была неотразима. Впрочем, как и свадебный экипаж, запряженный белой двойкой орловских рысаков и даже маленький мальчик лет пяти, который чинно вышагивая, нёс перед молодыми образ Спасителя. Всё было Дмитрию необычно и ново. Однако самым главным великолепием на этом торжестве для него был Георг. Невозможно элегантный, в чёрном фраке, кипенно-белой рубашке, в модном шёлковом галстуке-бабочке и зачёсанными назад, ровно уложенными волосами, в этот день являлся не только братом невесты и шафером жениха, но, и как виделось Мите, затмевал свобой всех присутствующих на этом торжестве... По прибытии в храм, юноша не выпускал офицера из поля своего зрения. Однако как только началось таинство венчания, он погрузился в размышления о вечном, сокрушаясь о греховных помыслах в святой церкви. Отчего-то Митю до мурашек пронзил громкий голос дьякона: – Защити, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатью. С клироса раздалось звонкое и протяжное: – Господи, помилуй. Дня сего совершенного, святого, мирного и безгрешного у Господа просим, – снова монотонно вещал с солеи дьякон. – Ангела мира, верного наставника, хранителя душ и тел наших у Господа просим – осеняя себя крестом, повторял за ним шёпотом Дмитрий. –Прощения и оставления грехов и согрешений наших. Доброго и полезного душам нашим и мира миру у Господа просим, – закрыв глаза, отчаянно молился он. Обед в честь венчания состоялся в тихом семейном кругу, в доме жениха, на Английской набережной, где собрались только самые близкие. Всеволод посчитал, что не время для пышных торжеств, впрочем, все были с ним согласны. Сидя за праздничным столом, Наврусов младший пребывал в полном смятении от непостоянства собственных мыслей. Аппетита не было, поэтому, отказавшись от фаршированных перепелов и любимых им жареных рябчиков под вишнёвым соусом, в ожидании десерта, он слушал беспрестанные, совсем непраздничные для такого дня разговоры о войне. Краем глаза наблюдая, как Апраксин не спеша потягивает из хрустального бокала белый «Шенен Блан Кото дю Лайон», юноша с беспокойством думал о том, что признание его, возможно, положит конец их дружбе. «Наверняка Георгий станет презирать меня за ужасный порок и будет прав...». На этот раз, приняв твёрдое решение, не открывать офицеру своих чувств, он тотчас испытал облегчение и спокойно принялся уплетать поданное горничной ягодное суфле и большой кусок праздничного торта.

      Наступил август. Он принёс с собой лёгкое дыхание скорой осени и бесконечную общую тревогу. Куда ни пойди, даже в аптеках и булошных, всюду, только и говорили, что о войне. Этот последний месяц лета, дарил жителям Петербурга своё прощальное тепло с поволокой легкой грусти, словно пророчил прощание не только с теплыми сонечными днями, но и с привычной мирной жизнью. Северный ветер гнал по небу кучевые облака, снова предрекая дождь. Наврусов-младший вышел из аптеки господина Флеминга, где получил приготовленную для матушки гомеопатическую настойку и, прищурив один глаз, поглядел на хмурое небо. Несмотря на субботний день и ранний час, на улицах города было довольно многолюдно. По Невскому ездили экипажи, между которыми лихо сновали мальчишки-газетчики, наперебой, во всё горло вопящие главную новость дня о переименовании столицы в Петроград. Митя остановился у рекламной тумбы. Большая, с человеческий рост, афиша гласила о премьере нового английского кинофильма «Застигнутый дождём», в котором Чарли Чаплин, исполнял не только главную роль, но и дебютировал в качестве режиссёра. Заглянув в кассу кинотеатра «Маджестик», он приобрёл два билета на вечерний сеанс и побежал по проспекту, в направлении Полицейского моста. После венчания, Катерина, как и полагается переехала в дом супруга, оттого и Софья Романовна в особняке Наврусовых теперь стала частой гостьей. Сам Всеволод на следующий день после свадьбы уехал в Красное село, где вверенный ему эскадрон проходил учения. Апраксин же, в свою очередь, подчиняясь