miraculous catch.

Бутхилл всё ещё сидел, не отрывая взгляд от дна пустой тарелки, словно пытаясь утомить воспоминаниями свою голодную душу, когда слова Аргенти медленно проникали в его сознание. Тёплый суп разливался по внутренностям, отодвигая боль голода на задний план, и вот, с едкой насмешкой, он выдавил, будто пытался проглотить всю эту иронию вместе с последним куском ужина: — Естественно, святоша. Это звучит ужасно. Святой отец... — тихо посмеялся он, выдыхая, и, наконец, поднял взгляд. — Ну и потеха. За столом по-прежнему сидел Аргенти – мужчина, который встретил его в церкви. Его пучок лишь ещё больше растрепался, прядки, сбившиеся в небрежные кудри, свободно падали, а из волнистой чёлки выглядывал седой локон. Аргенти выглядел удивительно молодо, совсем не так, как священники, которых Бутхилл знал обычно: все были уже изрядно состарившимися маразматиками с бесконечно длинными, жирными бородами, торчащими из-под обветшалых ряс, а из-под юбок, несло за километр. А этот… наглаженный, аккуратный, даже источавший ароматы вкусных трав и сладкого цветочного нектара – казался почти неземным. Эта странность только усиливала язвительность его ответа и заставляла его чувствовать, что весь этот ужин – лишь фарс, в котором он вынужден играть свою роль. Святой Отец слабо улыбнулся в ответ на слегка язвительное поведение гостя, про себя замечая, что парень по-прежнему не может позволить себе расслабиться. Пытается быть колким, но выходит это несколько неловко, как будто нахождение в чужой обители, да и само желание наполнить хоть чем-то явно пустой за весь день желудок борются с гордыней и озлобленностью на весь этот мир. Священник принялся за еду, невольно подумав, что он сам, конечно, молодец, что выказывает своим гостям такое гостеприимство. Пожалуй, даже такой парень, как Бутхилл, который много пережил в жизни, мог бы растерять свою огрубевшую оболочку от подобного. По крайней мере, для Аргенти всегда приятно ощущать, что к нему привязываются в какой-то степени, пускай он и привык жить один. Чувство благодарности и восхищения в глазах много стоит. В его семье, а точнее, когда он жил на попечении у родственников, всегда говорили, что чем больше людей будет от тебя в восторге, тем больше будешь сам себя уважать, а значит нужно стараться давать людям то, что они хотят. Аргенти разделял это мнение не полностью, ибо он не мог позволить себе потакать людям абсолютно во всём, но, что позволяли его собственные границы, он делал. Его тётя рассказывала ему, о мечтах его родителей, чтобы их сын вырос исключительно благородным и уважаемым человеком. Быть может, поэтому парень и избрал себе путь священника. Ну, конечно же, ещё и потому, что это делает его неким... неприкосновенным и особенным. Его грела эта мысль всякий раз, как он видел реакцию людей, особенно очень бедных, на его помощь. — Хочешь добавки? — Осторожно поинтересовался Аргенти, заметив, что парень напротив рассматривает дно тарелки, — у меня ещё много еды, не стесняйся. Какой смысл уходить не наевшись? — Он отпил немного чая и выдохнул, добавив: — Кстати, ты можешь рассказать мне всё, что тебя тревожит, если в этом есть необходимость. Святой Отец и не надеялся, что парень ему что-то расскажет, но предложил по инерции. Он привык говорить что-то подобное. Ведь в церковь приходят разные люди и некоторые могут решиться на откровенный разговор только после этих слов. Это звучит для них как разрешение говорить. Аловолосый спокойно смотрел на него, но Бутхиллу показалось, что в глубине его глаз промелькнула тень усталости. Не раздражение, не злость, а просто усталость. Будто он уже слышал подобные слова, будто давно привык к тому, что люди видят в нём лишь то, что хотят видеть. Это ещё больше разозлило парнишу. — Слушай, друг, — усмехнулся Бутхилл, отодвигая тарелку и сложив руки на груди, — я не знаю, кто ты, откуда взялся и кто тебя сюда сослал, но ты ни хрена не священник. Ты больше похож на блядского