Когда ангелы плакали

      На платформе Балтийского вокзала было многолюдно и шумно. Пронзительные паровозные свистки, звон латунных колоколов и громкие трели обер-кондукторов под высокими сводами дебаркадера создавали ощущение нарастающего и режущего слух диссонанса. Митя сидел в вагоне поезда, ожидающего скорого отправления в Ревель, прильнув к запылённому стеклу, он нервно теребил в руках картуз, надеясь увидеть средь снующих носильщиков и спешащих за ними пассажиров, знакомую фигуру полковника... Прошло уже пять минут, как прозвучал второй удар колокола и паровоз, в унисон вокзальной какофонии, часто запыхтел, окутывая платформу белым маревом. Прокуренный и душный вагон третьего класса был до отказа заполнен юкерами и сопровождавшим их на место дислокации младшим командным составом. Разместившись на деревянных полках новобранцы, невзирая на тесноту, кучковались у грязных вагонных окон, глазами выискивая в толчие перрона прехорошеньких барышень. Балагуря и оживлённо переговариваясь между собой, молодые люди время от времени взрывались громким смехом, после чего со стороны тамбура следовал грозный окрик вездесущего сотника, призывающего к тишине и порядку. – А правду говорят, будто здание Балтийского вокзала – точная копия парижского? – толкнул Митю в бок Юрка, лузгая семечки подсолнуха, купленные на привокзальной площади. – Угу, – отрешённо кивнул Дмитрий, в очередной раз с тревогой поглядев на стрелки карманных часов. – Что-то ты, Наврусов, нынче сам не свой. Я ещё с вечера приметил, будто о чём тревожишься, – обеспокоенно пробормотал Рощин, сплевывая лузгу в вагонную пепельницу. – Ничего подобного, – натянуто улыбнулся Митя, расстерянно поглядев на друга, – я в самом что ни на есть порядке... Однако прогремевший с платформы третий удар колокола на этот раз возвестивший о незамедлительной отправке поезда, словно оглушил его, а тяжёлые удары буферов и скрежет колёс на мгновение повергли в оцепенение. Апраксин так и не появился... Юнкер обессилено откинулся на фанерную перегородку, и закрыл глаза стараясь скрыть своё угнетённое состояние. – Ничего не в порядке, что же я, по-твоему, слепой? – не унимался Рощин. – Ты не серчай, Юрий, – с напускным спокойствием сонно отозвался Наврусов, – я, пожалуй, немного вздремну. Может, оттого и вид у меня такой, что не выспался, – криво усмехнулся он и, театрально зевнув, лениво натянул на глаза козырёк картуза. Поезд раскачивался и набирал обороты. Притворившись спящим, Митя слышал, как его неугомонный друг по-прежнему докучал кому-то с тем же вопросом, настойчиво желая получить ответ: – Я давеча Нарусова спрашивал, так он мне так и не ответил, похож ли наш Балтийский вокзал на парижский? – Похож, – послышался голос Штельмахера. – Кстати, наш «Норд-экспресс» до войны прибывал в Париж аккурат на Восточный вокзал. Всё однотипно: и фасад, и боковые флигеля. Пожалуй, только в крыше отличие имеется, наш-то с башенками красивее будет, – с гордостью делился своими познаниями Александр. Под неуёмные разговоры однокашников и грохот колёс Дмитрий пытался разобраться с тягостными и тревожащими душу мыслями. «Почему Георгий не поехал на манёвры, как планировал прежде? Неужели вчерашнее признание стало тому преградой и в корне изменило его планы? Ведь все старшие офицеры прибыли на вокзал в по предписанию. Все, кроме Апраксина! Нужно же было мне, вопреки всякому здравому смыслу, нарочито взять да ляпнуть то, что вовсе говорить не следовало! – думал он, вспоминая свой неуместный порыв. – Впрочем, если причиной отсутствия Георгия стало нелепое откровение, он наверняка, выказал бы свое недовольство... – продолжал анализировать юнкер, притворяясь спящим. – Да и потом, о чувствах моих, он и прежде знал... В конце концов, право, глупо было бы бежать из-за признания мальчишки, – успокаивал он себя, находя оправдательные доводы. – Нет, скорее тут другое. Должно, произошло что-то весомо значимое, что вынудило его нарушить приказ». Дмитрий начал лихорадочно перебирать в памяти имена старших офицеров, к кому бы можно обратиться, чтобы разузнать о причинах отсутствия господина полковника. Но, вспомнив о данном ему обещании – не допускать в стенах училища панибратства, отказался от этой сомнительной затеи.       Через час поезд остановился на полустанке между Красным селом и Дудергофом. Топая сапогами, новобранцы, следом за младшими командирами, высыпали на деревянную платформу и по команде ротного выстроились в две ровные шеренги. Из вагона первого класса, тотчас показались подполковник, ротмистр и штабс-капитан. Чинно козырнув юнкерам, офицеры спешно направились в сторону ожидающих их, довольно удручающего вида пролеток с неопрятными извозчиками, каких в столице, пожалуй, уже и не увидишь. Железнодорожный состав тем временем заскрипел и, издав напоследок протяжный гудок, загрохотав колёсами, двинулся дальше, в направлении Эстляндской губернии. Погода ладилась. Меж хмурых низких туч пробивался золотистый солнечный свет, воздух в сравнении с петроградским был чист. После душного вагона окружающую пастораль можно было сравнить лишь с Божьей благодатью. По накатанной дороге, уходившей по пологому склону вверх, дребезжали запряжённые дохлыми клячами пролётки, увозившие офицеров в сторону расположенного на возвышенности Главного лагеря, что раскинулся на несколько вёрст параллельно проходившей в низине Балтийской железной дороге. Провожая их рассеянным взглядом, Митя, как прежде, был мучим только одним вопросом: куда же запропастился Апраксин? И вообще, прибудет ли он в Красное? Прозвучала команда, и строй двинулся следом за удаляющимися по склону пролетками. – Эх, как луговыми травами-то пахнет, аж сердце заходится, – блаженно проговорил Юрка, втягивая через нос чистый воздух. – Ну, теперь вдоволь надышишься, – поправляя на плече винтовочный ремень, улыбнулся Наврусов. Щурясь от проглядывающего из-за облаков солнца, Рощин с любопытством глазел по сторонам: – Сейчас бы по такой погоде на речку, – ощерился он, сдвигая на затылок картуз. – Будет тебе речка, – смешливо бросил через плечо шагающий впереди Штельмахер. – Тут тебе и Лиговка, и три озера: Дудергофское, Большое и Театральное, что рядом с парком и театром, неподалёку от Красносельского дворца. – А ты, Александр, знать, бывал здесь? – со свойственным любопытством спросил Юра. – Да уж, братец, доводилось, – с гордостью ответил Штельмахер, – только давно это было. Имел честь, вместе с отцом присутствовать на парад в честь дня рождения цесаревича Алексея Николаевича. Но по большей части знаю всё же из газет. Когда по размытой дождями, оловянной дороге юнкера взобрались на возвышенность, перед их глазами открылся прекрасный вид на Главный лагерь, что тянулся с севера вдоль оврага, от Никулинских высот, и уходил на три версты к югу. – Видишь берёзовую рощу? – кивнул Митя в сторону леса. – До войны там стояли Преображенский и Семёновский полки. – А чуть дальше, – обернувшись на ходу, показал рукой Александр, – правее, за Царскосельской дорогой, рядом с дивизионной церковью, располагался Измайловский полк, а по соседству с ним – Егерский и Финляндский. – Мать честная, – присвистнул Юрка, – это ж сколько тут было полков-то? – Сотни, – с гордостью отозвался Штельмахер. – Почитай, Гвардейские и Армейские корпуса, около двухсот тысяч человек. – И это не считая юнкерских корпусов, и младших офицеров – выпускников военных училищ, которые оставались до времени, покуда полки, к которым они были приписаны, осуществляли манёвры, – с какой-то особой торжественностью добавил Дмитрий. Несмотря на замечания сотника, Рощин не мог унять своей жажды познания и продолжал еще с большим интересом крутить по сторонам головой, задавая всё новые и новые вопросы. – И что же, сам Император приезжал? – А как же, – стараясь говорить тише, ответил Наврусов. – Тут, братец, до войны жизнь кипела. Увидеть гвардейские парады и учебные манёвры, бывало, приезжали военные атташе из разных стран и высокопоставленные иностранные гости. Юрка многозначительно покачал головой: – А ты, сам-то неужто бывал? – Увы, нечасто, – вздохнул Митя. – Впервые довелось, когда присутствовал с родителями на гвардейском параде, а другой раз – на торжественном смотре выпускников юнкерских корпусов, по случаю окончания братом военной академии.

