Ваше сердце было взвешено на весах

      Той осенью всё приходило с огорчающим запозданием. Проблески солнечнего света еле пробивались сквозь серую пелену облаков. Высохшие деревья не торопились сбрасывать листву, поэтому стали первой жертвой настигших край холодов.       Складывалось ощущение, что ничего из этих физических явлений не имело достаточной силы, будто энергия, покидающее больное тело, больше не знала, какие шестеренки приводить в движение. Мир напоминал труп с серой, прогнившей плотью, местами расслаивающейся и стекающей ободранными лоскутами, со зловонным дыханием смерти, пропитавшим каждый уголок, и крохотным количеством очагов, умудряющихся работать на последнем издыхании — чего-то вроде проекции жизни. На ум приходила только одна-единственная аналогия: однажды кто-то из многочисленных слуг в большом доме графа Ли, не стесняясь присутствия наследника, зарубил курицу на ужин и она, обезглавленная, дёргалась ещё несколько секунд.       Тогда Минхо было около восьми зим, он не заплакал, но его вырвало прямо в кадку с красивыми цветущими розами. Годами позднее, получая университетское образование, Минхо узнал, что та курица не была живой, жили её мышцы, контролируемые нейронными сетями в спином мозге.       Он мог бы провести эту аналогию и дальше, но знал, что каждый, кого она затронет, оскорбится, если он сравнит их с курицей с отсеченной головой. Они обязательно скривятся, издадут нарочито брезгливый позыв к рвоте и на протяжении целой недели будут припоминать ему эту случайную оговорку, опасно граничащую с неприкрытой издёвкой.       И всё же так он себя и чувствовал. Мышцами, что сокращались по старой памяти, а не из первичного замысла. Инерцией. Привычкой.       Из смурных мыслей его вырвало резкое движение, вырванное боковым зрением. Минхо охнул, и облачко пара вырвалось из его пересохшего рта. Кожа на губах больно треснула, а под ногой, сделавшей один судорожно-неверный шаг, неприлично громко переломилась ветка. От угасающих в конечностях сил он запросто мог ещё и распластаться на какой-нибудь лесной подстилке, припорошенной тонкой снежной крошкой. Нелепое падение в иные дни вполне могло скрасить неловкость между ними, вырвать из безжалостно стиснутого в строчку рта сестры беззаботный смех, но Минхо героически устоял на ногах.       Да и беззаботности той давно между ними было не сыскать. Они колебались между неловкими паузами и остаточной близостью, сохраняя сдержанность, какая не была свойственна ни ей, ни ему.        В него, замершего с виноватой полуулыбкой, метнули угрюмый предупреждающий взгляд. Вместо слов с просьбой быть осторожнее, которые пузырились на обветренных губах, Минхо вскинул руки в знаке досрочной капитуляции. Он дал обещание не нагнетать и не давить: позволить Минни самой со всем разобраться. Прошло уже много времени с той самой ночи, изменившей всё, а Минхо продолжал балансировать между простой одержимостью всё исправить и нездоровой одержимостью всё исправить. Небеса знали, как тяжело ему давалось обещание держаться в стороне, отыгрывая тень, слишком опекающую, чтобы быть бесплотной.       Бремя ответственности клокотало в нём рёвом потревоженной воды, которую ни испить, ни выжечь. Она текла по венам, точно кровь, связывая их сестрой с самого детства, пусть даже кровь та впоследствии оказалась отнюдь не истинной. Ответственность за семью Минхо впитал с молоком матери. Думалось, сия участь настигает каждого старшего ребёнка и давит на плечи до самой смерти и даже после.       Её силуэт походил на меловой штрих, выведенный на школьной доске. Тонкая, но строго-прямая линия, которую впору перечеркнуть, чтобы отметить ещё один прожитый день.       Прожитый, но какой ценой, подумалось ему с горечью.       Минни мотнула головой с невытравленной аристократичной выправкой, и присевший на острый выступ её плеча ворон, который и стал причиной его разволновавшегося пульса, вспархнул. Он устремился ввысь, к своим неспокойно каркающим собратьям, оставив Минхо, наречённым беспричинной тревогой. В промороженной воздушной синеве кружили чёрные, как смоль, птицы, то поднимаясь, то опускаясь. Их перья лоснились, а внимательные глаза жадно высматривали чем бы поживиться. Они больше не искали пропитания в глубоких лесных чащах, разваливающиеся города невольно кормили их.       Эхо вороньих криков разносилось по всей территории, примыкающей к полузаброшенному поместью, и вынуждало держать ухо востро в независимости от того, горело тусклое солнце или сгущалась зубастая темень. Даже самой тёмной ночью, ворочаясь в своей опочевальне, Минхо слышал беспорядочный птичий гвалт и размышлял. Сколько ещё людей погибнет прежде, чем от его родного города не останется ничего, кроме смерти, крови и пепла? И целой армии изувеченных мертвецов.       Неудивительно, что неуёмное вороньё продолжало нарезать круги и усаживаться на ветки, изломанными росчерками украшающими стволы деревьев, которые окружали их нестройными рядами. Они демонстрировали терпение, которому Минхо с недавних пор мог позавидовать.       Сестра неуловимо, смертоносно быстро для его глаз, наполнившихся жгучим песком, переместилась к особенно разросшемуся дереву. За это мгновение он успел только моргнуть и поёжиться. Затем Минни без лишних усилий взобралась и уселась на крепкую ветку.       Вот она была здесь, блуждающая среди безжизненных холмов с проплешинами худосочной травы, а вот уже болтала ногами, сидя, как на качелях — легко и беззаботно, как в далёком детстве. Она ловила перезвон буйного ветра в оборках подола, струящегося по бёдрам, а хиленькая коса, заплетённая им впопыхах, потому что Минни не терпелось выбраться в лес, подскакивала на её плече в такт мелькающим в воздухе ногам.       Всё неизведанное влекло её, а не отпугивало. Куда бы они не пошли, Минни с любопытством изучала новые земли. И, честно признаться, неподдельный интерес — это единственное, что ей удалось вырвать из безжалостных лап костлявой. Минхо же — не удалось ничего.       Он ужаснулся при виде её босых фарворово-белых стоп, приветствующих колючий ветер, который, набирая силу, налетал с северной стороны. Он как-то упустил из виду, что Минни пренебрегла обувью, потому что слишком сосредоточился на том, чтобы успеть выбежать на улицу следом.       Его пробрало до самых костей.       — Ты никак не привыкнешь, — печально вздохнул Хёнджин, бесшумно подкравшийся со спины. В то мгновение, когда менялась структура воздуха, уплотняясь, словно не только учитывала чужое появление, но и считалась с ним, пульс Минхо переставал истерично дребезжать. — На твоём лице сейчас палитра из первобытного ужаса.       — Всего лишь несварение, не преувеличивай.       