пижона, понял? Я таких, как ты, мужиков даже не видел. Гладенький, чистенький, прилизанный. Не похож ты на тех убогих проповедников, что прячутся за бородами и воняют плесенью. Ты что, девочек ловишь, а? Одурачивать вздумал? Хах, да нет в тебе ничего святого, дружок, кому ты пытаешься врать! Аргенти только спокойно наблюдал за ним, пока Бутхилл сжимал кулаки, дышал тяжело, словно с трудом сдерживал себя от того, чтобы не опрокинуть всё к чертям. — Полагаю, тебе ведь совсем не с кем поделиться. Я знаю, что у таких, как ты, как правило, нет ни друзей, ни даже хороших знакомых, потому что жизнь слишком тяжела и делает твой характер не самым приятным для людей, — Аргенти продолжил говорить, будто ничего не слышал, а мысль его сама неслась дальше, словно бы он выпил не чай, а алкоголь: — Но ничего, я могу тебе помочь это исправить, если захочешь. Просто так, лишь за "спасибо", правда… — Ты что, блять, не слышал меня?! — его голос дрогнул от злости. — Да у меня… у меня очень много друзей! Каждый прохожий — мой друг! — Он резко отвёл взгляд, будто не желая, чтобы Аргенти видел его лицо. Поджал губы, стиснув зубы так сильно, что скулы заныли. — А тебе… да кому ты вообще нужен? Кто захочет тебе открываться? Разве что какая-нибудь глупая девчонка! — в его голосе было больше яда, чем он сам осознавал. И тихо добавил: — Такая же глупая моя мать. Беловолосый глухо выдохнул, продолжая смотреть в сторону, но слова всё равно вырвались наружу, как сорвавшаяся пружина: — А ты! Ты и рад будешь послушать неудачные любовные истории этой девчонки, согреть её разбитое сердце, а потом наплести ей сказок о том, что Бог её простит и всё ещё можно исправить! — Бутхилл ударил кулаком по столу, заставляя посуду жалобно звякнуть. В груди всё кипело, но он уже не понимал, на кого именно злится: на Аргенти, на мать или на самого себя. Его всё больше бесило, что собеседник просто игнорирует его возмущения. Почему он такой спокойный? Что даёт ему это спокойствие? Это безумно раздражало. Да скажи уже хоть слово! Он резко встал из-за стола да так, что не заметил, как его шляпа невесомо, но стремительно, слетела с его головы, и направился к выходу, но, сделав пару шагов, остановился. Раздражённо выдохнув, вернулся обратно, схватил пару фруктов со стола. — Я сестрёнке заберу. Не себе. У меня… сестра голодная... М, какая тебе вообще разница? У тебя же тут много еды. На этот раз он точно ушёл, не дождавшись ответа.

<…>

Уже шагавший по вечерним улицам, Бутхилл сжимал в руках фрукты так крепко, что ногти вонзались в кожуру. Злость ещё кипела в груди, но он не мог понять, на что именно. На этого святошу, который позволил ему уйти, даже не сказав в ответ ни слова? На его чёртово спокойствие? На себя? «Вот же ублюдок»— тихо выдохнул парень себе под нос, кусая губу. Он направлялся домой. Мысли бурлили в голове, давили тяжестью. Он устал от них. Тихо пробрался на второй этаж, не желая испугать сестрёнку. Она сидела у окна, увлечённо собирая букет из сухих листьев, перевязывая их тонкой ниточкой. — Хэй, малышка, привет! Я тебе гостинцы принёс. Бутхилл спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. Девочка подняла на него глаза и тут же улыбнулась, но в её взгляде промелькнуло что-то... тревожное. — Привет! Где ты был? Мы с мамой начали волноваться. — Да не переживай, малютка, — он махнул рукой и сел рядом. — Просто добывал для тебя вкусностей! Сегодня сражался с алым драконом! Представляешь, какой он был противный! От него воняло цветами, тьфу, а в логове у него целые горы еды. Беловолосый достал несколько фруктов и протянул сестре. Она нахмурилась. Опустила взгляд, а пальцы сжали ниточку, которой она перевязывала свой букетик. — Бутхилл... мама запретила мне брать у тебя еду. Она говорит, что ты грешник и поступаешь неправильно. Что если я возьму, то тоже стану грешницей… Его словно окатило холодной водой. — Ты серьёзно? — он хрипло усмехнулся. — Да брось, малышка. Я же не украл их! Ну, даже если