miraculous catch.

Дни тянулись медленно, но с каждым утром Бутхилл чувствовал, как боль отступает, а силы возвращаются. Он быстро пошёл на поправку, хотя это далось не без труда. Терпкий вкус лекарственных трав, что заставлял его морщиться, уже сидел у него в печёнках, но врач твердил, что без них никуда. Приходилось терпеть. Разумеется, его мать не могла остаться в неведении. Как только до неё дошли слухи о том, куда запропастился её сын и в каком состоянии он оказался, она не заставила себя долго ждать. Бутхилл даже представить не мог, что её больше взбесило — сам факт, что он едва не попрощался с жизнью, или то, что он не удосужился ей сообщить об этом сам. И она явилась, как гроза, накрывшая небо, и обрушилась на него потоком слёз и обвинений — в первую очередь в свой адрес. Она трясла руками, закрывала лицо, повторяла одно и то же: — Это я виновата... Это я воспитала вас так... А ты, как и отец... Только и делаешь, что лезешь под смерть! Бутхилл слушал молча, ощущая странный, липкий ком в груди. Виноват ли он? Возможно. Он знал, что заставляет её страдать, но что он мог сказать? — Мам, я жив, всё хорошо, перестань, — пробормотал он, пытаясь казаться спокойным. Но разве эти простые слова могли успокоить её? Разве могли стереть страх, что в следующий раз он может не вернуться? Когда она немного пришла в себя, тут же принялась благодарить Лочу и пыталась всучить ему что-то в благодарность — последние копейки, старые домашние заготовки, что угодно. Но врач только отмахнулся. — Мне за счастье, если этот упрямец перестанет совать голову в петлю, — сухо бросил он, провожая её взглядом. Святой отец навещал Бутхилла в будние дни, когда Лоча уезжал в город. Он появлялся как-то тихо, без суеты, приносил еду, что пахла так, будто её готовили с любовью, и садился рядом, будто бы просто зашёл проведать старого друга. Старался хоть как-то развлечь его разговорами — рассказывал о любопытных детях в воскресной школе, смешных выходках прихожан, даже о том, как на рынке встретил пушистого кота и угостил его рыбой. Но Бутхилл не отвечал. Лежал, уставившись в потолок, или просто отворачивался, будто разговоры Святого Отца его совсем не касались. Да и Аргенти быстро понял, что следить за Бутхиллом — это отдельное испытание. Тот упрямился, как мул, и лекарства пил только под его пристальным взглядом. Однажды, когда Бутхилл решил схитрить, он привстал и, казалось бы, незаметно вылил горькое зелье в горшок с каким-то хилым растением у окна, пока аловолосый отвернулся. — Ты думаешь, я не вижу? — Аргенти скрестил руки на груди, глядя на подозрительно блестящую листву. — О чём ты? — Бутхилл поднял брови, делая невинное лицо. — О том, что, если это растение выживет после твоего лечения, я запишу его в медицинские чудеса. Но самое смешное случилось позже: через пару дней растение действительно завяло, а Бутхилл сдался и больше не устраивал подобных выходок. И каждый день Аргенти навещал его, принося с собой не только еду, но и щедрую порцию новостей из города. Он рассказывал о прихожанах, о детях, что учились читать Библию, о старушке, потерявшей кошелек, но нашедшей его прямо у церковного порога. Говорил о мелочах, о солнечной погоде, о страннике, заглянувшем в городскую лавку. Бутхилл не отвечал, но Аргенти не останавливался. Он знал — даже если тот отворачивался, то слушал. — Знаешь, Бутхилл, — святой отец сел на стул рядом, поправляя складки сутаны, — а ещё дети в воскресной школе спрашивали про тебя, — священник продолжил с лёгкой улыбкой, — они даже нарисовали тебя. Правда, там вышло что-то среднее между ковбоем и ангелом, но мысль была добрая. Один сказал, что ты, наверное, похож на героя из книжек, что он читает. Другой нарисовал, как ты побеждаешь дракона. — Чёрт возьми… — Бутхилл с силой сжал переносицу, будто пытался стереть память об этих словах. Аргенти, казалось, даже не сразу поверил своим ушам. Затем медленно повернул голову, будто опасался, что звук был всего лишь игрой воображения. Он с любопытством склонил голову: — Что-то не так? Бутхилл скривился и отвернулся к стене. — Дети, — буркнул он, — глупости говорят. Но сердце упрямо сжималось от чего-то похожего на стыд. Сказка про дракона. Бутхилл помнил, как эмоционально рассказывал сестре её. Как рисовал Аргенти в образе алчного дракона, который прячет