Хёнджин издал скромный смешок, затерявшийся в гуле проскальзывающих между ними порывов ветра. Снежная пыль завораживающе серебрилась в воздухе. Исподтишка поглядывающий на него, Хёнджин молчал, пока они продолжали бесцельный путь по лесной тропе. Все эти проверяющие взгляды, брошенные им из-под ресниц, но скрытые так неумело, что Минхо без труда ловил его на бесстыдном подглядывании, заползали под кожу. Они разливались под ней жидкостью, какую используют для зажигания ламп — никогда не знаешь наверняка, согреешься ты или подпалишь себя, оказав услугу инквизиторской кагорте.       В дни, когда тело Минхо ему не принадлежало, внимание Хёнджина становилось пристальным и оберегающим, что не могло не смущать. Будучи теми, кто живёт под одной крышей, им пришлось выработать определённые правила, а следом — привычки и ритуалы. Они помогали друг другу, прикрывали, заботились. Но в силу возраста Минхо неосознанно испытывал подспудную неправильность такое положения. На правах старшего ему не пристало проявлять слабость.       Но Хёнджин, несмотря на просьбы не носиться с ним, как с ребёнком, помогал, прикрывал и заботился. И смотрел. Хотя разглядывать там было особо нечего. Хмурый разлёт бровей, нездоровый вид да поднятый ворот меховой дублёнки, призванный удержать тепло, которое ускользало, как поток жизни из замершего перед ними в оцепенении мира, и отдавалось глухой болью за рёберной клеткой.       — Её волосы так и не вернули прежний цвет, — задумчиво отозвался Минхо.       Фантомное ощущение их веса преследовало его, на что бы Минхо не пытался переметнуть внимание. Раньше они струились по спине Минни, ниспадая до поясницы, одной сплошной блестящей волной. Их мама часто расчёсывала их гребнем, напевая незамысловатые песенки, изредка навещающие его в беспокойных снах, и заплетала в причёски. Теперь это делал Минхо, поддерживая былой порядок вещей, которые предательски быстро блекли, точно дым.       — Это изменится?       В период сжигающей болезни сестре пришлось их сильно обрезать, а после обращения они и вовсе изменились: побелели, как первый снег, и больше не отрастали. Замерли. Или умерли. Точно не знал никто.       Или знал, но боялся признаться себе в этом. В конце концов, в студенческой библиотеке Минхо читал, что дефицит меланина — пигмента, отвечающего за окраску волос, — приводит к потере их цвета.       Его решение отняло у Минни всё.       — Считаешь меня знатоком в данной сфере? — фыркнул Хёнджин. — Я знаю не больше твоего, а если говорить откровенно, то и меньше твоего. Это ты у нас… лекарь.       Ащ.       Справедливое замечание, пусть и жутко болезненное, проскальзывающее между рёбер безжалостным острием. Если Минхо позволял себе считать вампиров неправильными, вампиры имели полное право считать неправильным его. Пусть и несостоявшимся врачем, который бросил университет раньше, чем смог бы дать клятву, которую был обречён не сдержать. Ведь врачи не вверяют жизнь младшей сестры в лапы чудовища, пусть и такого не обычного — не выбравшегося из-под кровати и не нагрянувшего из тьмы.       Минхо призвал его сам, а Хёнджин имел глупость ответить на этот отчаянный зов.       Порой Минхо с содраганием вспоминал, как перебирал пальцами ломкие волосы сестры, прижатой к его хрипящей груди, пока она, окрававленная, угасала до горстки пепла, чтобы затем выбраться оттуда чем-то возрождённым. Подобием живого, абсолютно иным. Он отсчитывал её слабеющий пульс, беззвучно шевеля схватившимися корочкой губами, и шептал на ухо всё, что они пережили — самые тёплые воспоминания из детства, будто лелеял надежду сохранить в ней человечность, утратив человека.       Он глухо рыдал всю ночь, пока её тело коченело, синея, покрываясь трупными пятнами и замораживая все физиологические процессы, и говорил-говорил-говорил, пока его голос не сел. Пропадая в собственном нарастающем бреду, он думал только о младшей сестре, которую поклялся защищать ещё живой матери, а не о последствиях своего решения, отнявшего выбор у каждого в той больничной комнате, пропахшей безысходностью и болью.       В ту ночь Минхо тоже умирал, выплёвывая из себя кровь чёрными сгустками, но он не был один, раздавленный сделанным выбором. В той комнате, как верный сторож, его караулил Хёнджин, разделивший с ним этот выбор — сделавший Минни вампиром. Сидел на кровати, стоящей напротив, потому что Минхо решительно отверг его холодные руки, предпринявшие одну попытку притянуть к себе и утешить, забрать боль, снова переиграть смерть.       Спустя, кажется, вечность Минхо ослаб настолько, что не заметил, как закрыл глаза, как Хёнджин молниеносно оказался рядом, не позволив упасть на ледяной кафельный пол, и аккуратно наклонился над его шеей. Хёнджин переиграл и его смерть, а смерть Минхо, в свою очередь, переиграла их обоих.       Наверное, поэтому Минхо не мог долго смотреть ему в глаза. Особенно при свете солнца. Вместо ответной неловкости, осуждения или обвинений, которые он непременно заслуживал, Минхо встречал там нечто другое. Безымянное, но несравнимо ценное.       Хёнджин стряхнул несуществующую пылинку с лацкана своего неизменно чёрного с золотым длинного камзола. Стебли незнакомых цветов, оплетающих ткань на его груди, и расцветающие местами бутоны извечно приковывали взгляд. Хёнджин говорил, что зачаровывал смертных мастеров в городе, и внушал им то, какими видит вещи, чтобы они воплотили его идеи в жизнь. Они воплощали, и эти вещи были красивыми. Думалось, с таким изысканным вкусом Хёнджин мог бы сам создать что-то, что сорвало бы любое дыхание до тихого трепета.       Минхо пришлось проморгаться, чтобы избавиться от туманной пелены, застлавшей сознание.       Рука Хёнджина, облачённая в перчатку больше по старой привычке, чем из надобности, взлохматила вьющиеся волосы, в которых путались тонкие жемчужные нити. В них, этих волосах, постоянно что-то путалось — хвойные веточки, цветочные лепестки, пальцы незнакомцев. И, когда Минхо обернувшись взглянул на него, он выхватил не только это нарочито-ленное движение, но и его лицо. Попавшее под тусклое солнечное свечение, пробивающееся сквозь низко проплывающие облака, оно переливалось перламутровыми волнами. Ровный тон его кожи мог запросто посоперничать с заснеженными шапками горной цепи, опаясывающей местность по широкой дуге в несколько милях отсюда. Изящные руки были полны силы, а под миролюбивым нравом кипели упрямые принципы.       Безукоризненно-порочная красота, заманивающая в ловушку всяких наивных простофиль. Минхо простофилей не был, но вечно угаждал в эту ловушку, как и все прочие — залюбовавшись.       — Она не может вечно блуждать в одной сорочке, — отвернулся Минхо, сжавшись под несогревающей тканью. Дробный цокот, порождённый внутренней изморозью, подступал к зубам. Он стиснул их, из-за чего и так неподходящее слово грозилось прозвучать свирепой пощёчиной. — Это неправ... Это холодно. У меня мурашки от одного вида.       — Так не смотри.       Вместо того, чтобы укорить, Хёнджин его поддел, а затем накинул на продрогшую спину свой плащ. Тяжёлый и добротный, впитавший запахи увядающего леса и неистребимого желания познавать погребённый под слоем пепла мир.       Хван Хёнджин продолжал жить так, словно ничего, изменившего его таким кардинальным образом, не случилось, словно он всё ещё не самый образцовый сын своих родителей, с амбициями и будущим.       Будто всё ещё обычный человек.       — Холод ей не навредит. Пусть ходит в чём пожелает.       — Этикет никто не отменял, — пробормотал Минхо, мрачно покосившись, как старый забор.       — Ты переживаешь, что она будет отличаться?       Он не стал договаривать, что для этого Минни нужно хоть раз выйти в новый изувеченный свет и представиться, а не сидеть взаперти, но Минхо прочёл непрозвучавшее послание по одному изгибу его скривившихся губ.       Пожухлая листва зашумела в их ногах, рассыпаясь, как хрупкие птичьи косточки. Минхо успел возненавидеть прогулки по лесу в холодное время года — осенью, когда родился, и зимой, которую любил. Всё, что когда-то вспыхивало в сердце Минхо столпом искр, как фейерверк, который он видел лишь один раз на их день рождения с сестрой, обращалось в оружие против него самого. Это жгло несправедливостью где-то в районе опалённого солнечного сплетения.       Хоть что-то он мог оставить себе, сакрально личным, не расщепившись при этом на кусочки?       — Не хочу, чтобы её сделали мишенью, — признался он, зная, что мог доверить Хёнджину свои опасения.       Всё, что мог, он уже ему доверил. И если поначалу это вызывало страх, гнев и непринятие, с каждым последующим Минхо вырабатывал в себе тихое смирение, однажды переросшее в доверие.       Не обращающая на них ни капли внимания, Минни уже спустилась с дерева и осматривала окрестности, уходя глубже в лесную чащу. Они ступали за ней на некотором расстоянии — так, чтобы держать в поле зрения, но не раздражать излишней опекой. От неё ей делалось дурно, как и любой младшей сестре.       — Минни способна за себя постоять, — непоколебимо заверил его Хёнджин.       Минхо знал, что это так, однако всё равно не поверил. Отчасти из долга старшего брата, отчасти из того, который не отплатить никакими драгоценностями. Он должен обеспечить ей безопасность, пристальнее следить за её изменениями и помогать, когда это необходимо.       — Что это? — рука, утонувшая в широком кармане плаща, нащупала небольшой тканевый свёрток.       От мелькнувшего на нездоровую секунду подозрения, что Хёнджин намеревался сделать кому-то предложение, свело судорогой внутренности. Кто это мог быть? Баронесса Хван Йеджи? Графиня Чон Вонён?       Граф Ли Феликс?       — Семена.       Облегчение от сказанного вынудило порозоветь его скулы. Тем жаром, который не списать ни на мороз, ни на подступающую лихорадку. Не то что бы Хёнджин озвучивал своё намерение с кем-то связать своё сердце, но даже если они это не обсуждали, однажды это произойдёт. Хёнджин умел его удивлять, поэтому Минхо ждал, что однажды тот таким же буйным ветром ворвётся в гостиную и, скинув перчатки на стол, огорошит его вестью о скорой женитьбе.       — Откуда? — Минхо вытащил кулак, бережно сжимающий свёрток. Костяшки снова болезненно защипало морозом. Но вспышка недовольства крылась вовсе не в этом уже привычном неудобстве. — Ты снова шнырял на рынке? Хёнджин, ты же знаешь, как это опасно.       Рынки, несмотря на происходящее, кишели людьми и охраняющими их охотниками церкви Святой Боксун. Там можно было запросто нарваться на неприятности. Они старались обходить их стороной, когда кочевали, но Хёнджина вело туда, словно заколдованного. Он любил наблюдать за людьми, но не для того, чтобы затем заманить их в укромное место и полакомиться свежей кровью. Минхо знал, что Хёнджин тосковал по своей прошлой — настоящей — жизни.       Иногда он ловил его за тем, как Хёнджин играл пальцами с солнечными лучами, словно верил, что вот-вот, ещё немного, он почувствует былое тепло. Этого ожидаемо не происходило. Минхо поспешно отворачивался, делая вид, что занят чем-то другим, а Хёнджин никогда не искал возможности поговорить с ним об этом.       — Не шнырял, а прогуливался.       Хёнджин мог быть самим принцем, но закатывал глаза, как мальчишка, каким Минхо долгое время его помнил: страстным, но немного робким, регулярно предлагающим его сестре потанцевать вместе в бальной зале, пока сам Минхо недружелюбно куксился, отгоняя от себя особо настойчивых дам, и подпирал плечом каминную полку. Или тем осмелевшем парнем, что спорил с ним вовсеуслышание, невольно привлекая внимания других людей, окружавших их, но не вызывал ни раздражения, ни злости, только кипучее любопытство, чистый азарт, интерес.       — Ну, хочешь заберу обратно? Отдай.       Хёнджин, ступив ближе, стиснул пальцами его локоть. Минхо пробрал хриплый чахоточный смех. Ноги наливались свинцовой слабостью. В глазах расплывалось с завидной частотой от одной непроглядной ночи к другой. Хёнджин смотрел на него так же, как Минхо — на первый снег до тех пор, пока тот не стал навевать жуткие воспоминания.       Беззаветно.       Наивно.              Хёнджин весь был нараспашку, как оставленный жильцами дом, становящийся приютом всем обездоленным, униженным и оскорблённым, а в остальное время прибежещем ветра, пустоты и гложащих воспоминаний.       Готовым то ли приютить, то ли хорошенько встряхнуть голову, чтобы не было повадно.       — И вообще нельзя рыться в чужих карманах.       — У меня пальцы замёрзли, — Минхо и в правду еле их разжал, но развязать хитросплтённый узелок не решился. Казалось, если это сделает именно он, содержимым, несмотря на озвученное, окажется что-то, что ударит под дых.       Хёнджин навис над ним вытянутой тенью, слишком тёмной для живого существа. Стянув зубами узкие перчатки (кажется, они принадлежали госпоже Хван когда-то), он небрежно всунул их в карман своего плаща, который согревал Минхо, и принялся развязывать глупый узел, какой сам же завязал.       На фаланге его указательного пальца сверкнуло кольцо, защищающее от безжалостности солнечного света. Тонкое, настолько простое, что могло бы с лёгкостью сойти за обручальное, если бы у него был позолоченный отлив, бликующий на свету, а не металлический. Минхо стоило раздобыть что-то получше, когда Хёнджин в одной из яростных стычек с охотниками потерял прежнее, но тот, принимая его, лишь благодарно и малость взволнованно кивнул и не снимал до сих пор.       Подобное по назначению, но не виду стискивало большой палец Минни, потому что они прогадали с размером. Отыскать что-то хорошее в разграбленных поместьях было трудно, приходилось довольствоваться малым. Ещё труднее их было зачаровать, чтобы они защищали от света. Приходилось прибегать к помощи неприятных личностей.       