***

      Он отчетливо помнил, то солнечное августовское утро 1910 года, праздник Преображения Господня, когда они всем семейством на принадлежащем военному ведомству «Лесснере» прибыли в Красное село, чтобы увидеть, как их дорогой Всеволод бедет торжественно произведён в офицеры Императорской армии. Казалось, весь свет Петербурга с первыми лучами солнца, прибыл в Красное, и по завершении праздничной литургии, зрители стремились занять лучшие места в павильоне, ближе к «Царскому валику», над которым был натянут тент в виде шатра для императорской семьи, а с возвышенности открывалось прекрасное обозрение на главный полевой плац. Яркое солнце, веселый гомон толпы и витавшие вокруг ароматы женских духов создавали атмосферу настоящего торжества... – Ах, господа, вы читали? Европейские газеты пишут, что наш офицерский корпус, по оценкам мировых специалистов, своей квалификацией не уступает германскому, и более того, считается на порядок выше французского, – со всех сторон доносились до Мити дамские пересуды, покуда он, улизнув от родителей, пробирался сквозь толпу к передней трибуне павильона. Протискиваясь меж презентабельных господ, не желая показаться бестактным, мальчик то и дело извинялся, удачно маневрируя, чтобы не зацепиться за длинные подолы дамских платьев, хозяйки которых, обмахиваясь белоснежными веерами, напоминали грациозных птиц, с трепещущими белыми крыльями... Утро выдалось безоблачным, солнце с каждой минутой припекало всё сильней. Пробравшись к ограждению, мальчик в томительным ожиданием поднялся на носочки, пристально вглядываясь вдаль, откуда с минуту на минуту должны были показаться виновники торжества. Он лишь на мгновение отвлёкся на оранжевый штандарт с черным двуглавым орлом, что поднимался от редких порывов над «Царским валиком», как грянул оркестр... Под его звуки со стороны дивизионной церкви к основному месту парада первыми двинулись выпускники Николаевской кавалерийской военной академии. Затаив дыхание, он смотрел, как чётким, сомкнутым строем, в такт полковому маршу, сверкая золотом погон на белоснежных мундирах, приближались ровные, сплоченные ряды. Восхищённый триумфальным шествием, Дмитрий боялся даже моргнуть, чтобы не пропустить самого главного... Звуки оркестра нарастали. Следом, чеканя шаг, маршировали подразделения выпускников Константиновского, Павловского, Михайловского и Владимирского училищ, занимая на поле строго определённые места, отмеченные линейными. Несомненно, Митя очень любил старшего брата и бесконечно гордился им, но то щемящее чувство, с которым он ждал встречи со своим героем, от которого так неуемно билось мальчишеское сердце... С большого расстояния, среди сотни новоиспечённых офицеров, Митя, конечно, не мог разглядеть «его», но знал, что «он» там, в этом огромном белоснежном океане доблестного воинства. Глаза ребенка наполнились слезами, от ослепительного блеска погон и бесконечной гордости за Георгия и брата. Оркестр вскоре смолк и к «Царскому валику» подъехал черный «Роллс-Ройс», «Серебряный призрак», принадлежавший императорской семье. Царица с наследником и старая императрица, Мария Федоровна, с великими княжнами, спешно покинув автомобиль, устроились под огромным тентом. Дмитрий слышал, как дамы за его спиной тотчас принялись судачить о нарядах царицы и княжон. Тем временем, императору, прибывшему в сопровождении генерал-фельдмаршала, Великого князя Михаила Николаевича, подвели белого ахалтекинца. Царь, лихо вскочив на коня, проехал вдоль построенных для торжественной части выпускников. Спешившись, он произнёс перед юнкерами недолгую, но весьма трогательную поздравительную речь, после чего эхом прогремело слаженное: – Покорно благодарим Ваше Императорское Величество! – а следом прокатилось восторженное: – Ура! От восхищения и торжественности у Наврусова-младшего перехватило дыхание. Не отрывая глаз, он с чрезвычайным вниманием следил, как к Государю были вызваны портупей-юнкеры от каждого из пяти учебных заведений, вслед за ними проследовал чин свиты и подал Его Величеству пять Приказов на особой бумаге. Взяв свитки, царь поздравил портупей-юнкеров, вручив каждому по приказу. После чего над полем снова пронеслось раскатистое троекратное: – Ура! Ура! Ура! Когда Государь вновь забрался на коня, наступила минута полной тишины, которую нарушал лишь шелест дамских вееров. Публика в предвкушении ожидала взмаха царской руки, и как только Император подал знак, фанфаристы тотчас издали пронзительный сигнал, оркестры грянули марш, а со стороны павильона послышались бурные аплодисменты. Соблюдая безукоризненное равнение, выпускники маршировали мимо Государя. И как только Великий князь поднимал вверх затянутую в белую перчатку руку, молодые офицеры, не щадя горла, вновь кричали торжествующее: «Ура!», императору. И хотя место парада предусмотрительно было обильно орошено водой, солнце все же успело высушить землю, и теперь от офицерских сапог поднималась густая пыль, а южный ветер будто нарочно гнал её на павильон, где сидела достопочтенная публика. Вскоре происходящее на плацу уже едва проглядывалось за стеной серовато-бурого тумана. Закашлявшись, Митя потёр режущие от пыли глаза, однако успел увидеть, как вдовствующая императрица Мария Федоровна, несмотря на пыльный смог, встав на краю валика, приветственно махала рукой юным офицерам. По окончании торжественного парада, в парке Авангардного лагеря, напротив здания эскадрона Николаевской академии, над парадным входом которого красовался девиз: «Жизнь – Родине. Честь – никому», семейство Наврусовых с нетерпением ожидали Всеволода, чтобы поздравить его с почётным гвардейским званием подпоручика. Не в силах усидеть на месте, Митя важно прохаживался по парковой дорожке, недалко от скамейки, на которой чинно восседали родители и личный водитель отца, фельдфебель Ремезов. Мальчик то и дело на ходу приглаживал свою отросшую за лето чёлку. Иногда останавливался, чтобы в сотый раз, с пристрастием осмотреть свой новый костюмчик в мелкую чёрно-белую клетку, узкие укороченные брюки и новые ботиночки, убеждаясь, что на них не осталось следов пыли. От петлицы его пиджака к нагрудному кармашку тянулась тонкая серебряная цепочка настоящих часов, подаренных отцом на десятилетие, тогда как в боковых карманах лежало по яблоку, предназначеные в качестве подарка новоиспечённым офицерам, и которые теперь некрасиво оттопыривали кармашки его модного пиджачка. Он был совершенно уверен, что теперь, когда Георгий увидит его таким презентабельным, в модном костюме, да ещё с настоящими часами, то непременно поймёт, как он вырос и повзрослел. Быть может, тогда молодой офицер перестанет видеть в нём ребенка и, наконец, предложит ему по-настоящему серьёзную мужскую дружбу. Солнечный свет ослепительно сверкал между листвы, которая, казалось, двигалась живою сеткой, волнуясь от ветра. Мальчик остановился, запрокинул голову и, едва смежив от ярких лучей веки, поглядел сквозь ресницы в безоблачное небо, прошептал слова из святого писания: «Преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет». Он не знал, слышит ли его Господь в эту минуту или занят более важными делами. Но в одном был уверен, что Бог знает его сердце... Вскоре за спиной послышался нарастающий, гулкий гомон радостных голосов. Митя обернулся. Из парадной юнкерского собрания в окружении однокашников показались бравые офицеры. Позабыв о правилах приличиях, озорно по-детски, он с радостным криком кинулся навстречу Георгу и брату. Заметив его издали, Апраксин тотчас распахнул свои объятия, подхватив сияющего радостью мальчишку на руки. – Знай, я больше всех горжусь тобой, – с нескрываемым восхищением прошептал Митя на ухо офицеру, и с озорным любопытством заглянув ему в глаза, твёрдо добавил: – Честное благородное слово! На что Георгий искреннее рассмеялся, в ответ, прошептав с напускной таинственностью: – Я знаю! И бесконечно благодарен тебе, мой друг! – сняв со своей головы новую офицерскую фуражку, он торжественно водрузил её на голову счастливого мальчика. Однако, заметив спешащих от парковой аллеи сестру и взволнованную тётушку, тотчас опустил ребенка с рук на землю... Каждой своей клеточкой Дмитрий ощущал безграничную радость. Ему казалось, что объятия Апраксина – есть самое желанное и, пожалуй, самое безопасное место на всем белом свете. И было весьма досадно, что всё случилось так несправедливо мимолётно... Он продолжал с восторгом наблюдать со стороны, как Катя и Софья Романовна рассыпаясь в поздравлениях, обнимали молодого подпоручика. В этой праздничной суете, среди множества молодых офицеров и их многочисленных родственников, Митя вдруг вспомнил о Севе. Поправляя съезжающий на глаза, не по размеру большой офицерский картуз, он отыскал родителей и брата. Растроганная до слёз матушка, по своему обыкновению, не могла наглядеться на дорогого отпрыска, а отец в привычной ему генеральской манере давал свои строгие наставления теперь уже офицеру царской армии. Впрочем, родитель не обделил вниманием и младшего сына. Дмитрию пришлось выслушать веское замечание родителя, касаемо его поведения, относительно излишних эмоций в обществе. Но даже строгий тон и недовольство родителя не могло омрачить праздничного настроения мальчика. Он торопливо принёс извинения главе семейства за допущенную вольность, от души поздравил брата с праздником Преображения и офицерским чином, вручив ему сочный плод Антоновки, припасённый по случаю Яблочного спаса. Второе яблоко, припрятаное в кармашке его пиджачка, пренадлежало Апраксину.       