сокровища в своей пещере и не даёт их тем, кому они нужнее. Он тогда кипел от злости, сжимая в руках фрукты, и думал, что всё понимает. Но теперь… Теперь этот «дракон», который когда-то казался воплощением алчности и зла, каждый день приносил ему еду, готовил её с вниманием, будто сама жизнь заключалась в этих простых жестах заботы. Он тратил своё время на него, будто не было другого места в этом мире, где его присутствие могло бы быть нужнее. Он говорил добрые слова, полные сочувствия и терпения, не требуя ничего взамен. И самое удивительное — он никогда не напоминал о прошлом, не обращался к старым обидам, не вспоминал, кем был прежде. Для него всё это оказалось неважным. Он словно стирал все границы между тем, что было, и тем, что стало. Бутхилл стиснул зубы, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. — Скажи им… — его голос сорвался, и он замолчал на мгновение, — скажи им, что они ошиблись. Аргенти мягко усмехнулся: — Ну, если ты так хочешь… Хотя, мне кажется, им уже не переубедить себя. Внутри Бутхилла всё переворачивалось вверх дном. Он не понимал, что чувствовать к этому человеку. Злость отходила, таяла, как снег на солнце, но он считал это неправильным. Так не должно быть. Он предавал самого себя, свои принципы, свою ненависть. Но разве мог он после всего этого продолжать испытывать ту же самую злость? Разве мог ненавидеть человека, который сидел рядом и говорил с ним, будто с другом? Который не бросил его гнить в забытье, а принёс еду, лечил словами, терпел его молчание? Что он должен был чувствовать? Благодарность? Нет, это слишком тяжело. Прощение? Ещё хуже. Он зажмурился, пытаясь так спрятаться от собственных мыслей и сжал пальцы в кулак, но тут же разжал – они были слабыми, словно чужими. Он чувствовал себя сломанным, разорванным на части между тем, что знал, и тем, что ощущал. Аргенти продолжал говорить, не ожидая ответа, не требуя ничего взамен. Это раздражало. Это сбивало с толку. Как можно быть таким? Как можно не требовать ничего после всего, что было? Бутхилл шумно выдохнул и закрыл глаза. — Ты чертовски надоедливый, — пробормотал он наконец, не глядя на священника. Аргенти коротко рассмеялся. — Говорят, это моя лучшая черта. Юноша покачал головой, цокнув. — Бутхилл. Загляни как-нибудь в церковь, в воскресенье, —спокойно сказал Аргенти, — дети там чудесные, такие смешные порой. А ещё твоя матушка привела твою сестру — Люси. Она умная девочка, у неё миллион вопросов, ей очень нравится узнавать что-то новое. Он ничего не ответил. Люси была его лучиком солнца, который рассеивал тени даже в самые мрачные моменты. Теперь же, проведя дни в дали от дома и под наблюдением врача и этого священника, он чувствовал, как этот свет ускользает из его мира. Каждая минута без неё казалась серой и холодной, а в его сердце была пустота, которую ничем было не заполнить. Он не мог забыть её смех, её мягкие детские слова утешения, её взгляд, полный тепла. Люси не была просто сестрой — она была его поддержкой, его самым дорогим человеком. Она была той, кто ждала его дома, и рядом с ней все остальные заботы и волнения оставались за порогом. Сейчас, когда каждый день перед его глазами мелькали алые волосы священника, его чувство одиночества словно постепенно таяло, растворяясь в воздухе. Голос священника, его бесконечные истории — всё это тоже приносило неожиданное спокойствие в его душу. Словно незримая тень, уходила тоска, и что-то тёплое наполняло пространство вокруг. Некоторые слова, простые и искренние, вызывали у него едва заметную улыбку, но он быстро кривил губы, пытаясь скрыть любые эмоции, не позволяя себе проявить даже малую искренность. Он старался не выдать, что его коснулись эти слова, что в этом монологе скрывается нечто большее, чем просто речь. Время шло и вскоре Бутхилл смог подняться на ноги. Лоча официально подтвердил, что тот полностью здоров и отправил его домой в очередное воскресное утро. Всю дорогу до дома парень не мог выкинуть из головы мысль, что как-то некрасиво, наверное, будет не отблагодарить Святого Отца за заботу и еду, но в то же время другая мысль, о том, чтобы лично пойти в церковь, его немного раздражала и напрягала. Да и чем он его благодарить будет? Кроме слов, у него ничего нет. Да и те с трудом даются, если речь об искренности перед Аргенти. Безусловно, он