Ресницы, касающиеся бледных щёк склонившегося Хёнджина, казались похожими на тонкие горные пики. Пухлые губы цвета выдержанного вина, свидетельствующие о недавной трапезе, поблёскивали испитым грехом.       Сжав челюсти, Минхо едва не скрипнул зубами. В желудке больно сжалась вечно грохочащая пустота.       — Что это за растение? — с усилием прошептал он, сглатывая вязкую слюну.       — Сказали, что яблоня, — пожал плечами Хёнджин, возвращая перчатки на место. Минхо не следил за тем, как они медленно обтягивают утончённые пальцы с проступающими суставами, лишь по той причине, что не мог перестать гипнотически перебирать горстку коричневых семян. Мелкие детали вечно измывались над ним, превращая мозг в блаженную кашу, какую варили их повара в воскресное утро. Семена же наслаивались друг на друга, образовывали небольшие кучки и заваливались на бок особенно забавным образом, когда он менял угол наклона. — Посадишь в своём саду.       — Сейчас же не сезон, — спустя полсекунды отозвался Минхо, с трудом поднимающий разбитый взгляд.       Где-то там на шее Хёнджина, скрытой таким же воротником, что и у него, билась жилка.       — Значит, есть смысл дожить до весны?       И этот звук — порой единственное, что действительно имело смысл.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      — Не увлекайся, — с нажимом произнёс Хёнджин.       Как только он выпустил из железной хватки обмякшее тело, оно опало наземь, как молодое деревце, не пережившее шторм. Язык скользнул по губам, с упоением перехватывая каждую капельку. Не хотелось ничего упустить. Он перебивался скромными перекусами почти неделю и в целом неплохо существовал, но чувствовал слабость, какая испарялась, стоило сменить рацион. Сытость значительно поднимала ему настроение.       Чего нельзя было сказать о Минни, крепко вцепившейся в свою жертву. Молодой мужчина лежал на её коленях, не подавая признаков жизни, а она, прикрыв глаза, самозабвенно выпивала его кровь. Будь это радикально другой мир, столь насильственная сцена привела бы Хёнджина в ужас, даже находись они в театре и разыгрывай актёры спектакль в лучших традициях трагедий.       Её клыки свирепо вцепились в чужое крепкое плечо. Пальцы, скованные спазмом на распластанном на ней теле, грозились переломать кости. Кружевные оборки рукавов пропитались свежей кровью, из накрахмаленно-белых превратившись в нарочито-алый. Минхо утомится их отстирывать.       — Минни, — ему пришлось опуститься рядом с ней на колени и, сжав хрупкие плечи, встряхнуть, как тряпичную куклу, набитую костьми, — этого достаточно, если ты не хочешь его убить, а ты не хочешь его убить.       Она вздыбилась, как кошка, её раскрывшиеся глаза полыхнули кровавым заревом, и в следующее мгновение его пригвоздили к ближайшему дереву, с нечеловеческой силой впечатав в ствол с грубой шершавой корой. Он больно приложился затылком, прикусив язык, и из его скривившегося рта выпало хлёсткое ругательство.       Чтобы Хёнджин ещё раз имел дело с новорождёнными, да лучше сразу бокал раскалённого охотничьего серебра опустошить залпом.       Минни зашипела, оскалив окрававленный рот. И Хёнджин вдруг вспомнил её робкую улыбку, которую она подарила ему, краснея, когда он отважился и пригласил её на танец в первый их с Минхо выход в свет. Вспомнил, как прижимал её тонкий стан к себе, кружа в бесконечных па, и судорожно выискивал глазами её брата, стоящего в стороне — молчащего, скромного, но внимательно наблюдающего в ответ.       С горящим всем видом предупреждением, что одно лишнее движение, и Хёнджину несдобровать.       Знал бы Минхо, что Минни его совсем не интересовала.       — Минхо говорит, что в таких пареньках, как они, слишком много холестерина.       Она непонимающе моргнула, а затем рассмеялась. Мелодично, звонко, по-настоящему. Белки её потеплевших глаз стали медленно выцветать, приобретая осознанность.       — Мы оба не знаем, что такое «холестерин», — она отдёрнула его смятый воротник и неловко пригладила, постаравшись не испачкать окровавленными пальцами.       Забота Минхо и Минни о нём шла вкривь, но неизменно вызывала улыбку.       — Что-то в крови, что-то из-за частого употребления жареной пищи, — отмахнулся он.       — Ты запоминаешь всё, что говорит мой брат?       Он не стал ничего отвечать, не видел смысла. Если будучи человеком, Хёнджин не мог скрывать своих чувств, то, приняв смерть и став её неверным посланником, и подавно. Они с Минни это не обсуждали, будто каждый в доме взял на негласное правило не рыться в чужой груди без разрешения. В конце концов, для этого у них были люди. И лишь раз она вскользь упомянула это, пока они танцевали в свете тысяч хрустальных люстр до потери дыхания и сбитых в туфлях ног.       Минни знала. Знала, когда он исподтишка наблюдал за тем, как Минхо, засучив рукава рубашки, рубит дрова, чтобы растопить камин, или готовит что-то простое, но сытное, насыщенно-пряное для них всех, пусть обычная еда ничего им не давала, кроме стойкого привкуса гнили во рту. Знала, когда Хёнджин смеялся до выступающих на ресницах слёз, когда Минхо шутил нелепо, глупо или действительно смешно. Знала, когда Минхо окружали женщины, мужчины и вампиры, а Хёнджин кидал на них убийственные взгляды, заявляя собственническое, не имеющее право на существование: «Нельзя, моё».       Знала, потому что видела, как мертвый Хёнджин оплакивал Минхо в день его смерти, не выпуская из рук, пока тот, спустя самые безумные сутки, не сделал судорожный вздох.       В чёрном море ночи, ласково застелившей глухой лес, точно мать — кровать дитя, они прислонили заплутавших деревенских мужчин к тому самому дереву и спокойно пошли обратно. Через пару минут те придут в себя и будут думать, что настолько выбились из сил, что скинули вещевые узелки и вырубились. Боль в шее заметят только тогда, когда следы от острия их с Минни клыков сойдут. По крайней мере, в этом их убедил Хёнджин прежде, чем они приступили к ужину. Вид окровавленных одежд приведёт их в чувства, даст понять, что ими воспользовались, но будет уже поздно. Они с Минни позаботятся о том, чтобы не оставлять следов, указывающих на их временное укрытие.       В этот раз выбор пал на его родной дом, не отозвавшийся в груди беспокойным перестуком. То ли дело было в обескровленном сердце, то ли в самом Хёнджине. Он не знал, что было хуже.       Обветшалый и заброшенный вид места, где он вырос и прожил свою человеческую жизнь, что-то сломил в нём, пусть Хёнджин и не подал вида, поддерживая ослабленного Минхо за локоть и усмиряя рвущиеся наружу слова, которым было необходимо срочное погребение. Они бы всё только испортили, навсегда их разлучив. Ничего те же слова не могли исправить и перед портретом его покойной матери, кротко улыбающейся и нежно сжимающей плечо своего такого же, нарисованного сына.       