Вскоре, оба семейства дружной компанией отправились на прогулку по Авангардному лагерю в сторону озера. Впереди, по широкой дороге, что отделяла солдатский и юнкерский лагеря от офицерского собрания, меж клёнов и кудрявых северных тополей, отбрасывающих спасительную тень на дорогу, неторопливо шествовала чета Наврусовых. Держась мужа, генеральша пряталась от солнца под белым кружевным зонтиком, мило беседуя с Софьей Романовной. Тогда как сам глава семьи вёл непринужденный разговор о швейцарской банковской индустрии, с присоединившимся к их обществу дядей Михаила Юговича-Ярского, который специально прибыл из Базеля, чтобы лично поздравить единственного племянника с окончанием военной академии. За ними, следовал Всеволод под руку с Екатериной, и как обычно ни на шаг не отстающий от влюбленной пары Михаил. Замыкали эту светскую процессию мальчик и молодой офицер, за которыми, шагах в десяти, намеренно отставая, плелся фельдфебель Ремезов, по приказу Его Высокопревосходительства, приглядывая за младшим сыном. Не обращая внимания на следующего по пятам фельдфебеля, Апраксин охотно знакомил своего юного гостя с военным и казарменным расположениями лагеря. – Видишь, по левому флангу от Офицерской кавалерийской школы, неприметную ольховую рощу? – указал в сторону пригорка офицер. – А между тем, там помещается артиллерийская снаряжательная лаборатория. Митя остановился и, вытянув с любопытством шею, приподнялся на носочки, чтобы получше рассмотреть поверх мешавших обзору кустарников жёлтой акации военный объект. – Что же, на учениях пехота окопы не роет? – спросил он, щурясь от ярких солнечных лучей и с интересом оглядывая гладкое, как стол, поле для манёвров. – Вот тут имеется, условно говоря, военная хитрость, – ухмыльнулся Георгий, поправив козырёк белоснежной фуражки. – Поле действительно кажется совершенно ровным, но на самом деле на нём имеются такие глубокие овраги, где с лёгкостью могут укрыться целые полки. Чуть дальше от дороги, вправо уходила тропа, вдоль которой тянулся невысокий забор, буйно заросший кустами отцвётшей сирени и жимолости. – А там что, тоже военный объект? – с любопытством задал очередной вопрос мальчик, показывая на деревянное заграждение. – Нет, – улыбнулся Апраксин неиссякаемой детской любознательности. – За оградой расположены дома училищных офицеров, батальонных командиров и дача начальника лагеря.       День выдался на редкость жаркий. Со стороны Дудергофского озера в исполнении духового оркестра Преображенского полка звучала упоительная мелодия вальса «Осенний сон». По живописному берегу водоёма, разделяющего Главный и Авангардный лагеря, неторопливо прогуливались кавалеры в светлых летних костюмах и их спутницы в модных платьях, и лёгких шляпках, украшенных живыми цветами. По зеркальной глади медленно, словно нехотя, скользили небольшие шлюпки. Молодые офицеры в белоснежных мундирах, умело управляя вёслами, катали на них юных невест, которые непрестанно обмахивались невесомыми веерами. Другие радовали водной прогулкой своих матушек почтенного возраста, старательно укрывающихся в тени ажурных зонтиков. Приблизившись к кромке воды, глядя на пляшущие серебрянные блики озера, Митя, забавно щурился, наслаждаясь царившим спокойствием и присутствием молодого офицера... – Какой славный день послал нам нынче Господь, – радостно сказал он, поглядев ввысь, – того и гляди ангелы в небесах запоют. Вот бы этому дню никогда не заканчиваться, правда, Георгий? – вопросительно посмотрев на офицера, расплылся он в хитрой улыбке. – Так точно! Но увы, всё когда-нибудь заканчается, – с сожалением отозвался Апраксин и, выудив за цепочку из кармана часы, с тревогой посмотрел на циферблат. – Не хочется Вас огорчать, Дмитрий Сергеевич, однако в запасе у нас остаётся менее трёх часов. Улыбка тотчас сошла с лица мальчика, он нахмурился и недовольно хмыкнул. Офицер ободряюще подмигнул: – А день и впрямь великолепен, только уж больно жаркий. Оттого имеется предложение – не терять времени и незамедлительно отправиться на водную прогулку. Как Вы на это смотрите, господин Наврусов? – на театральный манер, шутливо пробасил Георгий, взъерошив светлую чёлку мальчика, которую тот с таким усердием приглаживал... – Так точно, Ваше благородие, готов отправиться незамедлительно! – по-военному громко, весело отозвался Дмитрий. По прибрежной траве, испещрённой вдоль берега желтыми цветами куриной слепоты, они направились к деревянной пристани, у которой дремали свободные лодки. «Всё, что бы ни предложил Георгий, есть превосходно. Просто идти рядом, ехать, плыть, говорить или молчать. Определенно приятно всё, что так или иначе связано с ним», – думал Митя, крепко держа офицера за руку. Он успел заметить, что родители вместе с Софьей Романовной и дядюшкой Михаила, прибывшим из далёкой Швейцарии, уютно расположились за круглым столиком в тени тента небольшого брассери, сооружённого на время праздника на берегу озера, где нанятые официанты в белых манишках предлагали гостям прохладительные напитки и замороженный фруктовый лёд. Тем временем Всеволод с Катей и Михаилом, как оказалось, уже успели занять одну из прогулочных лодок, и теперь, отплывая от берега, радостно махали им руками. Ликуя от появившейся возможность остаться наедине со своим героем, Митя обернулся к следующему за ним фельдфебелю: – Вы, Ремезов, на берегу нас обождите. Мы с Георгием Даниловичем с вёслами сами управимся, да и личный разговор у нас... – демонстративно вынув из нагрудного кармашка свои серебряные часы, мальчик взглянул на стрелки и с серьёзным видом добавил: – Мы, право, недолго. Вы уж не скучайте, голубчик. – Есть не скучать, – едва сдерживая улыбку, отозвался фельдфебель, отдав юному командиру честь. Умиляясь деловому тону своего маленького пассажира, Георгий первым забрался в качающуюся от мелкой ряби озера лодку. И покуда Дмитрий устраивался на корме, сам он, умело закрепил по бортам в уключинах вёсла, и опустив широкие лопасти глубоко в воду, с силой оттолкнул шлюпку от берега. Оставляя позади деревянную пристань, лодка медленно заскользила, разрезая носом водную зеркальную гладь. Ослепительно блестела вода. Неподалеку, проплывающие мимо выпускники Владимирского училища, с задорным смехом раскачивая свою лодку, они немало забавляя этим своих спутниц. От чего барышни заливисто хохотали, одной рукой хватаясь за борт, другой кокетливо придерживая на своих головах модные соломенные шляпки с яркими лентами. Митя улыбнулся, проводив взглядом весёлую компанию и, склонившись за борт, коснулся озёрной глади, едва косаясь кончиками пальцев прохладной воды. – Держитесь крепче, Ваше благородие, не дай Бог, окунётесь, с меня тогда Ваш телохранитель Ремезов три шкуры спустит, а папаша Ваш так и вовсе разжалует в рядовые, да, пожалуй, прикажет высечь на конюшне, – умело управляя веслами, шутил Апраксин, направляя лодку к середине озера. – А вот и неправда, – рассмеялся мальчик, – не может фельдфебель с тебя три шкуры спустить, потому как не по чину. И пороть тебя не станут, потому что законом запрещено. К слову, я уж не ребёнок, да и плаванию обучен, скорчив забавную гримасу, с добрым укором ответил Митя, намеренно брызнув в офицера каплями воды. В ответ, одаривая мальчика своей белоснежной улыбкой, Георгий опустил весла и ослабил ворот своего парадного мундира. – А ты что же, в такую жару и мундир не снимешь? – весело спросил Митя, прикрывая ладонью глаза от палящего солнца. – Так ведь я, братец, человек военный. Это вы, гражданские, одеваетесь по погоде. А мы по уставу, – с усмешкой ответил офицер. С задумчивым интересом наблюдая, с какой лёгкостью Апраксин управляется с вёслами, Дмитрий снова увидел в его силе и величии древнегреческого героя Персея... – Так о чём ты хотел поговорить со мной? – перегнувшись за борт, погружая в прохладу озера руку, не без иронии поинтересовался молодой офицер, поймав на себе изучающий взгляд ребенка. – Я вовсе не хотел,– смутившись пробормотал мальчик, – а впрочем, я хотел лишь спросить, когда ты отбываешь в полк? – И что же, ради этого ты отослал Ремезова? Вот уж тайна великая, – саркастически усмехнулся Георгий и рассмеялся. – Нет, прежде я был намерен говорить о другом! – щурясь от сверкающих водных бликов, грустно пробормотал Митя. – Ты как и прежде относишься ко мне как к несмышлёному ребёнку, а между тем, я вырос, – и, поглядев исподлобья, сконфуженно добавил: – Мне хотелось, чтобы ты дружил со мной понастоящему, по-мужски, как дружишь с моим братом. Понимаешь? Слушая его, Георгий не переставал улыбаться. Он