её заслужил за всё то, что делал, но это не меняло того факта, что для Бутхилла такие речи немного чужды. Однако судьба уже сама всё решила за него. Как только беловолосый подошёл к дому, он увидел, что оттуда как раз только что вышли сестра и мать. Последняя, очевидно, хотела отвести Люси в воскресную школу, но, завидев Бутхилла, решила передать эту инициативу ему. — Бутхилл, сын мой… ты уже поправился? — Вопрос её звучал с волнением и искренностью. Это, стоит заметить, пролило немного света в душу парня, но вместе с тем вызвало очередное смятение в сердце. — Братик! — Люси, забыв про всё на свете, метнулась к нему и обняла так сильно, как это позволяли неокрепшие, детские ручки. «Неужели мне нужно получать травмы, чтобы почувствовать, что обо мне беспокоятся?» Мысль пролетела стрелой и быстро растаяла, но оставила после себя странный, чуть горький осадок. Пусть он и знал, что его мать, зачастую, волнуется и постоянно молится о том, чтобы их жизнь наладилась, всё же обычно он получал в свой адрес упрёки и скандалы, а сейчас её вопрос звучал с настоящей тревогой за его жизнь. — Я в полном порядке, — коротко ответил Бутхилл, приобняв сестру и по привычке желая натянуть на глаза шляпу, но вот незадача: она всё это время лежала в доме. В тот день, когда Аргенти принёс её, парень почти сразу же убежал из дома, не удосужившись прихватить свой любимый головной убор. А потом произошли все эти события, при которых ему было точно не до того, чтобы вспоминать про свою старую, потёртую шляпу. Миссис Грей уже давно привыкла к некоторым жестам сына, поэтому решила напомнить: — Твоя шляпа лежит дома. Люси забрала её себе в комнату.  — Я сейчас принесу! — Оживлённо выпалила девочка и бросилась обратно в дом так быстро, что останавливать её не было никакого толка. Бутхилл же вновь неуверенно глянул в сторону матери и, кратко вздохнув, подошёл ближе. Наверное, в нормальных семьях люди обнимаются после долгой разлуки, как и сделала его сестрёнка первым же делом, но парень даже и не знал, насколько он может себе позволить обнять мать. Нет, он не мог. Не чувствовал, что это уместно, когда всю жизнь, по сути, у них одни скандалы. Уже достаточно и того, что она так искренне спросила о его самочувствии. Это уже являлось чем-то, выходящим за рамки привычного. — Я надеюсь, Люси не знает подробностей? — Приглушённо поинтересовался беловолосый, неловко кашлянув. — Нет. Мне, прости, Господи, пришлось ей солгать, что… Что ты просто приболел, — Миссис Грей тоже отвела взгляд. Наверное, она чувствовала такое же смятение и неловкость. — Пожалуйста, будь впредь осторожнее. Если не ради нас с отцом, так ради сестры. Бутхилл слабо кивнул. Он не сможет обещать, что будет осторожнее. С самого начала вся его жизнь идёт непонятно как: всё спонтанно, опасно, сложно… Как же он может дать подобное обещание? Даже ради Люси. Ему бы хотелось оберегать сестру от всего плохого в этом мире и жизни, да только, рано или поздно, она вырастет, и сама всё увидит и поймёт. Он не сможет полностью оградить её от ужасов реальности. Всё, что он мог бы пообещать — это стараться избегать опасностей, но только именно тех, которые он осознанно может обойти. Всё остальное — сущая череда случайностей. Откуда он знал, что тот вонючий уёбок с улицы захочет отобрать еле как вырученные деньги? Деньги… Снова внутри всё сжалось от этого воспоминания. Парень поспешил отогнать эти мысли и, очень вовремя, с этим помогла вернувшаяся из дома сестрица. Она прибежала, неся в руках шляпу, а затем протянула её брату с довольной улыбкой: — Вот, Бутхилл, твоя шляпа! — Щёчки девочки порозовели от беготни, она являла собой безумно умилительное зрелище. — Пока ты болел, я охраняла её, а то вдруг тот дракон прилетел бы и забрал… Беловолосый снова ощутил укол смущения при упоминании «дракона». Вот же дурак, рассказал сказку на свою голову, а теперь стыдно от мысли, что он говорил все эти речи о человеке, без которого он, стоит признать, загнулся бы, скорее всего. Миссис Грей, тем временем, слабо улыбнулась и погладила девочку по волосам, говоря при этом сыну: — Это правда, она почти не выпускала её из рук все эти дни. И всё время твердила, что некий алый дракон может украсть её… Я, конечно, пыталась объяснить, что драконов не существует, но… — …Один существует! Брат с ним