Когда он оборачивался, она больше не стояла за его спиной, мягко подталкивая в нужном направлении и закрывая глаза на ошибки. Она учила его принимать их, учиться и идти дальше. Он пытался следовать её советам и после её смерти, и после своей. Она учила его помогать тем, кто нуждается в помощи, и это привело его к Минхо. Она учила его любить бескорыстно и искренне, и это привело его и к ней, и к Минхо, и в тупик.       Слова, ищущие путь наружу, необходимо было закопать. Молчание же дарило ему возможность оставаться рядом, пусть и терзало остатки человеческого, ещё теплившиеся в нём.       Только овладевавшая искусством подавления человеческой воли, Минни пока не могла похвастаться какими-либо уверенными достижениями, но всегда внимательно вслушивалась в его наставления. Словно старательная ученица, она ловила каждое его слово, едва не записывая, и сдержанно продолжала привыкать к новому образу жизни, даже если голод терзал её на куски, заглушая иные мысли в голове. Хёнджин когда-то тоже не мог, но его научили, а значит, научит и он. В конце концов, он тоже нёс за Минни ответственность, сколько бы Минхо из чистого упрямства не накладывал её только на себя.       Обычно после того, как они поели, Минни становилась разговорчивой: делилась с ним ощущениями, советовалась или просто смеялась, вспоминая брата, которого любила, несмотря ни на что, но ныне что-то было не так. И с братом, и с ней самой.       Её взгляд блуждал, ни за что не цепляясь, а шаг был механическим, исполненным желания сбежать. Найти выход.       Или вход?       — Снова Феликс? — догадался он, следуя рядом с тяжёлым чувством на сердце.       — Да, — на выдохе призналась Минни. В её словах звучала обречённая усталость, как у вампира, который раз за разом сталкивался с отказами и уже привык их принимать. — Поймал меня на заре, когда вы с Минхо отправились на рынок. Снова вручил этот уродливый конверт. Раньше я не пользовалась такой востребованностью в обществе, которому принадлежала. Кто бы знал, что стоило всего лишь умереть, чтобы достичь желаемого.       Он издал какой-то возмущенный звук, вызвав слабое мерцание в её безразличных ко всему глазах. Минни увядала в тени, в то время как Минхо искренне верил, что только тень способна её исцелить.       Но как исцелить что-то, что мертво?       — Я поговорю с ним, — прокашлявшись, пообещал Хёнджин. — Он больше не станет тебе надоедать.       — Не нужно, — а теперь там мелькнул страх, удивив Хёнджина и даже заставив остановиться посреди тёмного леса. Раньше ему запрещали туда ходить, уберегая от опасностей, которые в нём таились, а ныне этой опасностью стал он сам. Поистине бойтесь своих желаний. — Я вроде бы… самую малость… хочу ответить согласием.       — Что?.. — оторопел он.       Минхо придёт в неистовую ярость, тем самым оттолкнув сестру куда-то, куда уже не сможет добраться. У всего есть свои границы, и у её терпения в том числе.       — Не пойми неправильно, Хёнджин. Я не собираюсь приносить им клятву и становиться частью клана, я… — она прикрыла глаза и почти стихла, только обострённый слух позволял ему распознавать слова. — Чувствую одиночество. Только не обижайся, но вы с моим братом нашли подобие покоя, а я не могу его отыскать. Меня не покидает ощущение, что он, ответ на все мои вопросы, где-то рядом, но я не могу его ухватить. Что, если компания кого-то, кто такой же, как я, сможет прояснить мои мысли?       Он помнил то же самое. Изнывающую пустоту внутри, несмолкающе зовущую что-то — кого-то — кто бы мог дать ему все ответы. Этим кем-то никогда бы не стал Минхо, но Хёнджин их получил, отдав остатки души Феликсу на растерзание.       Отыскал ли он подобие покоя?       — Я ведь точно такой же, как ты, Минни, — напомнил он как-то неубедительно даже для самого себя.       — Нет, Хёнджин. Это совсем не так, — она печально улыбнулась и больно сжала его плечо, снова неправильно расчитав силу, а может, она сделала это нарочно, чтобы достучаться до того, что он запер за глухой дверью. — Но это тебя и не тяготит, верно? Тебя устраивает такое положение вещей.       Так отыскал или без конца убеждал себя в этом?

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Гробовая доска с тихим скрипом сдвинулась в сторону, и, кряхтя поднявшись на ноги, Минхо отряхнул брюки. Пыль в этом подвале оседала особенно быстро.       — Я всё ещё не понимаю, почему ты так настаивала на гробе. Хёнджин спит в кровати, — он присел на одну из стенок и впервые не выглядел так, что его сейчас стошнит, хотя желудок периодически сводило судорогой.       — Хёнджин-и же у нас особенный, — с лукавой полуулыбкой ответила Минни, ловко нырнув внутрь. Это напоминало ему, как он укладывал её спать, когда они оба были детьми, как препирались, кусались и раздавали друг другу тумаки, как затем прибегала мама, застав их катающимися по полу, и высекала обоих, — сам же знаешь.       — Тебе необязательно это делать.       — Но я хочу.       Минхо вздохнул, отвернувшись. Между ними вновь повисла неразрешённое молчание, расширяющееся с каждым непониманием, каждой недомолвкой, каждым столкновением. Ему захотелось вернуться в гостиную, но Хёнджин уже ушёл.       Ещё пару часов назад там, в гостиной, в камине потрескивали поленья, разнося по комнате вязкий запах смолы. Тёплые всполохи света изредка прорезали сгустившуюся полночь. И горела только одна свеча, в дрожащем свете которой Минхо пытался читать книгу, но мысли неизменно возвращались к словам Хёнджина, а глаза — к его лицу. Сидя по диагонали от него, в старом кресле, с закинутой на колено ногой и самым скучающим видом на всём белом свете, Хёнджин тоже читал.       Его страницы шелестели, как листья на ветру, настолько быстро он поглощал содержание каждой прочитанной. К книгам они трое тоже питали страсть и, когда выдывалась возможность, тащили их в дом.       Там их с сестрой не настигала тишина, застревающая костью в горле. Там она поправляла сползший с его плеча плед и ютилась под боком, а Хёнджин заботливо подкладывал в пламя ещё дров, когда Минхо прошивал очередной озноб.       — Скоро твой день рож... — Минхо запоздало опомнился, но урон уже был нанесён, и он не стал исправляться, знающий, что это усилит боль в чужих зрачках, — рождения. Как ты хочешь его провести?       Царапавшая ногтём по деревянной стенке Минни лениво заворочалась.       — Хочу новое платье, — и отозвалась едва слышно, безынтересно, — я видела в лавке у госпожи Шин парочку. Я могу сходить туда одна?.. Хочу провести день наедине с собой. Я знаю, что прошу много, но... это ведь мой день. И я научилась сдерживаться. Хёнджин сказал, что...       