бы украл... Разве тебе не хочется хоть раз поесть чего-то нормального, а не эту мерзкую мамкину кашу? Никто не узнает. Это наш с тобой секрет. Девочка закусила губу, взглянула на него — её глаза наполнились смятением. Он видел, как она борется сама с собой. Как ей хочется, но страшно. — Ну же… — тихо сказал он, протягивая яблоко. Люси осторожно взяла фрукт. Долгую секунду просто держала в руках, словно взвешивала свой выбор, а затем, с каким-то испуганным, но решительным выражением на лице, осторожно откусила кусочек. Бутхилл вздохнул, притянул сестру ближе и мягко провёл рукой по её волосам. — Видишь? Никто не узнает. Всё хорошо. Она не ответила, но чуть плотнее прижалась к нему, всё ещё держа яблоко в ладонях. — Расскажи свою сказку про алого дракона. Бутхилл усмехнулся, оглядел сестрёнку, которая, устроившись рядом, уже начинала жевать яблоко. Он обнял её крепче, растрепал волосы и выдохнул: — Ну слушай... Его голос стал тише, чуть загадочнее, будто он рассказывает что-то совершенно особенное, предназначенное только для них двоих. — Было это давным-давно... В одном богато украшенном замке жил ужасный, надменный дракон. Шкура у него была алой, как закатное небо, а запах — тьфу ты! — цветочный! Точно, будто он всё своё время валялся в поле с дурманящими травами. Но не дай бог тебе подойти к нему ближе — за этими ароматами скрывалось настоящее чудовище. Сестра слушала, затаив дыхание. — Этот дракон был хитрый и жадный. Он сидел на горе золота, пил самый сладкий нектар и обедал лучшими блюдами, которые только можно было себе представить! — Бутхилл взмахнул рукой, словно перед ним действительно простиралось огромное богатство. — Но никому он не давал даже крошки. "Вы недостойны!" — говорил он, хитро щурясь, ведь знал, что сам в еде не нуждается, а вот другие голодны... — И что было дальше? — прошептала девочка, крепче прижимаясь к брату. — А дальше, — ухмыльнулся он, — появился я: не знающий страха, охотник на драконов! Сестра тихо рассмеялась: — Ну конечно! — Конечно, — важно кивнул он. — Я пробрался в логово алого чудища. Тихо, как тень, ловко, как самый хитрый кот. Дракон не сразу заметил меня, но, когда увидел — решил напугать. Он склонился ко мне и своим липким, сладким голосом прошептал: "Ты не сможешь взять моё сокровище, юноша. Оно принадлежит только мне." — А ты? — она сжала в руках яблоко, глаза блестели. — А я, конечно, плюнул ему прямо в глаз и схватил добычу! — Фу, Бутхилл! — сестра хихикнула, но тут же прикрыла рот рукой. — Что поделать, малышка, со злом нужно бороться любыми методами! Дракон взревел, но я был проворнее. Схватил несколько самых спелых плодов и — оп! — ускользнул прямо из его логова, оставив его глотать пыль! — И.. и вот эти фрукты? — девочка посмотрела на яблоко в руке. — Именно. Это трофеи нашего триумфа! Она засмеялась, а Бутхилл, довольный, притянул её ещё ближе, целуя макушку. — Так что ешь, сестрёнка. Сегодня ты победительница. Они сидели на полу в маленькой, но уютной комнате, освещённой тусклым светом свечи. Воздух пах сухими травами, которые Люси развесила над окном, и чем-то пыльным, старым, но родным. Сама комната была скромной: деревянные стены с облупившейся, белой краской, небольшая кровать у стены, застеленная простым, но чистым одеялом и старая тумбочка, на которой стояла чашка с засохшими полевыми цветами. В углу лежала стопка книг: потрёпанных, местами с выцветшими страницами, но бережно сложенных, словно самые дорогие сокровища. Рядом с кроватью на полу лежали игрушки, которые Бутхилл когда-то сделал для Люси: несколько вырезанных из дерева зверей, нитяная кукла и гладкие камушки, которые сестрёнка любила собирать, находя в них что-то особенное. За окном стояло лето. Тёплый ветер едва слышно покачивал занавески, принося с собой запах нагретой земли, свежескошенной травы и дыма от далёких костров. Воздух был тяжёлый, пропитанный солнцем, но в комнате сохранялась приятная прохлада. Бутхилл знал, что ночью здесь