сражался! — Тут же искренне возмутилась Люси, явно не желая, чтобы заслуги любимого брата были обесценены этой информацией. Ощутив очередной приступ смущения, Бутхилл наконец смог натянуть на глаза шляпу и присел на корточки, обнимая сестрёнку. — Спасибо тебе огромное, — тихо проговорил он ей на ухо, — ты большая умничка. Люси довольно захихикала, в ответ обнимая братца, а их мать со слабым вздохом покачала головой и всё же добавила: — Сейчас брат отведёт тебя к Святому Отцу. Спроси у него, существуют ли драконы. Конечно же, никто из этих двоих даже не подозревал, что на самом деле Бутхилл поведёт сестру прямиком в «логово» того самого «дракона». Пока они шли по просёлочной дороге, вытоптанной множеством ног и лошадиных копыт, Люси весело рассуждала о разном, а парень периодически кивал и поддерживал эту непринуждённую, детскую болтовню, стараясь не думать о том, как он сейчас встретится вновь с аловолосым святошей. Ему было не по себе от всех этих сцен в голове, где надо сказать хотя бы простое «спасибо» за то, что Аргенти за ним ухаживал и кормил его. Так уж сложилось, что гордыня Бутхилла была велика, она кричала внутри, что, мол, вообще-то никто не просил этого Святого Отца ухаживать, а даже если и просил, то точно не Бутхилл, а значит… так ли обязательно говорить это «спасибо»? Создавать этот неловкий момент между ними? И вновь пытаться справиться с эмоциями так, чтобы этого никто не заметил… Появилась идея вовсе не заходить в церковь. Просто привести Люси к дверям, попрощаться и вернуться через время, чтобы забрать её домой. — Братик, а ты зайдёшь со мной? Я хочу, чтобы остальные увидели, что это правда, что ты — мой брат и… и… чтобы ты сказал им, что правда-правда сражался с драконом! После слов Люси последняя надежда на то, чтобы хотя бы сегодня не пересекаться со священником, затрещала по швам и рухнула. — Конечно, малышка… — Парень выдавил улыбку. Не мог он отказать ей. Ему вполне знакома с детства ситуация, когда другие дети не верят тебе без каких-то весомых, по их мнению, доказательств. Он не мог позволить, чтобы Люси терпела насмешки и недоверие, если они были всё это время, пока она ходит в эту, так называемую, школу и общается с другими детьми. Солнце ещё не успело взобраться высоко, воздух был свеж, а улочки всё ещё дремали в мягкой тишине. От волнения в груди сжалось, будто невидимая рука стиснула сердце. Бутхилл чувствовал себя не в своей тарелке — точно шагал босыми ногами по хрупкому льду. Но Люси шагала с таким воодушевлением, что он не мог даже подумать о том, чтобы развернуться. Воздух в церкви был тяжёлым, наполненным запахом ладана и воска, но при этом чистым, словно отмытым молитвами. Полированные скамьи ловили утренний свет, который пробивался сквозь высокие витражные окна, окрашивая стены разноцветными узорами. Детские голоса звучали то тут, то там, но сквозь них пробивалась торжественная тишина — та, что словно подслушивает каждое твое движение, заставляя идти осторожнее, говорить тише. Внутри Бутхилла бушевал шторм противоречий. Он пришёл сюда не ради себя, не ради веры, не ради прощения или излечения. Он пришёл ради Люси. Но с каждым шагом вглубь этого святого места что-то в нём дрожало — то ли злость, то ли стыд, то ли какое-то другое, ещё не осознанное чувство. Аргенти не было на месте, когда они зашли внутрь. За скамьями для молитв он обустроил всё для детей: низкие столы с простыми, но крепкими стульями, стопки книг с потёртыми корешками, на которых застыла чья-то детская каракуля. На столах — перья, чернильницы и листы бумаги, на некоторых уже виднелись неровные буквы или неумелые рисунки. У стены стояла доска с мелками, исписанная вопросами и ответами, а рядом на гвоздике висели рисунки — недавние труды малышей. Бутхилл не знал, как себя чувствовать среди всего этого. Вся эта обстановка была чуждой, слишком чистой, слишком светлой. Люси же, напротив, с восторгом осматривала всё вокруг, сжимая его руку. Её глаза блестели от предвкушения, и это немного сбило волну напряжения в его груди. Дети что-то оживлённо обсуждали, перебивая друг друга, а некоторые даже спорили, размахивая руками. Кто-то водил пером по бумаге, старательно выводя буквы, кто-то тихонько напевал себе под нос детскую песенку. В воздухе витал лёгкий запах чернил и бумаги, смешанный с ароматом восковых