А луна сегодня красивая

       Это произошло в сумерках, словно невидимая пелена дыма окутала мир. Ко мне на кухню вломился сосед, бледный, с глазами, полными ужаса. Он бормотал о том, что температура Солнца стремительно растет, словно гигантская печь разбушевалась в небесах. А потом появились они, «гости», вылезшие, по слухам, из-под земли. Он твердил, что одиночкам не выжить, что мы все — лишь песчинки в затишье перед бурей. Больше всего бесил его бред про какого-то «спрашивающего». Мол, он обходит дома и интересуется, один ли тут живет человек. И якобы отвечать нужно «нет» — только так можно остаться в живых. Я не поверил ни единому слову, но он остался у меня переночевать и на следующую ночь.       Мои размышления прервал глухой стук в дверь. Инстинктивно я поправил ремень дробовика, съехавший с плеча, и медленно подошел к входной двери. Осторожно заглянул в глазок и прищурился, пока в глазах не поплыли серые пятна. На пороге стоял долговязый незнакомец, его лицо тонуло в тени. Он услышал мои шаги и хрипло проговорил: — Я прятался в пабе... Меня выгнали. Спрашиваешь, почему? Не все могут справиться с моим характером. Не поймите меня неправильно, я не хочу никого обижать.       Его голос был грубым, с отчетливым акцентом. Я невольно задал вопрос, вырвавшийся сам собой: —Ты русский?       Незнакомец на мгновение замер, и тишина повисла над нами тяжелым грузом. Затем он прошипел, и в его тоне сквозил уже откровенный вызов: —Да. А что?       В ответ негромко щелкнул предохранитель моего дробовика. —Нечего, — прозвучало из-за двери, и это было куда красноречивее любой угрозы. — Постой! Шепот прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. Я не слышал, как сосед подкрался сзади. Его пальцы впились в мою руку, оттягивая ствол вниз. — Мы не знаем, правда это все или бред, но если "спрашивающий" и впрямь существует... Лучше перебдеть. Ошибешься — всегда успеешь выгнать.       Я сделал тяжелый выдох, выслушивая его слова. В его голосе звучала та же парализующая неуверенность, что грызла и меня. Что если в его бреду есть крупица истины? Что если, захлопнув дверь, мы подписываем себе приговор?       Пальцы сами разжались, отпуская холодный металл. Я отступил на шаг, чувствуя, как сопротивление покидает меня вместе с выдохом. —Ладно, — хрипло проговорил я, ощущая вкус поражения на языке. — Пускай заходит. Но если что... — я бросил взгляд на дробовик, закончив мысль молча.       Щелчок дверной задвижки прозвучал как выстрел, отозвавшийся гулким эхом в тишине прихожей. В этот миг я понял, что пересек черту, и обратного пути уже не будет. Первым в проеме показалась голова, затем — длинная, согбенная тень. Незнакомец вынужден был пригнуться, чтобы втиснуться в прихожую, но, оказавшись внутри, медленно, почти церемонно распрямился. В тесном пространстве он казался живой горой, заслонившей собой скудный свет. Воздух стал густым и тяжелым, им было трудно дышать. Мы с соседом замерли, впервые видя этого человека в полный рост. — Как звать-то? — первым оправился Паулюс, и его голос прозвучал неестественно громко, нарушив давящую тишину.       Нам обоим пришлось запрокинуть головы, чтобы разглядеть его опухшее, одутловатое лицо с сеткой лопнувших капилляров. Перед нами стоял типичный алкаш: грязная рубашка нараспашку, шорты и нелепые носки под шлепанцы. Но что-то в его статичной, молчаливой позе и слишком прямом взгляде заставляло сомневаться в первом впечатлении. От него пахло потом, пылью и чем-то ещё — сладковатым и затхлым, как в подвале. — Сергей… — прорычал он хрипло, и его голос скребнул по нервам, как наждак. — Остальное вас не касается. «Значит,все-таки русский», — промелькнуло у меня в голове, и эта мысль почему-то не принесла никакого облегчения, лишь добавила новый виток клубку подозрений. — Приятно познакомиться. Я Паулюс, а это Георгий, — представился сосед, и в его голосе слышалась неуместная, почти паническая приветливость.       Я в ответ лишь хмыкнул, не сводя глаз с долговязого пришельца. В горле стоял ком — ком из гнева, страха и осознания собственной глупости. Тот лишь коротко кивнул, будто наши имена были ему совершенно неинтересны, взгляд скользнул по мне, оценивающе и быстро, и задержался на дробовике. — Значит, Павел и Жора, — перевёл он, и в его устах эти имена прозвучали как клички. Он прошел мимо нас вглубь прихожей, и его движение было обманчиво плавным для такого крупного человека. Мои пальцы инстинктивно сжали приклад дробовика так, что суставы побелели. Каждый нерв требовал действия, но разум твердил: жди. — Мне он уже не нравится, — сквозь зубы бросил я, чувствуя, как нарастает тихая ярость от потери контроля над собственным домом, и направился вслед за ним.       Так называемый Сергей вёл себя как ревизор, делающий осмотр. Он неспешно прохаживался по комнатам, изучая обстановку с видом хозяина. Я с дробовиком в руках был его тенью, преграждая путь только к своей спальне. На кухне он, не дрогнув, потянулся к моему пиву, принесенному соседом. Но это нарушение границ оказалось мелочью — из прихожей донёсся женский голос, и я резко обернулся, забыв о наглом алкаше. Застал её стоящей на коленях перед соседом — худая женщина с испуганными глазами что-то лепетала, благодаря его за доброту, которую он вряд ли был способен проявить. Картина была настолько сюрреалистичной и неуместной, что на секунду я почувствовал головокружение.       Без лишних слов, движимый слепым инстинктом, я поднял ружье, стволом направил на неё. — Встать.       Мой голос прозвучал чужим, металлическим, не оставляя пространства для возражений. Женщина испуганно юркнула в кладовку, словно таракан, застигнутый светом. Паулюс, стоявший рядом, сделал порывистое движение — его рука даже дёрнулась в её сторону, а губы уже начали складываться для возражения. Возможно, он хотел предложить ей место получше — диван в гостиной или хотя бы стул на кухне. Но он не успел.       Я резко развернулся к нему, впиваясь в него взглядом, и сжал приклад дробовика так, что мои собственные кости затрещали. Яростный, сдавленный шёпот вырывался из моей груди помимо воли: — Ты совсем с ума сошел? Какого черта ты впустил её? — Спокойно, — сказал он, смотря мне в глаза с какой-то новой, обречённой уверенностью. — Я впустил Галину, чтоб перестраховаться. Если один окажется гостем, то другой нет.       Я с трудом сдержался, услышав, что он успел выяснить даже её имя. В голове крутились слова упрека, едкие и ядовитые, но все они потонули, разбились о новый, настойчивый и безжалостный стук в дверь. Он был иным — не гулким, как у Сергея, а частым, лёгким, словно в дверь барабанил крупный град. И от этого становилось только страшнее. — Кто там ещё? — раздраженно, уже почти выкрикивая от натянутых до предела нервов, бросил я, отвернувшись от Паулюса, и снова прильнул к глазку, как к спасительному отверстию в тонущем корабле.       На пороге, стояла маленькая девочка в сарафане. Платье было кричаще-ярким, чистым, не от мира сего, словно её только что достали из коробки с игрушками. — Мой папа здесь? Можешь его позвать? — её голосок был тонким, как лезвие. — Днём я не боялась, а теперь мне страшно. Ночью на улице стало много людей...       Прежде чем я успел что-то сказать, промолчать или просто выдохнуть, девочка вдруг оживилась. Ее лицо просветлело, на нём появилась хитрая улыбка. — А, вы проверяете, не «гость» ли я? Тогда и я буду! Моего папу зовут Паулюс. За моей спиной послышался резкий, полный неподдельного ужаса вздох. Паулюс, бледный, с глазами, полными смятения, шагнул вперёд, ловя ртом воздух. — Дована! Доченька, папа здесь, — его голос дрожал.       Тишина, которая воцарилась после его слов, была гуще и страшнее любой тьмы за окном. Она состояла из стука собственного сердца, предательского шороха за спиной — Сергея, с интересом наблюдающего за разворачивающейся драмой, — и тонкого, едва слышного дыхания за дверью, которое я продолжал слышать сквозь дерево. И в центре этого хаоса стоял я, сжимая в потных ладонях дробовик — единственную твердую реальность в рушащемся мире.       Паулюс не смотрел больше на меня. Его решение было написано на его лице — бледном, отрешённом маске родительского ужаса. —Я... мы уходим, — он выдохнул, его рука уже тянулась к задвижке. Открыл. Жёлтое пятнышко сарафана метнулось к нему в ноги. Дверь захлопнулась. В доме снова стало на одного алкаша и одну истеричку меньше. И на одного человека пустыннее