подвинулся ближе к бортику, подобным жестом освобождая место и приглашая юного пассажира расположиться рядом. Чем он тотчас воспользовался. – Скажу тебе по секрету, – с серьезным видом, таинственно проговорил Апраксин, – я всегда считал тебя своим самым что ни на есть настоящим другом, с первого дня нашего знакомства. Митя с удивлением поглядел в синие как небо глаза: – Ты говоришь истинную правду? – с замиранием сердца тихо спросил он, ощущая, как где-то глубоко в груди задрожала счастьем душа. – Честное благородное слово! – с полной серьёзностью ответил Георгий, глядя в глаза, полные неподдельного детского восторга. – Ты не представляешь, как я благодарен тебе! – с восхищением прошептал мальчик, протягивая дрожащую от волнения руку. Сраженный чистой непосредственностью и столь искренними словами, офицер с трепетом и уважением пожал ладошку своего маленького товарища. После, вместе управляя лодкой, они катались по озеру, и ели одно на двоих яблоко. Это оказалось весьма увлекательно и забавно, погружать одновременно вёсла в воду и наблюдать, как разлетаются в стороны серебряные брызги. Прилагая усердие, Дмитрий старался преуспеть в управлении веслами, однако выходило неуклюже, отчего без конца приходилось прибегать к помощи своего взрослого друга. Они доплыли до купален, что располагались у подножия холма со стороны Главного лагеря. Откуда хорошо просматривалась возвышенность по правому флангу, и были видны казармы пажеского корпуса Его Императорского Величества, вдоль которых, ехали рысью, сидя на серых в яблоках конях, кавалергарды... Провожая их взглядом, Митя опечалился: – Эх, никогда не быть мне офицером, – с досадой выдохнул он. – Вот те раз, – усмехнулся Георгий. – А как же твоя философия относительно раздаваемых Богом талантов? Ведь на всё воля Божья! – Что ж с того? – пробубнил Митя, с безразличием наблюдая за порхающими над водой стрекозами. – Моя мечта о военной карьере, как и прежде, тверда, хоть и не несбыточна... – вздохнул он, с силой ударив веслом по зеркальной глади озера. В желании отвлечь ребёнка от безрадостных мыслей, Апраксин, с поспешностью вынул из кармана часы: – Пожалуй, нам пора возвращаться, скоро обед. Однако, думаю, мы успеем посетить орудийный парк Михайловского артиллерийского училища. А после – попробовать необычайно вкусной и волшебной дудергофской воды, что бьёт в ключах глубокой балки за лагерем Константиновских казарм. Говорят, она исполняет желания... – широко улыбнулся он, снова берясь за вёсла. – Как же, исполняет желания? – удивился Митя. – Ну так говорят: вода в источнике – чудодейственная. Вот напьёшься её и непременно станешь ротмистром, – лихо загребая вёслами, с задором глядя на мальчика, оптимистично заявил офицер. – А ты, тогда станешь полковником, и будешь командовать настоящим полком! – предположил Митя, не сводя с подпоручика любопытных глаз. – Да будет тебе известно, друг мой, – в шутливо - поучительной манере ответил Апраксин, – полковники командуют гвардейскими батальонами, а гвардейские полки находятся только под командованием генералов, – и, с добрым укором покачав головой, добавил: – Эх ты, вояка! – Значит, непременно станешь генералом, впрочем, как ты и мечтал... – кивнул мальчик, одарив его лучезарной улыбкой. Отобедав в столовой юнкерского корпуса Николаевской академии холодной окрошкой, жареными рябчиками и поданным на десерт душистым яблочным пирогом, молодые люди вновь отправились на прогулку. Как обещал Апраксин, они побывали в глубокой балке у дудергофских источников и даже успели в оставшееся время, что имелось в их распоряжении, посетить орудийный парк, где Мите довелось увидеть среди прочих артиллерийских орудий новейшую скорострельную трёхдюймовую пушку 1909 года, системы «Данглиз-Шнейдер», совсем недавно принятую на вооружение в русской императорской армии. Яркое солнце слепило глаза, казалось, что прозрачные струйки насыщенного зноем воздуха, словно дрожат на горизонте. Однако, несмотря на душный и томительный день, Дмитрий, всю дорогу, покуда они шли от парка к зданию военно-инженерного ведомства, где был припаркован генеральский «Лесснер», не умолкая, выражал восхищение орудием, которое нынче ему довелось увидеть. Немного позже, когда экипаж, увозивший Софью Романовну и Катю в Павловск, скрылся за поворотом Красносельской дороги, Наврусовы тоже засобирались в путь. Генерал, не терпящий сантиментов, наскоро простившись со старшим сыном, расположился в автомобиле рядом с фельдфебелем, и теперь в ожидании супруги и младшего отпрыска неспешно курил свои любимые английские сигареты «Rothmans», время от времени недовольно хмурился, вытирая носовым платком крупные капли пота на лбу, выступавшие из под генеральской фуражки. Тем временем Анастасия Афанасьевна, прощаясь со старшим сыном в тени огромного тополя у обочины дороги, давала ему напоследок свои добрые материнские наставления. А позади готового отправиться в путь автомобиля, огорчённый близкой разлукой мальчик, опустив голову, понуро глядел на свои покрытые дорожной пылью ботиночки и, шмыгая носом, слушал увещевания молодого офицера, который изо всех сил старался его утешить. Присев на корточки, Апраксин, приглаживал рукой белокурую челку ребенка. – Ну что же ты раскис, дружище? Право слово, не на век же прощаемся, – уговаривал он его, заглядывая в наполненные слезами глаза. – Даю тебе слово офицера, как только случится быть в Петербурге, я непременно навещу тебя. – Да как же ты навестишь? Вскорости начнутся занятия в гимназии и меня до самого Рождества отправят в пансион, – тихим дрожащим голосом бормотал Митя. – Велика беда, – улыбнулся Георгий. – Значит, приеду в пансион, – твёрдо пообещал он, протянув ему свою руку. – Ну что, договорились? – Договорились, – с тягостной грустью пролепетал Наврусов-младший, пожимая мужественную ладонь, и изображая на лице подобие улыбки. Включив двигатель, Ремезов дважды прогудел клаксоном. Тяжело вздохнув, Митя медленно побрел к пыхтящему «Лесснеру». Забравшись на заднее сиденье авто, рядом с матушкой, хлопнул дверью, и фельдфебель без замедлений надавил на педаль газа. Молодые офицеры, махали на прощание, вслед уезжающему в столицу автомобилю. Высунувшись из окна, Дмитрий, сквозь клубящуюся пыльную дымку, что поднималась из-под колёс, продолжал всматриваться в их светлые силуэты, покуда они не превратились в две крохотные точки, а вскоре и вовсе исчезли за стеной непроглядного пыльного смога... Ему вдруг показалось, что этот счастливый день, теперь бесследно терялся, и навсегда исчезало солнце, небо, оставшийся в тени огромного тополя брат, а самое главное – его необыкновенный Апраксин, который растворился словно мираж...

***

      С тех пор прошло целых шесть лет, время просочилось словно песок в корабельных часах. И вот он снова здесь, в Красном селе, где когда-то прожил один из прекрасных дней в своей жизни... У дороги, на подходе к Главному лагерю, под лёгкой сенью белоствольной берёзы, новобранцев встречал ветхий крест с треугольной тесовой кровелькой, где хранилась от непогод Суздальская икона Божией матери. – О чём задумались, Дмитрий Сергеевич? – привычно толкнул его в бок Юрка, крестясь в сторону образа на поклонном кресте. – Да так, детство припомнилось, – усмехнувшись, уныло отозвался Наврусов, тоже осеняя себя крестом. С востока над тяжёлыми свинцовыми тучами едва виднелось жидкое голубое небо, пронизанное слабыми солнечными лучами, сквозь которые уже начинал накрапывать привычный петербургский дождь. – Ну вот и сюда сырость столичную притащили, – поглядев в небо, ощерился Рощин, показыая в сторону грозовой тучи. – Хотя сейчас для дождей самая пора и есть, – не унимался он со своими народными приметами. – Аккурат на святого Лаврентия мы с сёстрами срезали листья с малиновых кустов. Как говорится: осень и зима хорошо живут, коли на Лаврентия вода тиха и дождик, – вздохнул с досадой он, определенно сожалея о том, что в этом году листья с малины обрежут без него. Кругом не было видно ни души, из местного населения, только испуганные топотом юнкерских сапог, овсянки звенели на весь редкий осиновый лес, нарушая безмятежную тишину. Наврусов хоть и делал вид, что с вниманием слушает товарища, однако по-прежнему думал о своем. А когда за противоположным крутым скатом оврага показался Авангардный лагерь, Дудергофское озеро, с привязанными у берега лодками, он вовсе разволновался, узнавая столь памятное место. Только теперь, знакомый прежде пейзаж имел весьма печальный и пустынный вид. А в памяти уже воскресали звуки вальса, покой и безмятежность того незабываемого дня... Молодые офицеры в белоснежных мундирах и барышни в лёгких летних платьях под невесомыми кружевами зонтиков на фоне переливающегося в солнечных лучах озера... «Быть может, это был только сон или детская фантазия?» – подумал он, вглядываясь в тёмную поверхность тихого водоёма с безлюдными молчаливыми берегами. Из размышлений его вновь вырвал Юркин возглас, сопровождаемый громким свистом, в котором тот выражал своё удивление, впервые увидев