бывает душно, но Люси никогда не жаловалась. Она просто лежала на своей кровати, подложив ладони под щёку, а утром снова улыбалась, как будто в мире не существовало ни голода, ни жары, ни одиночества. Он уложил сестрёнку в постель, заботливо укрывая тонким одеялом, и провёл рукой по волосам, наблюдая, как её веки медленно опускаются. Теперь он не беспокоился, что она заснёт голодной, да и Люси всегда умела терпеть, а он… Он тоже привык. Маме больше не приносил еду, зная, что в ответ услышит лишь ругань. Но, остудив свой сегодняшний пыл, оставив его где-то на улице вместе с раздражением, на этот раз он принёс ей персик, надеясь, что это её обрадует. Спускаясь по скрипучей лестнице, Бутхилл сжал фрукт в ладони, ощущая его бархатистую кожицу. Почему-то ему казалось, что даже этот маленький жест — шаг за грань, за пределы дозволенного. Он боялся быть осуждённым, боялся, что мать снова начнёт кричать и бранить его. Но вместе с этим страхом в нём жила и другая, более тихая, но упрямая мысль — он не хотел, чтобы она морила себя голодом. Даже если она оттолкнёт этот персик, даже если проронит очередные злые слова, он хотя бы попробует. Потому что, как бы он ни злился на неё, видеть, как она становится всё слабее, было хуже любых упрёков. Из-за того, что Бутхилл прославился как воришка, их семья снискала дурную славу. Соседи шептались за спиной, торговцы морщились при одном их появлении, а двери приличных домов оставались для них закрыты. Мать не принимали на работу — кто захочет доверять женщине, чей сын таскает с рынка еду и чей муж пьяница? Она могла подрабатывать где-то на задворках жизни, но часто ей либо опять же не доплачивали, либо и вовсе обманывали, оставляя ни с чем. Однако она не винила во всём Бутхилла. Она верила, что всё это — просто стечение обстоятельств, злой рок, проклятие, наложенное на их семью. На неё, на её мужа, на её детей. И с этим ничего нельзя поделать. Спустившись в коридор, он замер. Запах перегара, тяжёлый и едкий, словно гнилое дыхание, заполнил весь первый этаж. В воздухе висело что-то ещё — слабые, подавленные всхлипы. Плач матери. Доносился он из крошечной, плохо освещённой кухоньки. Внутри у него всё сжалось. Бутхилл поморщился, моргнул несколько раз, прогоняя злость, что мгновенно вспыхнула внутри. Ступив на порог комнаты, его словно окатило ледяной водой. — Матушка! Персик выпал из его руки, покатился по деревянному полу и застыл у ножки стола. Он подбежал к матери, которая сидела на полу возле продавленного дивана, опустив голову на подлокотник. Её плечи слабо подрагивали, но слёз уже не было, только пустой взгляд в одну точку. Бутхилл опустился рядом, осторожно коснувшись её руки. — Что он сделал? Она не ответила. Лишь вздрогнула, прижимая ладонь к распухшей щеке, и отвернулась. Злость вспыхнула мгновенно, словно искра в сухом лесу. Из спальни, пошатываясь, вышел отец. В его грязных пальцах побрякивала стеклянная баночка с мелочью. Он на ходу встряхивал её, оценивая содержимое, а потом небрежно высыпал монеты в ладонь, перекатывая их между пальцев. Затем с ленивым размаxом швырнул пустую банку в сторону и та с глухим треском разлетелась о стену. — Чёртов вонючий пёс… — пробормотал Бутхилл, ощущая, как потемнело в глазах. — Бутхилл! Не трогай его… — слабо вскрикнула мать, но слишком поздно. Тот уже вскочил, бросился вперёд и, вложив всю ярость, что бурлила внутри, со всей силы ударил его кулаком в лицо. Отец не удержался и повалился на пол, рассыпая монеты по всей комнате. Они глухо звякали, прыгая по деревянному покрытию. — Вставай, грёбанная мразь, — процедил парень, хватая его за грудки и дёргая вверх. — Поднимайся! Тот застонал, но Бутхилл не ждал. Он потащил его к выходу, не обращая внимания на его пьяные, невнятные протесты. Он распахнул дверь так резко, что она ударилась о стену, загремев на весь дом. Хватка на вороте отцовской рубахи только усилилась, и Бутхилл буквально выволок его за порог, словно мешок с мусором. Отец