С каждым последующим словом она обретала голос, полный накопившейся храбрости. Её глаза горели неподдельным восторгом, с которым Минни предвкушала своё маленькое самостоятельное путешествие без вечно следующей по пятам свиты из людей, которых она любила и не могла отвергнуть, когда они оберегали её.       — Минни, ты же знаешь правила, — устало ответил он, пустив ещё одну трещину между ними.       Минхо подобное решение давалось тяжело, но уже привычно, потому что он был уверен, что только меры предосторожности и выработанная рутина отгородят их от опасностей. Набирающий силу и влияние клан Бан рыщет в поисках новых вампиров, которые присягнут ему на верность и станут подавлять человеческое сопротивление и положат конец досождающей им церкви Святой Боксун.       Минни оторопело моргнула, приоткрыв рот, но уже потеряла всякий запал, и Минхо встал, чтобы уйти.       — Ты помнишь день его смерти, Минхо? Помнишь, как сам себе не принадлежал, когда узнал, что Хёнджин мёртв?       Оказалось, что сестра набирала силы для нового удара, заставившего его споткнуться. И ногами, и сердцем.       — Что ты хочешь этим сказать? — резко вопросил он, неодобрительно изогнув бровь.       — Что я знаю, — она села, сложив руки на отодовинутой гробовой доске, и заламывала пальцы, — что ты создаёшь эти правила, чтобы обезопасить нас. Пытаешься таким образом искупить вину, которой истязаешь себя. Из-за того, что якобы не спас нас, не нашёл другого выхода, что сделал недостаточно, чтобы это предотвратить, но... Минхо, ты не сильнее смерти. Её нельзя победить. А ты не оставляешь попытки это сделать. И мне больно за этим наблюдать. Я вижу, как ты стараешься. Это всё говорит только о том, какой ты хороший человек. И самый хороший брат. Но все эти правила — клетка, — на её глаза, зловеще мерцающие в темноте, набежали слёзы, и Минхо втянул воздух, чтобы сморгнуть их со своих, — самый настоящий ад. Хёнджин считает точно так же, но никогда не скажет тебе это, смотря в глаза.       — Почему?       — Потому что в день твоей смерти он тоже не принадлежал самому себе.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

      Минхо растили в вере. Каждые выходные он с сестрой и матерью ходил в церковь на службу, слушал хор и молился. Он любил Бога, боялся его, поклонялся ему до тех пор, пока не поступил в университет и не углубился в то, по каким причинам у людей возникают различные потребности вроде сна или голода.       Но этот голод был иным, совсем не подстёгивающим его выжить. Он был жаждой, какая находила успокоение только в присутствии одного-единственного, кто её пробудил. И именно этот голод вытолкнул его из постели, представляющей собой скомканные простыни в столь поздний час.       Каждый его грузный шаг звучал погребальной песней. В голове уже не образовывались прагматичные увещевания, сдерживающие его точно цепи. На дне желудка не нашлось и привычного льда, только сжирающее пламя.       Привалившись к одной из стен, Минхо наткнулся мутными глазами на портрет наследника в полный рост, сделанный ещё при его жизни каким-то талантливым художником. Уперев локоть в каминную полку, Хёнджин стоял посреди комнаты и на его лице играло сплетение света и тени от пляшущего в камине огня.       Теперь портрет казался злой насмешкой. Минхо хотел убрать его подальше с десяток раз за всё то недолгое время, что они находились в наполовину разграбленном поместье Хван.       Никто не знал, что подальше означало для него поближе к себе.       У того мастера удалось передать всё, чем Хёнджин когда-то был и оставался. И ребячливость, и непокорность, скрытую за обманчиво хрупким станом.       Хван Хёнджин умер семнадцатилетним мальчишкой. С по-девичьи тонкой талией, по-юному пухлыми щеками и безнадёжным романтизмом в невинных глазах. Вокруг него витали одни и те же слухи. Как преступно было умереть в таком прекрасном возрасте, на рассвете своей жизни, заточив свою красоту в бессмертной оболочке, и теперь убивать ею других. Они все обманывались. Умри он в любом другом возрасте, его красотой восхищались бы с неизменным упоением.       — Почему ты ещё?..       Расстегнув струящийся за спиной плащ, Хёнджин небрежно сбросил его у тонких щиколоток и замер посреди прихожей. В другую минуту Минхо бы непременно поднял этот плащ и повесил на крючок, бережно стряхнув пыль.       В защёлкнувшуюся за Хёнджином дверь неистово заколотился ветер вперемешку с противным мелким дождём. В лицо пахнуло свежестью, пробежавшей мурашками по спине. В глазах только что отужинавшего Хёнджина ещё не рассеялась алая завеса, однако от него совсем не веяло сытостью, обычно отзывавшейся неприятной завистью за грудиной. Его осоловелый взгляд изучающе блуждал по глубоко и тяжёло дышащему Минхо.       Из пробитого ледниками пренебрежения естества сочилась жажда. Возможно, она даже капала слюной на ступеньки, казавшиеся пыткой по мере их преодоления вниз по крутой широкой лестнице.       Отчаянно вцепившийся в перила, Минхо загривком почувствовал, как Хёнджин неуловимо повёл носом, ощущая его голод как свой собственный. От Минхо за версту им разило, как от бешеной псины, дорвавшейся до куска мяса.       — О, — беззвучно сложили его губы. — Проголодался? Прошу прощения, знаешь, пришлось задержаться, отбиваясь от…       На полах сброшенного плаща подсыхала человеческая кровь. Порой охотники были до того глупы, что их не сложно было обвести вокруг пальца: притвориться наивной заблудшей душой, а затем вонзить клыки в дрожащее горло. Но чаще встречались настоящие бойцы, воины-сереброносцы, которые могли и ранить, и убить, и заставить пожалеть, что вовсе на свет родился.       Видимых ран на Хёнджине обнаружить не удалось, но сердце взбрыкнулось в потребности проверить это наверняка. Однако… Хёнджин отбился от охотников, чтобы стать жертвой чего-то похуже.       Во рту сцеживалась обильная слюна пополам с язвами презрения.       — ... слышишь меня, хён?..       Минхо ненавидел этот звук. Нежность в его голосе, которым Хёнджин неизменно подзывал его, как любимого пса. Не хватало только того, что бы рукой по бедру похлопал в призыве.       Будто что-то вроде Минхо её заслуживало.       — Заткнись, Хёнджин, — незло, но раздосадованно вскинулся Минхо. Он больше не мог питаться только воздухом, даже он умудрялся встать поперёк горла. Минхо делал тяжёлые, но уверенные шаги, когда сходил с мраморных ступенек лестницы, как в гипнотическом трансе. — Давай сделаем это быстро. Как всегда.       Собственные слова прозвучали фальшиво.       — Обычно это занимает часы, — хмыкнул Хёнджин, сверкнув сочувствующей улыбкой. — Иди сюда.       Просить дважды было не нужно.       