приказу, отбыл на время в Петергоф. Дмитрий не видел его, со дня венчания брата. Даже несмотря на то, что невыносимо скучал по Георгу, он всё же не жалел о принятом прежде решении сохранить свои чувства в тайне, потому как опасался презрения со стороны офицера как самого страшного наказания. А теперь и вовсе опасался встречи с ним, поскольку понимал, что на этот раз она обернётся тяжёлым прощанием перед долгой разлукой... Повернув с проспекта на набережную Мойки, направляясь к Синему мосту, Митя услышал вдалике рёв галдящей толпы. Ускорив шаг, он вскоре вышел на Исаакиевскую площадь. У серого здания посольства Германии действительно толпился народ. Окна нижних этажей были выбиты, а на крыше, рядом с медными, атлетически сложёнными древнегреческими Диоскурами, держащими под уздцы не менее мускулистых коней, маячили тёмные людские силуэты. «Видимо, войну с германцами в Петрограде патриотически настроенные горожане решили начать с разгрома вражеского посольства», – подумал он, минуя погромщиков. В какой-то момент толпа расступилась, отстранившись от фасада здания, и с крыши рухнули массивные скульптуры коней. Сборище зевак и ротозеев ликовало. Вскоре из окон посольства стали вылетать предметы мебели и картины. Народ безжалостно чинил расправу над имуществом, недавно принадлежавшим врагу... Не задерживаясь, Дмитрий поспешил в направлении своего дома. Чего он не мог понять, так это ненависти к предметам искусства. «Отчего возникает в людях желание уничтожать прекрасное, созданное художниками и скульпторами? Ведь очевидно, что искусство к войне не имеет совершенно никакого отношения», – размышлял Митя, проходя по Сенатской площади мимо бронзового постамента Великого Петра. Свернув на набережную, он уже издали приметил стоявший у дома экипаж, отчего сердце забилось сильнее...       В дверях особняка его встретил угрюмый лакей, а из гостиной доносилось безутешное женское рыдание. Утопая в объятиях сестры и тётушки, посреди комнаты стоял Апраксин, и тщетно пытался их успокоить. Женщины горько рыдали, обступив офицера с двух сторон. На диване сидела заплаканная матушка, утирая платочком катившиеся по щекам слёзы. Увидев Митю, Георгий грустно улыбнулся: – Ей Богу, они меня сейчас утопят в своих слезах, – иронизировал он в своей привычной манере. Митя, пытаясь восстановить сбившееся от бега дыхание, чувствовал, как дрожат руки, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. – Ты что же, уезжаешь? – запинаясь проговорил он, с силой сжимая край мягкой обивки кресла. – Так точно, сегодняшним вечером отбываю на фронт, – обнимая Катю и Софью Романовну, спокойно отозвался Георний, после чего женские рыдания только усилились. – Почему так скоро? – первое, что пришло в голову, сказал Дмитрий, покосившись на безутешную матушку. Но тотчас осёкся, понимая, что его вопрос отчасти глуп. – А впрочем, так должно быть, – растерянно прошептал он, медленно опускаясь в кресло. Ему тоже хотелось плакать. А ещё хотелось кинуться к Апраксину, крепко обнять и никуда не отпускать. Не в силах более сдерживать слёз и стесняясь их, Наврусов вскочил с кресла, выбежал из гостиной и бросился к лестнице, ведущей на второй этаж. Влетев в рыцарский кабинет, излюбленное место покойного отца, он затворил за собой дверь и упал на чёрный кожаный диван. Слёзы душили. Прикрыв рот рукой, Митя едва сдерживал рвущиеся из груди рыдания. Сколько бы он ни готовил себя к этому дню, однако оказался слаб и беспомощен в своих эмоциях и чувствах... Через время в кабинет постучали. Прежде чем открыть дверь, юноша, пытаясь скрыть следы своей слабости, наскоро вытер рукавом слёзы. На пороге стоял серьёзный и невозмутимый Апраксин. Казалось, сейчас военная форма придавала ему какую-то особую строгость. В новом офицерском мундире, с наплечными кожаными ремнями, кобурой и шашкой на ременной портупее он выглядел невероятно мужественно. Решительно перешагнув порог кабинета, он прикрыл за собой дверь. – Ты что же