свечей. Когда несколько ребят заметили новоприбывших, шум немного стих. Они с любопытством оглядели Люси, а потом обратили внимание на её спутника. Девочка, не стесняясь, шагнула вперёд и с улыбкой представила им своего брата: — Это Бутхилл! Некоторые дети зашептались, кто-то кивнул, будто подтверждая, что слышал это имя раньше. Один мальчишка, самый смелый из всех, прищурился и спросил: — Ты тот самый, что победил дракона? — Он такой худой! Как он мог победить дракона? Я думал, он сильный, высокий и крутой! — с детской непосредственностью воскликнул один из мальчишек, сложив руки на груди. Бутхилл резко нахмурился, чувствуя, как внутри загорается раздражение. Ну и ну, а вот этот мальчишка явно не научился уважать старших! Его будто ударили по самолюбию. Скрестив руки, он мрачно пробормотал: — Драконы бывают разные... — Ага, — важно кивнул другой мальчик. — Может, дракон был маленький! Дети захихикали. Бутхилл закатил глаза и глубоко вдохнул, стараясь удержать себя в руках. Люси нахмурилась, недовольно сжав кулачки. Её маленькое личико покраснело от возмущения. — Неправда! — воскликнула она, бросив сердитый взгляд на мальчишку. — Мой братец правда очень крутой! И дракон не был маленький, это точно! У него же горы еды и золота! Дети переглянулись, кто-то хихикнул, но кое-кто даже задумчиво кивнул, словно её слова звучали вполне убедительно. — А может, он победил его хитростью? — предположила девочка с косичками, подперев подбородок ладонью. Бутхилл молча наблюдал за этой сценой, всё ещё слегка раздражённый, но уже не так остро. Люси за него заступилась. Тёплое чувство прокатилось где-то в груди, но он тут же постарался его затоптать. По сути, он не похож на героя уж точно. Он выглядел как потрёпанный жизнью бродяга, который прошёл через пекло и едва выбрался живым. Щёки впалые, кожа бледная, на шее и ключицах синели остатки старых ушибов от недавней перепалки. Рубашка висела мешком, словно с него сдуло еще пару килограмм с последними днями болезни. Взгляд усталый, чуть мрачный — скорее человека, который привык выживать, чем того, кто мог бы сразить дракона и спасти принцессу. — Ты понравился детям сразу, Бутхилл. — послышался знакомый теплый голос со спины. его обдало жаром и тот обернулся, увидев перед собой Аргенти. Он выглядел свежо и воодушевленно. Святой Отец улыбнулся и его нежный взгляд будто насквозь прожигал Бутхилла, заставляя его почувствовать себя совершенно не в своей тарелке. Аргенти выглядел так, словно именно здесь, среди детей, среди книг и света, он был на своём месте. Чистая одежда, аккуратно уложенные волосы, лёгкая улыбка, в которой не было ни капли осуждения — лишь искренняя радость. Бутхилл нахмурился, будто защищаясь. — Не знаю, с чего бы, — пробормотал он, отводя взгляд. — Может, потому что ты живое подтверждение того, что даже после сражения с драконом можно встать на ноги? — Аргенти слегка склонил голову, с любопытством наблюдая за ним. — Или потому, что ты брат Люси, а она тобой восхищается? Бутхилл шумно выдохнул и скрестил руки на груди. — Чушь. — Конечно, — улыбка Аргенти стала ещё теплее. — Но ведь приятно, правда? Всё воскресное занятие он провёл, сидя на скамье в отдалённом углу, не принимая участия в радостном шуме детей и не вступая в беседы с святым отцом. Его взгляд был устремлён в пространство, и казалось, что он полностью отрешён от происходящего, словно не существовал в этом моменте, поглощённый своими мыслями и чем-то недосягаемым. Всё здесь раздражало его — звонкие детские голоса, смех, радостные обсуждения, вкрадчивый, но уверенный голос Святого Отца. Будто весь этот мир, полный света и наивной веры, был чужим для него, а он сам — ненужным пятном на этом чистом холсте. Он сидел, слегка ссутулившись, подпирая голову рукой, и уговаривал себя, что просто убивает время. Закроет глаза, вздремнёт, и всё пройдёт быстрее. Но мысли не утихали. Ему не нравилось, что он здесь. Не нравилось, что дети верят в ту чушь, что он победил дракона. Не нравилось, что Аргенти смотрит на него с той же мягкостью, как и на этих сорванцов. Но больше всего Бутхиллу не нравилось, что всё это — свет, тепло, чьи-то искренние ожидания — начинало казаться… не таким уж противным. Он задремал, и не заметил, как занятие подошло к концу. Внезапно его плеча коснулись маленькие ручки, которые осторожно потрясли его, пытаясь разбудить. Бутхилл едва не вскочил от неожиданности, но, открыв глаза, он увидел рядом свою сестру.  — Бутхилл, я хочу пойти в гости к своей новой подружке, — сказала Люси с беспечным улыбчивым видом. — Её мама забирает её, и я хочу пойти с ними! Не переживай, я не в первый раз так хожу. Так что ты можешь не провожать меня домой. Её слова звучали так уверенно и свободно, что Бутхилл на мгновение застыл, наблюдая, как сестра с таким спокойствием высказывает своё желание. Он не чувствовал ни к кому такого доверия, как его сестра сейчас. А Люси была для него чем-то большим, чем просто родственницей — она была той немногой частью мира, которую он берёг больше всего. И поэтому он не хотел ограничивать её свободу, не желал становиться тем, кто будет держать её на поводке, как некую заложницу своих страхов и забот. — Хорошо, да, — он как-то неловко ответил ей, едва сдерживая улыбку. Затем прочистил горло, как будто пытаясь избавиться от лишних слов. — Конечно, малышка. Она радостно побежала к своей подруге, и тот, сидя на месте, наблюдал, как две девочки уходят в сопровождении взрослой женщины. Подруга Люси, её новые знакомые, казались добропорядочными людьми, и Бутхилл, хоть и не отпускал тревожных мыслей, он пытался переубедить себя, что беспокоиться не о чем. Оставалось самое трудное — поблагодарить Аргенти. От одной только мысли об этом внутри всё сжималось, но откладывать больше было некуда. Он молча наблюдал, как последний ребёнок выбежал за дверь, оставляя после себя лишь отголоски весёлого смеха. В церкви стало непривычно тихо. Аргенти, казалось, не замечал его взгляда — он неторопливо собирал оставленные детьми бумаги, аккуратно складывал их стопкой, убирал чернильницу, чтобы никто случайно не опрокинул её в следующий раз. Все его движения были размеренными, словно в этом простом занятии тоже была своя особая молитва. В этом чистом, просторном помещении витал лёгкий запах воска и старых книг. Солнечный свет проникал сквозь высокие витражные окна, окрашивая каменный пол разноцветными бликами. Воздух был свеж и прохладен — он словно пропитывался тишиной, которая наступает после долгого шума. Деревянные скамьи, отполированные множеством рук, выглядели надёжными и тёплыми. Здесь всё дышало спокойствием и умиротворением, словно сам этот светлый зал был живым существом, наблюдающим за каждым, кто входит внутрь. Да и сам Святой Отец заботился о том, чтобы в этом месте всегда царили мир и гармония. В его движениях не было суеты, лишь привычная размеренность, свойственная человеку, который день за днём поддерживает порядок не только в стенах церкви, но и в душах тех, кто сюда приходит. Бутхилл неуверенно сделал несколько шагов вперёд, но Аргенти, казалось, был полностью погружён в своё занятие. Он спокойно раскладывал книги, поправлял стоящие на полке свечи и наводил порядок среди детских рисунков, оставленных на деревянных столах. Святой Отец явно привык к присутствию людей в церкви — к тому, что кто-то может зайти, постоять в стороне, даже расхаживать по помещению, не привлекая его внимания. Для него это было так же естественно, как дыхание. — Слушай, я не услышал того, что ты пытаешься им донести, что Бог вездесущий и всё такое. Я думал, тут занятия о… богословии? — Бутхилл на мгновение задумался, неуверенно подбирая слова. — И молитвопение, чтобы у всех всё было хорошо. Святой Отец обернулся и его лицо озарила тёплая улыбка. Он смотрел на парня так, будто был искренне рад тому, что тот остался. — Ах, Бутхилл, — священник покачал головой с мягкой улыбкой. — Для начала, дети должны чувствовать себя комфортно здесь. А вера… она придёт сама, если им здесь будет нравиться. Сейчас детям жизненно важно получить образование, пусть даже самое основное. Научиться читать и писать, постигать основы мира, чтобы не быть слепыми перед тем, что происходит вокруг. Знания, пусть и скромные, как свет в темной комнате, способны открывать перед ними двери, которых они иначе никогда бы не увидели. Его слова лились плавно, будто напев старой баллады, будто строки из книги, написанной с любовью. В каждом звуке слышалась мягкая уверенность, а в интонации — ритм, завораживающий, словно строчки стихотворения, читаемого при свете свечи. — Почему? Ты ведь так любишь своего Бога. В голосе Бутхилла не