Пальцы вцепились в его плечи, воздух между ними размыло, а в следующее мгновение Минхо толкнул Хёнджина на смятые простыни в спальной на втором этаже. Ни чьей из них. На нейтральной территории было чуть легче притворяться, что это в порядке вещей.       В такие моменты, когда в голове гремели не принадлежащие ему голоса, Минхо был не прочь использовать то, на что в остальное время демонстративно фыркал, если это заставляло их ускориться и отбросить ненужную прелюдию.       Подтянувшись на локтях, Хёнджин забрался вверх по простыням. За его спиной распростёрлось изголовье из чёрного дерева, вырезанное вручную — лесные звери, деревья и цветы. Это усиливало ощущение того, что они в лесу, что они — животные, чудовища, кто угодно, но не люди.       Вальяжно примкнув к нему спиной, Хёнджин широко расставил ноги. Минхо обыденно занял место между ними. Когда его колено привычно упиралось в кровать, по спине расползался липкий жар. Подобное, ему казалось, Минхо испытал бы лишь раз — прежде чем разделить ложе с хорошенькой женой, непременно подысканной похлопотавшей о его благополучии матушкой. Однако ныне не было ни матушки, ни хорошенькой жены, ни искры интереса к женщинам как таковым. Впрочем, последнее сопровождало его слишком долго, чтобы застать врасплох.       Хёнджин торопливо расстегнул большие блестящие пуговицы и отвёл ворот камзола в сторону одним заученным движением, покорно подставляя молочно-белую шею. Исполнительный, не задающий лишних вопросов, как будто то, что между ними происходило, было само собой разумеющимся, а не грязной игрой Дьявола.       Единственное облегчение зиждилось но мимолетной мысли, что сестра давно спала. Минхо было достаточно того, что он разделял свой стыд с Хёнджином: представал перед ним выпотрошенным нуждой, которая чесала удлиняющиеся клыки; выставляющим напоказ уязвимость, которую прятал ото всех при свете сияющей луны, пирующей растекающимися багровыми реками.       Во что превратился их мир?       Во что превратились они сами?..       Перед размытым взором возник участок обнажённой плоти. Притупить желание провести по ней кончиком носа удалось с мучительным трудом. Обострившийся слух Минхо улавливал и скрип половиц на первом этаже, и ветер, гуляющий по дымоходу, и бездумно бьющегося о стекло мотылька. Но всё это едва ли владело его вниманием.       Еле заметный шелест в недрах другого существа — вот что вело его за собой. Еле слышный, едва уловимый зов. Но Минхо слышал, как никто другой, ждал, как никто другой, и отвечал тоже, как никто другой.       Острые клыки вонзились в подставленный телесный свод, разорвав бархат плоти и сухожилия, словно корешок старой книги. Прильнув, Минхо по обыкновению издал задушенный полувсхлип. Он пытался сдержать его каждый раз, спрятать глубоко-глубоко, но тот вырывался, как самый заострённый охотничий клинок из серебростали.       Он ничем не лучше тех, кого осуждал, когда отворачивался, закрывал глаза, проваливался в бессознательность, лишь бы сбежать-сбежать-сбежать. От тупой таранящей боли. От изуродованной истины. От раскуроченного до неузнаваемости естества, в котором не осталось ни грамма естественного.       Напрочь чужеродное, оседающее на окрававленных губах солёной горечью.       Нет, не солёной. Манящей, пьянящей, сладкой.       Ткань тонкой ночной рубашки прилипла, пропитавшись холодным потом. Спина изогнулась дугой, усиливая напор, как вода за ветхой дамбой, вот-вот собирающейся разорваться в щепки и снести деревню, расположенную вниз по долине. Рот омыло долгожданным винным маревом. Прохладная и терпкая, как освежающий источник, кровь заполнила полость, дурманяще стекая вниз по пищеводу.       Усмиряя не проходящий зуд на жалкий миг.       Уступая силе голода, стирающего в пыль запевшие в теле кости, Минхо смахнул чужую дрогнувшую руку с оттянутого ворота и сдёрнул ткань с плеча, обнажая до кисти. Его уши взялись огнём. Хёнджин глухо ударился затылком об изголовье, слепо, на ощупь завозившись под ним, как бедная пташка, поздно осознавшая исход захлопнувшейся ловушки. Его красивое, обычно расслабленное лицо разошлось сеткой болезненных трещин. На щеках проступил розоватый румянец, похожий на бутоны садовых роз. Ресницы затрепетали, а ноги слабо завозились в складках простыней. Кадык заскользил вверх-вниз.       Вверх-вниз.       Хёнджин лихорадочно глотал кислород, которого Минхо его лишал. Его большая ладонь легла на взмокший затылок Минхо, найдя в себе силы пригладить взъерошенные бессонницей волосы.       Хёнджину стоило вонзить пальцы в заднюю часть его шеи и содрать наголо скальп, а затем предать имя Минхо анафеме. Однако вместо этого Хёнджин скользнул ладонью ниже и стал успокаивающе поглаживать его по спине, сохраняя невиданную непоколебимость. Круги вырисовывались один за другим, ни на секунду не сбиваясь с заданного темпа.       В противовес тому, что видели глаза Минхо. Выступившие бисеринки пота на его лбу. Завившиеся волоски у мокрых висков. Мертвецки белые губы. Мерцающие хмельным блеском глаза.       Хёнджин прикусил зубами нижнюю губу, не издав ни звука, рвущегося из-за заходившей ходуном груди. Наполовину обнажённой, плоской, но гладкой и взмыленной, перетекающей в бугристые мышцы на плече. Чёткие штрихи теней — родинки, рассыпанные, словно звёзды — хотелось огладить пылающей ладонью, подхватить влажными губами и сцеловать, но вместо этого рука скользнула ниже, придерживая за бок, как норовистого скакуна.       Минхо сделал ещё один глоток, вдыхая дурманящий запах его кожи.       Левая половина его торса была объята тяжёлой тканью камзола без кланового герба, подчеркнувшего бы его верность, потому что Хван Хёнджин — единственный хладнокровка, который не склонил голову. Не вознёс на тёмный алтарь высококровных своё изуродованное «я». И, видит Бог, который их покинул, это единственное, что удерживало рассудок Минхо в рамках невинной (по их исказившимся меркам) трапезы, не позволяющей ей скатиться к откровенному грехопадению. Будь на нём меньше одежды, Минхо не рискнул бы ставить на своё самообладание.       А со степенью их совместного везения они запросто могли бы создать кого-то вроде Антихриста. По незнанию, разумеется.       Тело Хёнджина сгорало в неистовой лихорадке, похуже пламени, обещанного им серебром охотников.       Комната за пределами их сплетавшихся в иступлении тел расходилась мутными пятнами, вплетаясь в слабые отсветы от свечного огарка, который они трое попеременно зажигали, когда возвращались в это пристанище. В это и череду других до, сливавшихся воедино. Покинутые и отверженные, переломанные и неправильно собранные сызнова, по остаточной глупости ищущие тепла, которое никогда уже не познают.       