это, глядя на женщин, тоже решил сырость развести? – искренне улыбнулся он. – Прости, я не думал, что это произойдёт так скоро, – всхлипнув, попытался оправдаться Дмитрий. – Послушай, – нахмурился Георгий, – теперь ты поддержка для наших дам. Не сегодня-завтра Всеволод тоже отбудет на фронт и на тебя, как на единственного в доме мужчину, ложится вся ответственность. Поэтому никаких больше слёз, ты меня понял? – твёрдо, с металлической ноткой в голосе, требовательно произнес офицер, меряя шагами кабинет. Митя молча кивнул, из последних сил сдерживая душащие его слёзы. – Ну всё, довольно , – на этот раз уже более снисходительно сказал Апраксин и, коснувшись рукой его щеки, вытер большим пальцем скатившуюся слезу. – Я не буду, обещаю, – задыхаясь, прошептал Дмитрий и уже в следующее мгновение, поддавшись эмоциям, не отдавая отчета своим действиям, кинулся к мужчине, крепко обхватив его шею руками. В ответ Георгий стиснул его в своих объятиях и, склонив голову, поцеловал в светлую макушку. – Я очень люблю тебя, Георг, если бы ты только знал, как я люблю тебя, – более не сдерживая слёз, уткнувшись в плечо военного, шептал Наврусов. – Ты только, пожалуйста, возвращайся. Я буду молиться о тебе. – Мне пора, – холодно отрезал Георгий и, отстранившись, сделал шаг назад. Шмыгая носом и не смея поднять глаз, Митя таращился на ровные голенища начищенных, хромовых офицерских сапог. – Быть может, ты не расслышал? – утирая рукавом слёзы, с отчаянным надрывом проговорил юноша, на этот раз поглядев ему в глаза. Казалось, Апраксин был безэмоционален. – Я тоже тебя люблю, Дмитрий. – Но я люблю тебе, не как брата или друга... – Довольно слов, – строго оборвал его офицер, – время не терпит, право, я уже опаздываю. Напоследок, нехотя приобняв остолбеневшего и растерянного подростка, Апраксин поправил свою портупею и, бросив сухое: «Прощай», торопливо покинул кабинет. Проводив его стеклянным взглядом, Митя медленно опустился на диван. Глядя в пустоту дверного проема, он слушал отзвук удаляющиеся вниз по лестнице шагов... Ещё до конца не веря в произошедшее, он не понимал, чем ошеломлён больше, собственным признанием или холодным безразличием Георгия... Ощущая сжирающую изнутри безысходность, он взъерошил с досады волосы на голове и, словно в лихорадке вскочив с дивана, тотчас кинулся к окну, с силой отдёрнув тяжёлую штору. Ожидающий экипаж по-прежнему стоял у парадной. «Если Георг обернётся, значит, есть надежда, что не станет в будущем презирать меня, – загадал Дмитрий. Прислонившись разгорячённым лбом к холодному стеклу, он не отрывал взгляда от стоявшей под окном пролётки. – Если же нет, значит уже возненавидел...», – продолжал строить предположения юноша, импульсивно вытирая ладонью запотевшее от дыхания стекло. Словно мимолётный взгляд офицера и вправду мог решить его дальнейшую судьбу... Минуты тянулись бесконечно. Прислушиваясь к доносившимся с первого этажа всхлипам и возгласам, Митя был настолько сломлен произошедшим и сгорал от ожидания, что его бил озноб. Вскоре из парадной вышел Георгий, на ходу пригладив и без того безупречно уложенные волосы, он надел на голову фуражку и быстрым уверенным шагом направился к экипажу. Перед тем, как подняться в пролётку, он остановился, не спеша натянул на левую рук перчатку и обернулся, устремив взгляд на окно рыцарского кабинета... Забыв как дышать, Дмитрий не сводил с него наполненых слезами глаз. Резко приложив правую руку к козырьку, офицер отдал ему честь и, тотчас заскочив в экипаж, приказал трогать, слегка коснувшись плеча извозчика зажатой в руке перчаткой. Наврусову казалось, что в кабинете стало невыносимо душно, он нервно дёрнул металлическую ручку на раме в желании распахнуть окно. Но оно не поддавалось и покуда он пытался справиться с тугой щеколдой, пролётка всё дальше уносилась по набережной. Провожая её взглядом, юноша с силой дёргал злополучный засов, словно это могло что-то изменить. Когда ему наконец удалось распахнуть окно, он увидел лишь как увозивший любимого человека экипаж скрылся за поворотом Сенатской. Обессилено рухнув на пол, Митя с досады ударил по паркету кулаком, уже сожалея о своем откровении... «Апраксин обернулся и даже отдал на прощание честь. Однако, значит ли это, что он, как прежде, станет уважать меня? Скорее, сделал он это только по благородству души своей, но мнение на мой счет теперь уж точно имеет иное», – размышлял он, бесцельно глазея на паркетный рисунок.       