***

      Часы, пробившиеся сквозь тонкий сон, показали без пятнадцати пять. Влажный, серый рассвет залипал на стёклах. И тут — стук. Негромкий, но настойчивый, будто кто-то стучал костяшками пальцев прямо по виску.       За дверью стоял незнакомец. Его одежда была грязной, но висела на нем странно, как на манекене. Лицо казалось размытым, будто плохо настроенное изображение. — Здравствуйте, — сказал он, и его голос звучал так, будто доносился из дешёвого динамика.       В этом абсурде переломило во мне последний остаток терпения. Я не открыл дверь. Я упёрся в неё лбом и засмеялся. Тихим, срывающимся, истеричным смехом, обращаясь к пустоте за спиной мужика, к невидимому залу. — Вы это видите? — прошипел я в щель. — Серьёзно? Сначала алкаш, потом женщина, потом ребёнок, а теперь... господин оракул пришёл раньше положенного? Режиссёр, вам самим не смешно? Эти слова повисли в воздухе, и до меня наконец дошёл весь их бредовый смысл. Бред. Тот самый термин, которым я несколько часов назад клеймил рассказ Паулюса. Я медленно, с чувством глубочайшей усталости, покачал головой, ощущая, как граница между здравомыслием и безумием окончательно стирается. Кто здесь теперь сумасшедший?       Умник не смутился. Он лишь наклонился ближе к щели, и его размытые черты на мгновение стали неестественно чёткими. — Слушайте меня, домовладелец. Скоро к вам придёт девушка. С размазанной помадой. Не впускайте её. — Почему? — выдавил я, всё ещё чувствуя вкус безумия на языке. — Просто не впускайте, — его голос внезапно стал чётким и ледяным, лишённым всяких помех. — Ни под каким предлогом.       Он развернулся и растворился в утренней мгле, не дожидаясь ответа. А я остался стоять у двери, сжимая дробовик и размышляя о его странном предупреждении.