было ни насмешки, ни осуждения — лишь искреннее непонимание. Он смотрел на священника, ожидая ответа, ведь тот тратил время не на проповеди, не на молитвы, а на буквы, цифры, рассказы о вещах, казалось бы, далеких от веры. Аргенти улыбался мягко, но в его глазах скользнула тень задумчивости. — Потому что вера не в том, чтобы просто повторять слова молитв. Вера — в понимании. А как они поймут, если не смогут прочитать Писание сами? Как смогут защитить истину, если не научатся думать? Он посмотрел на Бутхилла, словно давая ему время осознать сказанное. — Бог дал человеку разум, и если мы отказываемся от него, прикрываясь слепой верой, то разве это не оскорбление Его дара? В этом была своя истина. Но самое странное — он не торопил детей склонять головы в молитве, как только они переступали порог церкви. Бутхилл находил это до нелепого странным для священника. Этот человек рушил все стереотипы, ломал его привычные взгляды на веру и тех, кто её несёт. Парень смотрел на него и чувствовал, как внутри ещё больше разрастается непонимание. Разве не в этом смысл священника — взывать к душе, наставлять на путь истинный, говорить о Боге, напоминая о страхе и благоговении? Но Аргенти делал иначе. Он не поднимал голос, не осуждал, не давил на грех. Он говорил с детьми не как проповедник, а как учитель, как старший друг, который хочет, чтобы они понимали, а не просто запоминали. Бутхилл видел, как дети слушали его — не с испугом, не с тем почтительным страхом, с каким обычно смотрят на священников, а с искренним интересом. Они тянули руки, спрашивали, смеялись, спорили. И он не пресекал их порывы, не заставлял замолкнуть в смирении, а отвечал, как будто каждое их слово было важно. Разве это правильно? Священник не должен быть таким. Он должен напоминать, что есть истина, а что ложь. Что есть свет, а что тьма. Что можно, а что нельзя. Разве не так? Да. Не все священники следуют строгим догмам, не все ставят на первый план безоговорочное послушание. Но именно в этом подходе, который казался Бутхиллу слишком мягким и непрямым, было что-то неожиданное. Некоторые, как Аргенти, не требовали от своих прихожан слепой веры или безоговорочного послушания. Вместо этого он вел их по пути размышлений, утверждая, что понимание — это высший акт веры. Он не учил их только молиться наизусть, не заставлял с детства заучивать слова Писания. Он давал им пространство для сомнений и вопросов, для поиска ответов, которые будут настоящими, а не навязанными. В его словах не было мракобесия, не было страха, не было давления — только спокойный, уверенный взгляд на мир, где каждый сам решает, во что ему верить, как понимать Бога и себя. Он не был настойчив в том, чтобы дети с первого же дня молились. Он не навязывал им догму. Он говорил: «Думайте сами» — и это пугало больше всего. В мире, где вера часто становилась мерой подчинения, его подход выглядел слишком радикальным. Ведь когда человек свободен в своих мыслях, когда ему предоставлена возможность выбирать и сомневаться, это означает, что он несет ответственность. И в этом была скрытая угроза. Тот, кто думает, кто задает вопросы и ищет ответы, не поддается манипуляциям. Это разрушает старые стереотипы о том, каким должен быть священник, и о том, каким должен быть путь к Богу. И, несмотря на все свои размышления, Бутхилл не мог понять, какой именно человек стоял перед ним, что было скрыто за этим мягким взглядом и спокойной улыбкой. Аргенти ломал все привычные рамки и взгляды на церковную жизнь, что заставляло сомневаться в его истинных намерениях. – Аргенти, – тот чуть замялся, чувствуя, как слова застревают в горле, но, сделав глубокий вдох, продолжил, – я хочу тебе сказать спасибо. Его голос звучал мягче, чем он ожидал, и слова казались ему почти чужими. Но несмотря на это, в этих простых словах было что-то важное, то, что Бутхилл давно пытался понять и не мог найти слов. – Я хочу сказать спасибо за то, что ты… кхм, приходил ко мне каждый день, готовил еду для меня, да. В любом случае, мне было… типа приятно, что ты так по-человечески, да… – Бутхилл спешно добавил, как будто слова сами собой утратили смысл. Тот почувствовал странную неловкость, словно открыл в себе часть, которую давно прятал. Аргенти с стопкой бумаги в руках внимательно смотрел на того, будто беловласый был скромным