И без того тусклый свет вымылся до блекло-жёлтого, когда Хёнджин сделал попытку втянуть раскалённый воздух в лёгкие. Изредка моргая сквозь слипающиеся ресницы и не смотря ему в глаза. Никогда-никогда не смотря ему в глаза в этот самый момент, который терзал душу Минхо, растаскивая на куски. По какой причине он бы это не делал, Минхо был ему благодарен. За всё. И однажды надеялся, что сможет облечь свою благодарность в слова.       И всё же, дыша загнанно и надсадно, Хёнджин вспарывал своими хрипами истекающее в груди Минхо сердце — то самое, замирающее на откровенно фальшивой полуноте, как неисправный музыкальный инструмент.       Его рука на спине Минхо ослабла, едва цепляясь за складки задравшейся рубашки. Прохладные кончики пальцев задели поясницу, пустив кусачий ток вдоль хребта.       Он вдруг подумал — слепо, в забытье, в овладевавшем им полубезумии — если приподнять голову и скользнуть чуть вверх, он доберётся до его стоически стиснутого рта, прикусит кожу клыками и...       ... Минхо велел себе заткнуться.       Кожу покалывало, будто над ними разгоралось солнце, из безобидного обратившись в обещающее погибель. В висках стучало настойчиво и дробно, как в затянувшемся бреду. Требовательно вцепившись пальцами в бедро, чтобы в следующую секунду перемахнуть через него, и усесться сверху, Минхо прижался к нему отчаяннее. Хёнджин издал сдавленный стон, слившийся в унисон с его собственным.       Сменился угол, и все чувства вспыхнули стерильной белизной.       Минхо сражался со своей природой раз за разом. Упрямо, свирепо, по-человечески. Со вскипающими на ресницах слезами. С кулаками наперевес, замирающими в ударе, который он никогда не нанесёт. С крошечной искрой надежды на другой исход, которая диковинным образом продолжала теплиться в его груди, даже в такой тёмный час, как этот, когда он испивал его досуха.       Презирая себя за это.       И проклиная Хван Хёнджина, который спас ему жизнь, извратив её в корне, сотворив из него чудовище куда худшее, чем являлся сам.       Минхо, в отличие от сестры, не мог питаться человеческой кровью. Только вампирской.       Только кем-то себе под стать.       — Мин-хо… — прохрипел Хёнджин, опустив ладонь на его плечо.       Он не оттолкнул, не ударил, хотя имел полное право, только напомнил о границах, которые нельзя пересекать. Минхо, сделав ещё один глоток, с заминкой оторвался от него. Отшатнулся, прикрывая глаза в захлестнувшем его экстазе. Все ощущения вспыхнули, словно кострища инквизиторов.       Качнувшись на чужом бедре, он вытер мокрый подбородок и торопливо отвёл взгляд. Не из стыда, затапливающего каждую клеточку воспрявшего тела, а из понимания — ему не совладать с желанием, прожигающим внутренности. Кожа Хёнджина выглядела белее мела. Все его движения замедлились. Он едва держал глаза открытыми.       Он физически не выдержит большего.       — Феликс не оставит её в покое, — вдруг прошептал Хёнджин, надсадно захрипев.       Минхо стиснул челюсти, чертыхнувшись. Снова этот Феликс.       — Он будет продолжать присылать ей приглашения, пока она не согласится. Он сделал это снова. Минни хочет согласиться...       «Как ты когда-то?» — пронеслось в мыслях.              — ... она мечтает стать дебютанткой на балу. Снова почувствовать это волнение, предвкушение, простое веселье, хён. Все её ровесницы…       — Что ты несёшь? — вскинулся Минхо. Его вдруг объял ужас, а следом накатила волна стыда. Крупная, разбивающая в щепки. — Какие ещё ровесницы? Эти девушки, которые и делают только то, что реками пьют кровь и предаются греховным увеселениям с каждой встречной швалью?       На его шеи подсыхали кровавые струйки, разливая отчётливый запах металла, дразнящий обоняние. Чудовище, которое он запирал на сотни латунных замков, билось в конвульсиях, снедаемое неутолимым голодом.       Его нужно было уничтожить или хотя бы держать подальше от того, что было важно, а не направлять прямо на это.       Голос Хёнджина захрипел раскалённой сталью.       — Вот какого ты мнения о них? — он обессиленно дёрнул бровью, смешливо хмыкнув. Смешливости не было, только горечь. — О нас? Мы ведь тоже только и делаем, что пьём кровь и предаёмся греховным увеселениям. Все мы, хён. Такова наша природа.       Минхо торопливо слез с него, отполз и встал. Никакой слабости — ни в ногах, ни в принципах. Он знал, что было верно, а что — нет.       — Нет, Хёнджин, — но смягчился, заметив его разбитый, полный невысказаннного взгляд, наблюдающий за ним сквозь смежившиеся веки. На восстановление уйдут часы. Минхо как раз успеет наловить для него свежей дичи, чтобы он восполнил утраченное. — Вы с Минни другие. И я не желаю, чтобы моя семья становилась частью подобной природы.       Спину обдало горячечным жаром.       — Семья? — Хёнджин беспокойно закопошился в кровати, неверяще вскинув голову. Она качнулась, он прикусил внутреннюю сторону щеки.       — Ты и Минни — моя семья.       Это то, что было верно.       — Как кто-то, кого ты презираешь, может быть твоей семьёй? — хмыкнул Хёнджин, с трудом натянув камзол. — Это не имеет смысла.       Недоумение выместило всё. Минхо резко развернулся. Хёнджин глядел на него затравленно, беспомощно. В груди сделалось больно, хотя никто не пронзал её насквозь.       — Так ты считаешь?       — Не изводи мне душу, — взбесился он, поднявшись на дрогнувшие ноги. Минхо инстинктивно сделал шаг вперёд, чтобы предотвратить падение, но был остановлен вскинутой вверх рукой. — Если ты притворяешься слепым, это ещё не значит, что я сделаю то же самое.       Минхо, испив крови, видел лучше любого дикого зверя, и в то же время не видел ничего, кроме схватывающегося льда на дне чужих зрачков. Прежнее ласковое тепло, которое они источали, будучи направленными на него, покрывалось пугающей изморозью.       Был ли он слеп?       — Я не оказываю на тебя никакого давления, если ты об этом, — уязвлённо прошипел Минхо, яростно мотнув головой, чтобы откинуть взмокшую чёлку. — Я никогда не подавлял твою волю.       Вырвавшийся из Хёнджина смешок полоснул по живому. По чему-то, что ещё было таковым.       — Большое упущение с твоей стороны, — прохрипел он, поравнявшись с ним. Посиневшие губы едва шевелились, коленки подрагивали, но Хёнджин упрямо стоял на своём. Опустошенный, измождённый, слабый, парадоксально только он обладал настоящей силой в этот момент. — Может, тогда бы я перестал виться вокруг тебя преданным псом, выпрашивающим хоть толику внимания.       К горлу подкатил жгучий ком. Что-то беспокойное свернулось за покорёженной рёберной клеткой. Ему казалось: там не осталось ничего, кроме вины перед сестрой и высекающего стыда за собственное существование, но как же Минхо ошибался. Хван Хёнджин умело отыскивал себе место даже в кромешной темноте.       — Хёнджин… — умоляюще вымолвили губы.       — Ложись спать, хён. Я сегодня не стану ночевать дома.       Так был ли он слеп или мастерски убеждал себя в этом?