размеры манёвренного поля, что тянулось на несколько вёрст с севера от Братошинской и Коломенской слобод до гряды Кавелахтских холмов к югу. Это было то самое знаменитое поле, которое в мирное время к концу лета становилось совершенно голым от тысяч конских копыт, военных сапог и пролитого на нем солдатского пота. – Святый бессмертный, – прошептал Рощин, стягивая с головы картуз, – вот уж воистину ратное место, – с придыханием проговорил он, крестясь и тут же водружая головной убор обратно. – Да, братец, – с важностью ответил на неоднозначную реакцию приятеля шагающий впереди Штельмахер. – Знал бы ты, какие тут случались события и баталии! – торжественно произнёс он, польщённый вниманием сельского жителя к столь легендарному месту. – Именно здесь, братец, и творилась настоящая история. Одни составляли себе блестящую карьеру, а бывало, что и теряли репутацию командиры. А уж сколько раз гремело здесь восторженное: «Ура!» в честь наших Государей, право слово, и не счесть. – Совершенно так, Юрий Макарович, – с гордостью поддержал разговор Наврусов. – Именно в Красном начинались головокружительные карьеры элиты нашей армии – доблестной кавалерии. Скажу тебе, друг мой, Гвардейская кавалерия – это такой шик, – с задумчивой мечтательностью произнёс он. – Особый кодекс чести и образ мысли, железная дисциплина, да и, пожалуй, отчаянная храбрость... – А еще огромные затраты на лошадь и форму, – саркастически закатив глаза, смешливо добавил Штельмахер. Его иронично веселое настроение тотчас подхватили приятели и дружно рассмеялись. Впрочем, злобный окрик, прозвучавший со стороны замыкавших юнкерскую колонну, прервал юношеское веселье: – А ну-ка, разговорчики в строю! – донесся до них уже знакомый и противный, начальственный тон. Дмитрий невольно обернулся. По левому флангу в конце строя с напыщенным видом важно вышагивал Удин, с высоты собственного превосходства контролируя равнение строя. – Шире шаг, рядовой, – картаво гаркнул он, вращая своими рыбьими глазами, надменно смерив Митю брезгливым взглядом. – Вот шельма, – сердито пробурчал, озираясь, Рощин, – чтоб ему пусто было. Никак не отцепится, скапыжник, – стараясь идти с другом в ногу, возмущался он. – Я и прежде приметил: гад этот, и в вагоне всю дорогу на тебя пялился, покуда ты дремал. Ох и жук, поди пакость какую задумал. – Смею заметить, господа, прапорщик этот – весьма подлый субъект, – повернувшись к товарищам, поддержал Юрку Штельмахер. – Ты, Дмитрий Сергеевич, остерегайся его, он теперь непременно мстить станет. – Помилуйте, да за что же мстить? – сбиваясь в шаге, искренне непонимал Митя. – Я тебе после сказать хотел. Видишь ли, этот подлец считает, что ты донёс на него полковнику Апраксину, потому как Их высокоблагородие определили ему три внеочередных наряда и приказали по исполнении доложить Им лично. Сказывают, весьма зол на него господин полковник. – Но я не жаловался, ей-Богу! Напротив, я всю вину на себя взял, даю вам, господа, честное благородное слово! – Да мы-то точно знаем, ты на подлость не пойдешь. Только прапорщик – человек без совести и понятие чести ему чуждо. Такие, как он, право, всех по себе равняют. Сам-то он первый стукач и есть. Я слышал, много народу по его доносам пострадало, – с опаской прошептал Александр. – И что же, – возмущённо отозвался Наврусов, – отчего же старшие офицеры не пресекут это безобразие? – Так ведь поди мягко стелет перед начальствующими, этакая-то шельма, – зло усмехнулся Юрка, – с него станется. – Так и есть, – кивнул Штельмахер, – хитёр, сволочь. Минуя корпус офицерского собрания, над парадным входом которого был начертан, выцветший от времени дивиз: «И один в поле воин», юнкера прошли строем вдоль пустых, запертых на большие амбарные замки казарм строевой роты Пажеского корпуса Его Величества, и после, по приказу сотника остановились у казарм, которые до войны принадлежали частям гвардейских пехотных дивизий. Митя поглядел в готовое разрыдаться проливным дождём небо с мутно-синей тучей, что тянулась со стороны озера, и тяжело вздохнул. На душе было скверно. Оказалось весьма неприятно, когда кто-то, пусть даже такой негодяй, как Удин, незаслуженно считает тебя бесчестным и непорядочным человеком. А еще не давала покоя мысль, отчего Апраксин так поступил с ним? «Ведь наверняка понимал, что наказание прапорщика повлечёт за собой подобного рода кривотолки», – размышлял он, глядя на убегающие в берёзовую рощу бесчисленные дорожки, именуемые по-военному линейками, которые делили территорию лагеря вдоль и поперёк на квадратные участки, с аккуратно подстриженными газонами. «Хотя, с другой стороны, неурядица с Удиным, кажется мелочью. Обиднее всего, что Георгий исчез, не пожелав объясниться...» Казарма, в которой должны были расположиться прибывшие юнкера, находилась по левому флангу Главного лагеря. Это было высокое, одноэтажное деревянное здание, явно не отличавшееся красотой архитектуры, выкрашенное тёмно-зелёной краской, с простой треугольной железной крышей и крыльцом. Распологалось оно торцом к тщательно утрамбованной, окаймлённой газонными кантами и песочным тротуаром дороге. Вдоль которой, на протяжении двух вёрст, через каждые двести метров возвышались посты для дневальных в виде деревянных грибков. Дорога носила название передней линейки и являлась парадным лицом всего лагеря. Начиналась она от расположения, где до войны стояли Преображенцы, и заканчивалась в отдалении, у полковых казарм, принадлежавших в мирное время Финляндцам. Раздалась команда: «Вольно!», и юнкера рассыпались по периметру, и в казарме пехотного дивизиона снова закипела жизнь. – А здесь, скажу я вам, господа, довольно мило, – оглядываясь по сторонам, улыбнулся Штельмахер. – Пожалуй, что и так, – согласился Юрка, – и до рощи рукой подать. Неплохо было бы и сочку березового испить, – самодовольно ощерился он. – Думаю, времени у нас на это, Юрий Макарович, не останется, – подбадривающе похлопал по плечу друга Митя. – Эх, твоя правда, Дмитрий, какие уж теперь нам соки, – сокрушённо вздохнул Рощин. – Не иначе сотник спозаранку нанет муштрой изводить, тогда уж, братец, и о соках позабудешь, и станешь мечтать лишь о том, как бы поспать лишнюю минутку, – с досадой предрёк Александр, учтиво пропуская приятелей в центральные двери казармы. Внутри помещение оказалось довольно просторным. Состояло оно из дежурной и приёмной комнат, и длинного дортуара с четырьмя рядами железных коек. В противоположном конце казармы, рядом с цейхгаузом, располагался умывальник и выход в сад. Не тушуясь, Юрка водрузил учебную винтовку в специальное гнездо для оружия и прочей военной амуниции, и со словами: – Располагайтесь, господа хорошие, – по-хозяйски запустил свой вещмешок на ближайшую свободную койку. Последовав его примеру, Митя занял соседнюю с ним койку, а по другую сторону разместился Штельмахер. Разделяли друзей лишь возвышавшиеся меж кроватей небольшие потёртые шкафчики. Аккурат перед обедом прошёл небольшой дождь и в оставшиеся четверть часа свободного времени, по твёрдому настоянию Рощина, друзья отправились знакомиться с прилегающей территорией. Выйдя на крыльцо, Юрка тут же достал из-за пазухи мятую, кривую папироску и, прикурив, по привычке с жадностью затянулся. – Эх, благодать, – томно протянул он, выпуская терпкий дым и вдыхая свежий, пропитанный влагой воздух. – Да, господа, – зевнув, потянулся всем телом Штельмахер. – После дождя воздух так свеж, что не надышишься... Вторя поэтическому настроению товарища, Митя тоже глубоко вздохнул и, запрокинув голову, молча поглядел ввысь. Меж разорванных туч струился тёплый свет, врываясь яркой радугой в темный колодец, словно соединял небо с грешной землёй, наполняя все пространство вокруг яркой солнечной мозаикой. – А вот вам и Божье благословление, други мои, – расплылся в улыбке Юрий, глядя на радужное сияние. По песчаному тротуару, вымокшему от прошедшего дождя, молодые люди отправились в сторону берёзовой рощи, что параллельно передней линейке уходила на четверть версты вглубь лагеря и делила его по всей длине на две части. По правому флангу, вдоль березняка, тянулся ряд офицерских казарм. Проходя мимо и наблюдая издали, как младший офицерский состав суетливо размещается на вверенной территории, Митя снова подумал о полковнике. – Интересно, а где же квартируются старшие офицеры? – неожиданно для самого себя озвучил он вслух свои мысли, и тотчас осёкся. – Чуть дальше, – с безразличием махнул рукой Штельмахер в сторону видневшихся в глубине рощи одноэтажных зданий с яркими черепичными крышами и белыми террасами, которые больше напоминали частные дома, чем казармы. Тем временем Юрка, едва заприметив напротив офицерских казарм торговую лавку и «Чайную», тотчас закопошился в карманах форменных брюк в поисках денег. – Надо бы папиросок прикупить, давеча последнюю искурил, – поторопился он в сторону лавки, нащупав в кармане двугривенный. Проводив его взглядом, друзья не спеша побрели дальше в сторону расположений, некогда принадлежащих гвардейскому мортирному дивизиону. Пройдя несколько