За обедом, следуя наставлениям Георгия, Наврусов старался быть сдержанным, как подобает настоящему мужчине, успокаивал и поддерживал безутешных женщин, хотя в его душе царило отчаяние... Впрочем, раз дал обещание, надо его держать. Поэтому, пытаясь поднять дамам настроение, юноша делился с ними своими оптимистичными предположениями и выводами относительно скорого окончания войны. Вспомнив про купленные утром в кассе «Маджестика» билеты на вечерний сеанс, он любезно пригласив на премьеру Катю, тем самым желая отвлечь её от безрадостных мыслей об ушедшем на войну брате. Через две недели из Красного села вернулся Всеволод, однако тревоги в доме Наврусовых не стало меньше. Анастасия Афанасьевна, удручённая обстоятельствами скорой отправки старшего сына на фронт, снова захворала и слегла. Вскоре начались занятия в гимназии, и Дмитрий стал отлучался по утрам на учёбу. В Петрограде на каждом углу судачили, пересказывая друг другу слухи с фронта. Не были исключением и мальчишки-гимназисты, особенно старшеклассники, которые во время перемен, собираясь небольшими группами, вели беседы о единственно важном на сегодняшний день... Кто-то утверждал, что на фронт можно пойти добровольцем сразу по окончании гимназии. Другие рассказывали о нововведениях в военных училищах, где в связи с военным положением, за четыре месяца, есть возможность получить чин прапорщика. Самые смелые в свою очередь убеждали, что сейчас не время отсиживаться в гимназиях, а пора идти воевать, и если понадобится, даже сбежать на фронт, чтобы в первых рядах защищать царя и Отечество! Каждый из мальчишек был уверен, что именно его, как боевой единицы, весьма недостаёт на линии фронта. Каждый вечер, перед сном, Митя молился, чтобы Господь сохранил Георгия на полях сражения, уберёг от всякого зла и вражьей пули. А засыпая, представлял, как встанет с ним плечом к плечу, и они вместе будут защищать Россию. Он даже определил для себя сроки – как только придёт первое письмо от Георгия, он непременно оповестит матушку о своём твёрдом и непоколебимом решении ехать на фронт. Однако, перед тем, как Всеволод отбыл на войну, Митя успел поделиться с братом своими планами. На что брат отреагировал крайне отрицательно, даже поругал его и пристыдил за легкомыслие и безответственность перед болеющей матушкой. После чего, Наврусов-старший взял с младшего брата слово, что он не оставит родительницу и до своего совершеннолетия, о фронте помышлять не станет. Как бы Дмитрию ни хотелось, но пришлось такое обещание дать.

      В первых числах октября, в субботний день за обедом Катерина ошеломила всех, поделившись прекрасной новостью о своей беременности. А на следующий день, по возвращении из храма, почтальон доставил первое письмо от Георгия, в котором он сообщал, что воюет на вражеской территории, на востоке Пруссии. И при первом же столкновении с противником у города Сталлупепена, они одержали сокрушительную победу, в следствии чего, остатки корпуса генерала Германа фон Франсуа вынуждены были отступить. Далее офицер оповещал родных о своём крепком здоровье, хорошем настроении, боевом духе и уверял, что война не продлится долго. В конце своего послания он передал большой фронтовой привет Мите. На обратной стороне послания, размашистым и торопливым почерком было приписано: «Расставание, несомненно, грустно, но надежда на встречу согревает душу, тронутую печалью прощания...» Отчего-то именно эти слова согрели юноше сердце, суля надежду на будущее...