даже не пытался сопротивляться — его ноги подгибались, а тело было беспомощно, будто тряпичная кукла. Сын смотрел на него сверху вниз, с ненавистью сжимая кулаки. — Ещё раз ты сюда припрёшься пьяный и без извинений… — его голос дрожал от гнева. — Я тебе обещаю, пристрелю твои засранные алкашкой мозги. Отец что-то пробормотал, но язык заплетался, и слова утонули в ночной тишине. Он лишь слабо повёл рукой, будто пытаясь поймать воздух. Бутхилл смотрел на него ещё пару секунд, а потом отступил назад и с силой захлопнул дверь, отрезая его от дома. Парень глубоко вздохнул, стирая со лба выступивший пот, и вернулся к матери. Она всё так же сидела на полу, ссутулившись, будто стараясь стать меньше. Он аккуратно взял её за руки и помог подняться. — Давай, мам, аккуратно... — мягко сказал он, усаживая её на старый, потрёпанный диван. Он оглядел её — взгляд всё ещё пустой, губы дрожат, а на щеке медленно проступает красный след. — Воды? — предложил он, но мать лишь покачала головой. Вместо этого она похлопала по дивану рядом с собой, приглашая его сесть. Бутхилл нерешительно опустился рядом, и в следующее мгновение она устало склонила голову ему на плечо. — Не нужно было так грубо с ним… — тихо прошептала она. Бутхилл напрягся. Внутри всё сжалось от раздражения. «Как можно его защищать? После всего, что он сделал?» Но спорить не стал. Только сжал челюсти и молча уставился в темноту комнаты. Кухня была маленькой и обшарпанной, с низким потолком и пожелтевшими от времени обоями. В углу стоял старый деревянный стол с шаткими ножками, на котором валялись крошки, пустая жестяная кружка и надкусанный кусок черствого хлеба. Две табуретки с облупившейся краской стояли неровно, одна из них даже покачивалась, будто готовая в любую минуту рухнуть. Плита была старая, покрытая слоем копоти и засохших пятен от готовки. Возле неё стояла металлическая кастрюля, в которой, кажется, когда-то что-то кипело, но теперь в ней была лишь грязная вода. Окно, единственное в комнате, было прикрыто выцветшей занавеской, которую мать вечно поправляла, чтобы хоть немного закрыть трещины в стекле. На полу валялась пустая бутылка, а рядом с ней – разбитая стеклянная банка, из которой отец вытряхнул последние монеты, и они были разбросаны по полу. Запах перегара, дыма и чего-то ещё, кислого и неприятного, наполнял воздух, заставляя морщить нос. Здесь всё казалось пропитанным усталостью и безысходностью. — Мам, пойдём, ты ляжешь, — повторил он, пытаясь говорить мягче, но голос всё равно выдавал усталость. Он аккуратно обнял мать за плечи, помогая ей подняться. Она была совсем лёгкой, как будто за эти годы усталости и боли её тело стало тоньше, хрупче. Бутхилл чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от пережитого стресса. Мать послушно встала, опираясь на него, и побрела в сторону своей комнаты. Кухня с её гнетущей атмосферой осталась позади, но это не меняло сути — весь дом был таким же. Серым. Тяжёлым. Давящим. Он уложил её на кровать, накинул тонкое одеяло, хотя знал, что это не спасёт её от пронизывающего холода, который, казалось, жил внутри неё. — Всё хорошо, мам, — сказал он, не особо веря в собственные слова. Она ничего не ответила, только прикрыла глаза, а он постоял немного рядом, но после вышел с её спальни. Бутхилл медленно вернулся на кухню, его шаги глухо отдавались в тишине дома. Запах перегара всё ещё стоял в воздухе, смешиваясь с затхлостью и чем-то прогорклым. Он подошёл к окну и резко распахнул его, впуская свежий ночной воздух. Лёгкий ветерок пробежался по кухне, шевельнул потрёпанные занавески, и стало чуть легче дышать. Когда он обернулся, его взгляд упал на пол. Там, возле перевёрнутого стула, валялся персик — помятый, запачканный пылью, с разорванной кожицей, из которой вытекал липкий сок. Он сглотнул. Этот фрукт был единственным, что он мог предложить матери, но теперь… теперь он был просто куском испорченной еды, никому не нужным, как и он сам в этом доме.