шагов, Дмитрий обернулся на здания с уютными террасами. – Александр, скажи, – с осторожностью обратился он к приятелю. – А что же, полковники тоже в этом месте квартируются, по прибытии в лагерь? – Ну, что ты, – усмехнулся Штельмахер, который, как теперь казалось Мите, знает обо всем на свете. – Дома батальонных командиров расположены особняком и, как правило, неподалеку от офицерского собрания, – также без особого интереса указал он в сторону сада, что находился аккурат за пехотной казармой. Только теперь Митя заметил в отдалении, меж густых крон антоновки, большой дом с террасой и белой чеховской верандой, с наглухо запертыми окнами. – Как ты думаешь, – вновь поинтересовался Наврусов, не отводя взгляда от прячущегося между деревьями строения, – может такое быть, что полковник вовсе в лагерь не приедет? – Да дался тебе этот полковник, ей-богу! Стоит ли? – беззлобно хмыкнул Александр, испытывающе поглядев на друга: – Война, братец. Оттого всякое теперь случается. Бог ведает, быть может, отозвали господина полковника в срочном порядке обратно на фронт... Их диалог внезапно прервал запыхавшийся Юрка, со счастливой улыбкой и только в свойственной ему манере, затараторил, тряся зажатой в руке пачкой «Императорских» папирос: – Вот! Никогда прежде таких не курил. У них тут и высший сорт «Герцеговина Флор» имеется, только дорогущие, зараза, аж цельный двугривенный с четвертью... – И отчего же столько счастья? Вон как дышишь, того и гляди задохнёшься от своих папирос, – с укором глядя на друга, обронил Александр. Рощин тотчас принялся сыпать опровержения, напрочь отрицая вред табака... Однако Дмитрий не вникал в их спор. Неожиданное предположение Штельмахера относительно причины отсутствия полковника стало настоящим ударом для него... «Господи, какой абсурд, да как же я мог невесть что думать о нём, а о должном и не помыслить!» – на чём свет корил себя юноша. Ему стало совестно и страшно... А что если случится так, что он больше никогда не увидит Апраксина? Сдерживая внутреннюю тревогу, не обращая внимания на товарищей, он с потерянным видом побрёл обратно в сторону казармы. Мысли путались, понимая, что нужно что-то предпринять, Митя решил, что должен ехать в Петербург. Однако, тотчас понял, насколько абсурдно его решение. Кто разрешит, простому рядовому, отлучиться из расположения и отбыть в столицу по личной прихоти? К тому же, если Георгия действительно отозвали в срочном порядке, вероятнее всего, он уже отбыл на фронт... Разрывающие сердце мысли вновь прервал Юрка, догнав Наврусова на углу казармы, он дёрнул его за рукав гимнастерки: – Далеко ли собрались, Ваше сиятельство? – весело поинтересовался он, пыхтя папиросой. Митя отрешённо поглядел на довольное лицо товарища. – Нам в другую сторону надобно, – улыбнулся Юра, кивая в направлении второй линейки, где располагалась полковая столовая. – Думаю, нам стоит поспешить, друзья, обед через пару минут, – поглядев на часы, поторопил их Штельмахер.       В трапезную молодые люди явились последними, и оттого, что все столы были заняты, им пришлось искать свободные места и в этот раз обедать поразнь. К слову, Митю это сейчас вполне устраивало, потому как вовсе не хотелось отвечать на вопросы друзей касаемо своего весьма озадаченного вида. Он выбрал свободное место за одним из столов, напротив окна, выходившего в сад, откуда хорошо просматривался дом, где прежде должен был квартироваться Апраксин. Перекрестясь, юнкер рассеянно прочел на стене цитату Суворова: «Безверное войско учить – что ржавое железо точить!». И с безразличием глянув на сидящих по соседству однокашников, с аппетитом уплетающих обед, тоже взял ложку, помешав в своей тарелке варево, именуемое щами. Ветер за окном терзал кроны антоновки, открывая при каждом порыве вид на часть террасы со светлыми занавесками. Дмитрий вдруг осознал, чего стоит этот вечный страх потери любимого человека, и какая это бесконечная мука – пребывать в беспрерывной тревоге за него... «Как, наверное, хорошо было бы жить, не подозревая о самом существовании смерти. Это могло быть настоящим счастьем и не было бы тогда никаких душевных терзаний и мук. Хотя кто знает? Быть может, страх потери и есть составляющая любви? – размышлял он, так и не притронувшись к обеду. – Господь Всемогущий! Убереги его от всякого зла. Если есть на то воля Твоя, забери мою жизнь, отдам со смирением! Только сбереги его...» – отчаянно взмолился про себя он, глядя в бездонное синее небо, словно в чьи-то дивные и родные глаза... В которых проплывали едва заметные перистые облака, меняя свои очертания и таяли, исчезая в этой прекрасно-бесконечной лазурной бездне. Юнкер настолько погрузился в свои мысли, даже не заметил, что в какой момент остался за столом совершенно один, да впрочем, и оклик Штельмахера услышал он не сразу, покуда тот сам не подошёл. – Да что это с тобой, дружище, в самом-то деле? – рассмеялся Александр, слегка толкнув друга в спину. Обернувшись, Митя увидел опустевшую столовую, и Рощина, допивающего свой компот за соседним столом. – Вы уж поспешайте, господа, – ставя пустой стакан на стол, наставительно произнес он, – а то сотник, упаси Господь, впаяет нам наряд за опоздание. Выйдя из столовой следом за товарищами, Наврусов вновь оглянулся на расположенный посреди сада дом. Ему вдруг показалось, что на террасе мелькнула чья-то тень, и сердце на миг замерло... Замедлив шаг, он остановился. Действительно, со стороны террасы показался довольно высокий мужчина в военной форме. Насвистывая незатейливый мотивчик, едва заметно прихрамывая, он спустился по приступкам крыльца и, размахивая пустыми ведрами, пошел вдоль растущих у забора кустов акации в направлении колодца. Позже, в учебном павильоне, на занятии по военной топографии, вместо того, чтобы постигать дисциплину и изучать методы изображений на военных картах элементов местности, Дмитрий мучился вопросом о появлении в доме полковника незнакомца: «Что этот человек мог делать там? Кто он и откуда взялся?» Поначалу он хотел было узнать, что по этому поводу думает всезнающий Штельмахер. Однако, поразмыслив, посчитал, что вопрос будет неуместным, потому как вновь касался господина полковника. Но к концу занятия он всё же нашёл для себя единственное и, как ему показалось, правильное в нынешнем положении решение. – Александр, – тихо позвал он, тронув за плечо сидящего впереди друга, – быть может, тебе известно, имеется ли на территории лагеря телефонный аппарат? – А как же, непременно должен быть, – отозвался Штельмахер. – А тебе зачем? – Видишь ли, мне необходимо позвонить в Петроград. – Тогда тебе надобно по этому вопросу к ротному обратиться. А телефон в кабинете начальника лагеря наверняка имеется, – утвердительно добавил он. Ближе к вечеру, после строевой подготовки, прежде чем вместе с ротой отправиться в баню, Митя отыскал в здании полкового караула сотника, обратившись к нему с просьбой о телефонном звонке в столицу. Казак, хоть и был с виду грозен и, слушая юнкера, глядел из-под нахлобученной на глаза папахи весьма недовольно, однако пообещал непременно помочь, после вечерней бани. В предбаннике полковой бани было довольно шумно. Раскрасневшиеся после парной юнкера, сидя на длинных лавках, облачаясь в чистое, судачили о первом прожитом в лагере дне, наперебой делясь друг с другом личными впечатлениями. Иные толпились у огромной кадки, из которой по очереди черпали железным ковшом холодную ключевую воду, утоляя жажду после душной парилки. Другие, наспех одевшись, торопились на улицу покурить. Присев на узкую скамью, вытираясь жёстким армейским полотенцем, Митя с улыбкой слушал Юркины хвалебные оды настоящей деревенской бане. – Эх, бывало в Крещение напаришься дубовым веничком до багрового цвету! – мечтательно вещал он. – Опосля из парилки, ей Богу, чуть живой выползаешь. А на улице мороз вовсю лютует, и то нипочём, бежишь по снежной тропке, холоду вовсе не чуя, и в речную прорубь со всего маху ух! Вот где, братцы, услада, в городе-то такой баньки вовек не сыщешь, – с ностальгией вздохнул он, натягивая кальсоны. – Ну что ж, решено, как только закончится война, мы с Дмитрием непременно приедем на Крещение к тебе в деревню, париться в твоей расчудесной бане, – засмеялся Штельмахер, застегивая пуговицы гимнастерки. – Завсегда, пожалуйста, – с радушием прижав к груди руку, радушно отозвался Юрка. – Видит Бог, вам, други мои, буду завсегда безмерно рад, вот вам крест, – торжественно произнёс он, и в подтверждение своих слов перекрестился. – Непременно приедем, – расплылся в улыбке, соглашаясь с Александром, Наврусов, пытаясь замотать онучу поверх вздувшейся на пятке правой ноги кровавой мозоли, с непривычки натёртой новыми сапогами. – Ох, братец, тебе бы к доктору, – заметив рану на ноге приятеля, забеспокоился Саша. – Столетник приложить и дело с концом, – склонившись над Митиной ногой со знанием дела посоветовал Рощин, и почесав затылок, озадаченно добавил, – только где ж его тут возьмёшь? Хотя и подорожник сгодится. Мы вот как-то раз с батей в лес по