мальчонком на школьном утреннике, в нерешительности встающим на табуретку и пытающимся произнести стихотворение. Во взгляде Святого Отца читалась смесь удивления и мягкого изумления, как будто сам Бутхилл сказал нечто важное, но едва заметное для самого себя. Аргенти слегка посмеялся, аккуратно убирая стопку бумаги на своё место. Его смех был тихим, почти нежным, как будто он не хотел нарушить ту редкую, почти хрупкую атмосферу, которая возникла между ними в этот момент. Бутхилл залился краской от стыда, чувствуя, как его горло сжалось от неожиданной смущенной ярости. Он прикрыл лицо шляпой, стараясь скрыть неловкость, и резко воскликнул: — Да что смешного?! Я тут не анекдоты пришел рассказывать! — Прости-прости меня, мой дорогой друг, — сказал Аргенти с искренним сожалением, поднимя руки в жесте извинения. — Тебе уже лучше? Вижу, что ты полностью оправился, и я рад, что с тобой всё в порядке. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась та же забота и внимание, которые он проявлял к Бутхиллу с самого начала. — Да что за херня, — высказал недовольство Бутхилл. Он продолжал как будто его слова уже не находили смысла, путая себя в потоках мыслей, которые едва ли могли соединиться в голове. Его слова были неразборчивыми, как бесформенный клубок, который он пытался распутать, но лишь еще больше запутывал, — смеется он, а потом резко меняет тему... С детьми тут занимаешься, заботишься... И моей сестре ты тоже нравишься! Да не понимаю я! Почему? Что с тобой не так? Да ты не человек! Он говорил с таким огнем, будто его душу прожигала не только путаница в собственных мыслях, но и странное восприятие того, что происходило вокруг. Бутхилл не мог понять, как этот человек, который порой вел себя так чуждо, мог завоевать расположение людей, даже его сестры. Он уже не понимал, какие чувства испытывает к этому человеку. Ненависть исчезла, но он не мог позволить себе признать, что в глубине его сознания появился интерес к мотивам Святого Отца. Тот был не таким, как все. Он был мягким, его слова звучали нежно, а терпимость к окружающим казалась бесконечной. Как он может терпеть этих людей? Почему он так легко общается с теми, кто, казалось бы, его совсем не понимает? Это раздражало Бутхилла. Он не мог уловить этой загадочной уверенности и спокойствия, которые излучал Аргенти. Но что еще больше его беспокоило — он не мог остановиться, не мог понять, что заставляло его не отводить взгляда от этого странного человека, не мог понять, почему его присутствие стало таким важным. Хватит с него. Ещё одна секунда нахождения в этом здании, и он сгорит от стыда. Бутхилл сжал челюсть, фыркнул и, не глядя на того, кто только открыл двери церкви, развернулся, направляясь к выходу. В суматохе, не удосужившись даже посмотреть, кого он задел плечом, столкнулся с кем-то. — Да смотри куда прешь! — прозвучал раздражённый голос, и Бутхилл лишь коротко бросил взгляд, не остановившись. Тот человек был в белоснежной ризе, украшенной золотыми нитями, и длинном плаще, расшитым детализированным узором. Его осанка была идеальной, подбородок поднят высоко, а выражение лица — строгим и непоколебимым. Все в нем говорило о высоком статусе и безусловной власти. Он слегка повернул голову, словно провожая удаляющегося человека, и поднял брови в легком удивлении, как будто не ожидал такого резкого поступка. Его взгляд оставался сосредоточенным, но в нем мелькнула тень недоумения. — Ну, здравствуй, Аргенти, — с едва заметной неприязнью произнес тот, слегка скривив губы. — Вежливость — это не роскошь, а обязанность, которой следует соблюдать. Епископ чуть приподнял брови, его взгляд стал более настойчивым, словно он только что осознал всю серьезность ситуации. Он стоял, слегка наклонив голову, и его выражение лица оставалось напряженным, но все же сохраняло надменную хладнокровность. Его руки были сложены в замкнутые пальцы, как будто готовые к решению какого-то важного вопроса. Его голос был низким и размеренным, но под этим спокойствием скрывалась явная угроза. Он ожидал ответа, но его слова были не вопросом, а обвинением, которое могло повлечь за собой последствия. — Не расскажешь мне, Святой Отец, почему в Божьей обители происходят такие непристойности? Где твоя дисциплина? Где твой долг перед паствой, чтобы охранять святость этого места?