грибы пошли... – начал было он свой очередной рассказ, однако его перебил картавый возглас с ехидным смехом, раздавшийся с противоположной стороны банной раздевалки: – Гляньте-ка, дитятко пяточку натёрло, а ну-ка велите лекаря барину, – с ехидной усмешкой прошипел язвительно Удин, не спеша натягивая на ногу сапог. – Таким изнеженным буржуям не воевать надобно, а подле нянькиной юбки сидеть, – оскалившись, закончил он свою злобную тираду. – Кто дал Вам право? – возмутился, поднимаясь с лавки, Штельмахер. – Извольте немедленно извиниться! – Перед кем? Перед этим желторотым? – криво усмехнулся прапорщик, поднимаясь на ноги. – Велика честь для стукача, – пробубнил он, торопливым шагом направляясь к выходу. После столь веских и обличающих слов шум голосов в предбаннике смолк, присутствующие, кто с интересом, а кто и с возмущением глядели на происходящее. Вскочив с лавки, Дмитрий в доли секунды пересёк пространство раздевалки. Настигнув Удина у самого порога, с силой дернул его за ворот. – Извольте повторить, что Вы сказали, – настойчиво потребовал юнкер. – А что слыхал, – с вызовом выпалил прапорщик, озираясь на присутствующих, словно ища поддержки со стороны. – Не по твоей ли милости мне вне очереди наряд присобачили, небось изволил плакаться господину полковнику? – Это гнусная ложь! Я требую, чтобы Вы немедленно признали это! – глядя негодяю в глаза, настоятельно потребовал Митя. – Да отпусти ты, – дёрнулся Удин, – ишь прицепился! Однако Дмитрий, еще крепче, схватив негодяя за грудки, с силой прижал к стене. – Я требую признать, что Вы намеренно оговорили меня! – громко повторил он, в очередной раз хорошенько тряхнув прапорщика. – Ишь, требует он, привыкли, понимаешь... – брызгая слюной, завопил Удин. – Ничего, скоро вам конец придёт, и царю вашему, и всей вашей власти! – вырываясь, истерично взвизгнул он. – Ах, ты гад! – с размаху, Митя отвесил негодяю оплеуху такой силы, что тот осел... – Ну, гляди, сучий потрох, этого я так тебе не оставлю. Да я тебя... – зашипел Удин, прижимая ладонь к пылающему лицу. – Вы, Удин, человек подлый и низкий, и это я Вам открыто заявляю, – не дав высказать прапорщику свои угрозы, уверенно перебил его Наврусов. – Я мог бы простить Вам оскорбления в свой адрес, но я никогда, слышите, никогда не прощу подобных слов в отношении Государя! Однокашники за спиной Наврусова, с негодованием глазели на поверженного прапорщика... Громко скрипнув уличная дверь распахнулась, и на пороге предбанника возник с хмурым видом, сотник. Увидев у выхода толпу, он призвал всех к порядку, отдав приказ строиться. Подчиняясь, без ропота, будущие фронтовики, выстроившись в линейку. Окинув их суровым взглядом, казак покосился на жавшегося к стене прапорщика: – Что здесь происходит, позвольте узнать? – не скрывая недовольства, пробасил он. – Вашблагородь, Наврусов изволил драку учинить, руки распускает, вот... – демонстрируя красную опухшую щеку, пожаловался Удин. – Юнкер Наврусов, выйти из строя, – отдал команду ротный, держась здоровой рукой за эфес шашки и медленно прохаживаясь вдоль ровной линейки как попало одетых юнкеров. Спешно приводя себя в порядок, Дмитрий застегнул непослушными пальцами верхнюю пуговицу гимнастерки, и босыми ногами сделал шаг вперёд. – Извольте объясниться, – потребовал сотник, сверля юношу пристальным взглядом. – Виноват, Ваше благородие! – Вы ударили прапорщика? – Так точно, Ваше благородие! – В таком случае жду Ваших объяснений, –хмурился он, по привычке подкручивая свои рыжие усы. – Виноват, готов понести наказание, – вытянувшись по стойке смирно, отчеканил Митя. – Так-с, – угрюмо качая головой, протянул ротный, – значится, объяснений Вы давать не намерены? Ну что ж, за драку и нарушение дисциплины незамедлительно отправляетесь в караульную, под арест, на трое суток. – Есть под арест, Ваше благородие! Разрешите выполнять? – спокойно отозвался юнкер. Неожиданно для всех, самый рослый, да, пожалуй, и самый старший из присутствующих новобранцев, сделав шаг вперёд, встал рядом с Наврусовым. – Разрешите обраться, Ваше благородие? – покосившись на Дмитрия, с невозмутимым видом спросил дозволения он. – Извольте! – кивнул казак. – Наврусов никак не виноват, Ваше благородие. Прапорщик намеренно принялся высмеивать мальца, прошу прощения, юнкера Наврусова, – оговорившись, поправил себя он. – Наврусов, как полагается в таких случаях, потребовал извинений, а этот провокатор, – указал он взглядом на Удина, – стал ещё пуще оскорблениями сыпать. Да Вы сами посудите, господин офицер, – усмехнулся он, – разве ж может субтильный мальчишка расправиться с этаким оглоблей? Оплеуху отвесил ему Дмитрий, и только. Да неужто справедливо наказывать за то, что человек хотел честь свою отстоять, да к слову, и не только свою?! После монолога однокашника, толпа одобрительно загудела, соглашаясь с ним. – Прошу тишины, господа, – резко оборвал их сотник. – Ваш порыв заступиться за товарища вполне похвален. Однако мы не в гимназии, господа, вы будущие солдаты, и несмотря ни на что, прежде всего обязаны соблюдать военный устав и дисциплину. И всё же теперь казак глядел на Митю более снисходительно, чем прежде: – Ну что ж, учитывая выясненные обстоятельства, на первый раз заменяю арест тремя внеочередными ночными дежурствами на первой линейке. – Есть! – громко отозвался Дмитрий. – А Вы, прапорщик, – смерив Удина весьма недобрым взглядом, – без промедлений следуйте за мной, – приказал он и, распахнув дверь, вышел прочь.       Длинный день сменил тихий вечер. Последние лучи заходящего за горизонт солнца освещали прощальным светом неподвижное зеркало Дудергофского озера, что отражало во мгле своего глубокого лона всю бескрайнюю бездну неба и тени растущих вдоль берега кустарников. – Какой всё-таки гад этот Удин, провокатор, подлый и пакостный, – никак не мог успокоиться Юрка, вглядываясь в даль ровной озёрной глади, расположившись вместе с друзьями на склоне холма, откуда как на ладони просматривались оба военных лагеря и окрестности Красного села. – И сколько ещё хороших людей пострадает по наветам этого Иудина, одному Богу ведомо, – любуясь закатным заревом, вздохнул Штельмахер. – И-иудин, – подхватил Юрка, протяжно переиначивая фамилию прапорщика и от души рассмеялся. – А ему и впрямь подходит – Иудин, – прикуривая папиросу, согласился он, поглядев на лежащего рядом Дмитрия, который, растянувшись на траве, смежив веки, хранил молчание... – Спишь? – легонько толкнул его Рощин. – Думаю, – тихо отозвался Митя и, открыв глаза, поглядел в темнеющее в надвигающихся сумерках небо: – Я отчего-то уверен, господа, Господь намеренно посылает нам таких, как Удин... Когда встречаешь на своем жизненном пути подобных лицемеров с двойным дном, понимаешь, что истина в жизни важней всего и самое ценное – это правда. А самое гадкое – трусость, двуличие, подхалимство, да, пожалуй, ещё тщеславие, – он вытянул за цепочку из кармана часы. – Думаю, господа, нам пора возвращаться в лагерь, – взглянув на циферблат, нехотя поднялся Наврусов с земли. – Я, Дмитрий, полностью с тобой согласен, относительно истины, – высказал свое мнение Штельмахер, отряхивая с формы прилипшую жухлую траву, – Как говорил мой святой покровитель Александр Невский: «Не в силе Бог, а в правде». Друзья спустились с возвышенности. Прошли мимо растущих пихт и европейских буков, за которыми виднелись постройки пустых офицерских казарм Измайловского полка, и двинулись по тропке к передней линейке, на тротуарах которой рядом с дневальными-грибками с наступлением сумерек зажигали электрические фонари. – Вот чем вам не столичный проспект? – хохотнул Юрка. – По такому и с барышней пройтись не стыдно, – отклячив зад, он принялся театрально изображать, как бы чинно выхаживал под руку со своей воображаемой спутницей, чем весьма рассмешил своих товарищей. – К слову, ты, Юрий, отчасти прав, дорога эта всегда считалась лицом лагеря и содержалась в безупречной чистоте, – пояснил как всегда всё знающий Штельмахер. – Хочу заметить, проезжать по ней в экипаже, было строжайше запрещено. А верхом по ней следовать имели дозволение только император, высокое начальство да дежурный по войскам лагерного сбора, одним словом, лица, которым по уставу вызывался полковой караул. А уж бросить на дорогу окурок или бумажку всегда считалось большим проступком. Во всяком случае, так было до войны, хотя, – махнув рукой, улыбнулся Александр, – и сейчас первая линейка в идеальном состоянии, несмотря на опустевший лагерь. Прихрамывая на одну ногу, однако стараясь не отставать от своих друзей, Дмитрий шёл следом, молча вглядываясь в тёмные глазницы пустых казарменных окон, некогда принадлежавших целым полкам и батальонам, которые в мирное время имели здесь свои постоянные участки, и ревностно соблюдали щегольство и опрятность их наружного вида. «Сколько же из них не вернётся с этой страшной войны? – задался вопросом Митя, и мысли вновь вернулись к Апраксину. – Где он теперь? Быть может, трясётся в прокуренном вагоне по дороге на фронт? Или, дай Бог, ещё в Петербурге и завтра удастся услышать по телефонному аппарату его голос?» Чем больше юнкер думал о нём, тем становилось тревожнее, и неизвестность тащила с собой в душу гнетущую безнадёгу... Минуя площадку с сооружениями для полевой гимнастики, молодые люди свернули в сторону второй линейки и, решив срезать путь к казарме, пошли через сад. Последние лучи солнца уже давно скрылись за горизонтом, а падающий от электрических фонарей свет едва просачивался сквозь густые яблоневые кроны. Из тёмной глубины сада доносились посторонние шорохи и шелест колеблемых ветром листьев, а в густой траве уже вовсю заводили свою ночную перекличку сверчки. Шагающий впереди Штельмахер то и дело пинал валявшиеся под ногами яблоки. – Сколько ж добра пропадает, – отбросив носком сапога очередной червивый плод, сказал он с досадой. – К слову, мне, господа, аромат Антоновки, детство напоминает... – Эх, – перебив его, вздохнул с сожалением Юрка, – у нас дома поди уж на зиму яблочки квасят да варенье варят, сейчас-то самая пора. Аккурат с нынешнего дня, Лаврентия-зоречника, и пора самых красивых алых зорь наступает. И хоть до листопада не скоро ещё, листья теперь начнут цвет менять, – нагибаясь под развесистыми ветвями садовых деревьев, завел свою любимую тему Рощин, время от времени с беспокойством оглядываясь на едва поспевающего за ним Дмитрия. – Верная примета, братцы, – никак не унимался он, не обращая внимания на роящихся вокруг него комаров, – если листья яблонь станут желтеть снизу, знать, урожай озимых будет богатым... Не договорив, он вдруг остановился: – Слышите, будто поет кто? – прошептал он, прислушиваясь и одновременно отмахиваясь от надоедливого комарья. Наступив на сухую ветку, которая громко хрустнула под сапогом, Штельмахер замер, – Без всяких сомнений, это романс, господа, – прислушиваясь, определил он. Замедлив шаг, Митя по наитию затаив дызание, застыл на месте. Из глубины сада и вправду доносились едва уловимые гитарные переборы... Судорожно сглотнув, он ощутил, как задрожала счастьем душа, от сладкого предчувствия... Безудержно и гулко застучало сердце. Юнкеру показалось, что он сейчас задохнётся от внезапно нахлынувшего волнения. Этот голос он мог узнать из сотни тысяч других голосов... Плюнув на осторожность, позабыв про болючий мозоль, не помня себя от счастья, Дмитрий бросился к дому батальонного командира, ни на миг не сомневаясь – пение доносилось именно оттуда... Не замечая хлещущих по лицу веток, он бежал по погруженному в сумрак саду, боясь не успеть... Казалось, стоит на долю секунды остановиться, и родной голос тотчас исчезнет, раствориться в надвигающейся темноте... Между деревьев уже чётко прорисовывался тёмный абрис дома, а из распахнутых окон на протоптанную рядом с палисадником дорожку падал яркий электрический свет. Всё отчетливее слышались нервные аккорды гитары и до боли знакомый голос, который с чувственной тоской выводил окончание каждого слова исполняемого им романса: ...А для меня кусок свинца, Он в тело белое вопьётся И слезы горькие прольются Такая жизнь, брат, ждёт меня... Проскочив меж аккуратных посадок кустов спиреи, Митя остановился в нескольких метрах от бокового крыльца, стараясь обуздать частое от бега дыхание, и отчасти дерзкое желание без промедлений, ворваться в дом полковника. Пытаясь оценить обстановку, он уже готов был шагнуть в едва приоткрытую дверь, как услышал за спиной торопливый топот сапог, а после и голоса запыхавшихся друзей. – Ну ты, братец, даёшь, да за тобой не угонаться, – пробираясь через кусты на пару с Александром, и жадно глотая воздух, не без иронии выпалил Рощин. – Так рванул, что и про мозоль забыл, – подойдя ближе, с доброй усмешкой заметил Штельмахер, снимая картуз и вытирая со лба выступившие от быстрого бега пот. – Может, объяснишь свою нелепую и отчасти детскую выходку? Мы, брат, прямо сказать, недоумеваем. – Вот уж обескуражил, – засмеявшись, перебил друга Рощин. – Припустил как угорелый! И чего ты тут забыл, под офицерскими окнами, или оказию какую удумал? – Вы, друзья, простите меня ради Христа, – обрывисто заговорил Митя, – однако сейчас мне не хотелось бы давать какие либо объяснения, – косясь на светящиеся в темноте окна, волнительно ответил он. – У меня имеется дело, весьма неотлагательное, право слово, о котором говорить мне бы вовсе не хотелось. Не обессудьте, но смею просить вас оставить меня одного, – решительно озвучил Наврусов свою довольно странную просьбу. – Изволь, – пожал плечами Александр и в силу своего воспитания и чувства такта, молча подтолкнул Юрку , указав в направлении казармы. Когда друзья скрылись за высоким кустом акации, растущим на углу дома, прежняя решительность покинула Дмитрия. Он подумал, что прежде чем предстать перед Апраксиным, все же стоит понаблюдать снаружи... Чтобы остаться незамеченным, согнувшись, он пробрался через калитку в палисадник и затаился рядом с кустами шиповника, что густо росли аккурат под отворёнными окнами. Гитарные переборы тем временем смолкли и Митя услышал негромкий голос Георгия. Следом послышался посторонний мужской голос, однако слов было не разобрать. Высунувшись из колючего кустарника, что своими шипами без конца цеплялся за гимнастерку, Наврусов попытался дотянуться до карниза. Ободрав в кровь щеку и руки, он увидел лишь выбеленный потолок с одиноко горящей по центру лампочкой, и высоко пристроенный в красном углу старинный образ Христа в серебряном окладе с зажжённой перед Ним лампадкой. Покуда, согнувшись в три погибели, он пробирался обратно к калитке, из распахнутых окон вновь послышались гитарные переборы и знакомые аккорды:       Не уходи... побудь со мною...       Я так давно тебя люблю,        Тебя я лаской огневою       И обожгу, и утомлю... Апраксин исполнял любимый романс Всеволода, и как показалось Мите, в этот раз излишне надрывно, даже тембр его голоса был отчасти страдательный. – Я места себе не нахожу, переживаю, а он тут, видишь ли, распелся, – обижено бурчал Митя, выбираясь из палисадника и вытирая рукавом кровь на ободранной шипами щеке. Прихрамывая, он быстрр обогнул освещённый участок перед домом и направился вглубь сада. Выбрав самую ближнюю яблоню напротив окон полковника, он обхватил руками торчавший сук, шустро подтянулся и уже в следующее мгновение с лёгкостью забрался на дерево. Натёртая нога невыносимо ныла, чувствовалось, что портянка насквозь пропиталась кровью... Однако, не обращая внимания на боль и кусачую мошкару, Дмитрий устроился на толстой ветке и, держась за ствол, свесил ноги. – Эх, сейчас бы армейский бинокль, – с досадой прошептал он, раздвигая густую листву антоновки... На фоне чернеющего темнотой сада горящие в доме окна, своим мягким светом притягивали как маячки... Перед взором юнкера предстала весьма странная картина: за накрытым столом, в расстёгнутом мундире, закинув ногу на ногу, с гитарой в руках, сидел, растрепанный, и судя по виду, весьма нетрезвый Апраксин. Понуро качая головой, он перебирал лады, устремив пьяный взгляд в сторону распахнутого окна и с прежним отчаянным надрывом пел... На другой стороне стола, восседал тот самый фельдфебель, которого довелось видеть нынче днём с пустыми ведрами у дома. Фривольно откинувшись на спинку стула и внимая задушевному пению, по-свойски закусывая огурцом, он по-свойски разливал в рюмки коньяк.       – Восторг любви-и-и-и        нас ждет с тобою.        Не уходи, не уходи... – прикрыв глаза и запрокинув голову, протяжно выводил полковник... Закончив, он небрежно отставил гитару и, поправив упавшую на лицо прядь волос, решительно взялся за наполненную до краёв рюмку... – Превосходно! Вы, высокоблагородие, ещё и напились как сапожник, напару с денщиком, – негодовал Митя, и отмахиваясь от назойливой мошкары, стал спускаться с дерева. Чертыхаясь и ругая господина полковника за беспечность, он опёрся ногой о сук, с помощью которого прежде взобрался на яблоню... Раздался страшный треск, и юнкер вместе с сухой трухой рухнул на землю. Неудачно приземлившись, превозмогая боль, юнкер поморщился, потёр ушибленное место, впрочем, подниматься не спешил... Распластавшись на траве, он глядел в тёмное небо, которое к этому часу освещали мерцающие полоски падающих звезд. «Быть может, и не стоит обижаться на Апраксина? – думал он, вглядываясь в сверкающую звездными искрами тёмнеющую глубину. – Ну подумаешь, опоздал на поезд и с денщиком напился. Главное приехал, живой и здоровый!» Митя улыбнулся, заметив порхающую над ним ночную серую бабочку и загадал самое заветное желание, увидев в небе падающую звезду... –... Не уходи, побудь со мною,       Пылает страсть в моей груди. Восторг любви нас ждет с тобою, Не уходи, не уходи... Тихо пропел он, вдыхая августовскую садовою сырость и вдруг... вспомнил о времени. Быстро поднялся, стараясь не обращать внимания на пронзительную боль в ноге. – ...Как же прохладно... и, хорошо жить на свете! – ёжась от влажного воздуха и пряча в рукава исцарапанные шипами руки, радостно прошептал он, хромая в сторону казармы, по убегающей от дома полковника тропинке.