Ретроградный Меркурий.

Кальянщик чрезмерно пафосно накалял угли, обдавая их потоком высоких температур из газовой горелки. Три небольших кубика начинали алеть, а их грани постепенно покрывались белой пылью — пеплом — и та постепенно вовсе испарялась в воздухе, хотя на деле просто разлеталась, что было едва заметно в неоновых огнях клуба «Got7». Это был действительно умопомрачительный клуб, куда стекалась золотая молодёжь Сеула каждые выходные, оставляя сотни тысяч вон — по скромным меркам. Сумин, раскидывая руки на спинке дивана в зоне для кальянов, смотрел на танцпол исподтишка без особого интереса и рвения оказаться там. Всё же место для курения огорожено: оно располагалось на втором этаже, по его краю к потолку вздымались чёрные балки, а меж них растянулась такая же чёрная плотная ткань, исписанная особой краской, что в ультрафиолете прямо-таки сияла, собственно, как и волосы гостя — зелёные, ядерные. Посмотришь на них и ненароком вспомнишь привкус тех самых кислых конфет в бочонках из под токсичных отходов. Этого Сумин и хотел: чтобы при одном взгляде на него язык незабываемо горел, а влага подступала к полости рта. Здесь скучно, невыносимо скучно, но парень пришёл сюда не за танцами и шумными компаниями: они оставались внизу, сливаясь в единую неразличимую людскую массу с десятками рук и ног. Они сидели и громко разговаривали у бара, надрывая связки и повышая свои голоса. Они зажимались в скверно убранном туалете клуба, стараясь усадить девчонку в коротенькой юбке на любую поверхность, правда, ей с завидной частотой оказывался их собственный пах. И это всё — скучно. Сумин избалован вниманием и зрелищами: ему не интересен алкоголь, секс без обязательств и эта режущая уши музыка, что своими басами пульсирует даже в ногах, когда те стопами соприкасаются с полом. Ненароком задаёшься вопросом: что вообще забыл парень с зелёными волосами в обычном ночном клубе, раз всё самое интересное казалось ему чем-то будничным и приевшимся? Будто бы окружение можно сменить, как воду или угли в кальяне. Это не так просто, особенно, когда лениво сидеть здесь, на кожаном диване, в закрытой зоне становится привычкой. Каждая ночь субботы проходит так. Сумин ждёт, пока сотрудник клуба нагреет для него угли терпкого табака со всеми возможными сладкими вкусами; он смотрит, как в колбе у основания кальяна среди подкрашенной в излюбленный зелёный воды плавают листья мяты или кусочки апельсинов; и он курит до самого закрытия, когда на часах в телефоне 5:59 сменяется назойливым 6:00. На самом деле, он всегда выжидал кого-то конкретного. Того, кто не составляет расписаний и графиков, кто на любое предложение встретиться отвечает «посмотрим», а потом натурально обижается, если Сумин, не взирая на свои недальновидные джентльменские замашки, не ставил его на место и не назначает конкретной даты самостоятельно. Этот кто-то истеричен и требователен, он терпеть не может, когда от Сумина несёт табаком, зато сам с удовольствием затирает едкий порошок под губу, который выжигает слизистую и вынуждает морщиться всякий раз, когда парень жадно глотает холодный коктейль, где спиртного больше, чем сладковатого сиропа или содовой. Проще говоря, Сумин и его тайный друг никогда не назначали встреч, несмотря на то, что второй точно знал — его всегда ждут в ночь субботы. А уж захочет ли он прийти — уже другое дело. Помнится, в прошлом месяце они виделись каждые выходные, потом некто мог пропустить недельку, явиться снова, а потом вовсе пропасть на месяц. Но Сумин ждал, потому что ожидание — это весело. Ставить ставки с самим собой — тоже. Поправляя фольгу на чашке, чтобы угли легли аккуратно и не обжигали при вдыхании сладковатого дыма, кальянщик поклонился и удалился, оставляя Сумина вновь молчаливо созерцать нарезанные фрукты на дне колбы с водой. Едва ли они давали какой-то вкус. Нет, совершенно не давали и являлись лишь приметным украшением, которое Сумин вынуждает вздыматься с крупными пузырями воздуха, продувая кальян через трубку. Парень чувствовал лишь запах углей, но на корне языка уже оседал привкус, что он очень любил, будучи буквально зависимым от энергетиков. Он втягивает дым, и нотка Редбулла густой, но невесомой массой заволакивает рот, тут же спускаясь по горлу и оседая в лёгких. Какой же прекрасный яд. В этом клубе действительно отменный кальян, и Сумин даёт себе насладиться им, задрав голову и прижав затылок в спинке дивана. Тяжёлый дым начинает постепенно выходить из тонкой щёлки меж губ и буквально стекать по подбородку, исчезая в тот момент, когда огибает расслабленный кадык. Сумин чувствовал, как растворяется в этом помещении, как пропитывается его одежда запахом табака, а шумная музыка, похожая на очередной электронный “шедевр” NCT, перестаёт раздражать. Наоборот, она кажется вполне уместной, особенно когда голову начинает кружить — лишь слегка. И именно с закрытыми глазами Сумин чувствует, как совсем рядом с ним прогибается поверхность дивана, будто кто-то упёрся в неё коленями, а после осторожно перекинул ногу через самого Сумина, умостив свой вес на его бёдрах. Даже глаза открывать не нужно, чтобы понять, кто ловко пытался перехватить трубку кальяна, хитро и навязчиво оглаживая чужую ладонь. Но Сумин не поддаётся, вновь затягивается дымом и размывает глаза лишь в момент, когда выпускает дым в симпатичное личико с пухлыми губами. Пожалуй, это самая приметная его черта. — Чхве Сумин! Просил же! — Привет, Хантер. — парень только ухмыляется, глядя на пришедшего снизу вверх. Его глаза казались абсолютно черными в свете фиолетовых огней: не поймёшь, где кончается радужка и начинается зрачок. Не взирая на возмущение, Чхве вновь вдыхает дым, но медленно выдыхает через нос, отчего белая муть повторяла изгибы его губ. Хантер только наигранно закатывает глаза, наверное, до боли: типичный таец с его яркими эмоциями и напыщенными жестами, что в Корее могут назвать откровенно манерными. Но он ничего и не скрывал. В конце концов, именно Хантер сейчас сидел на бёдрах Сумина, пока его собственные колени бессильно разъехались в разные стороны из-за гладкой поверхности кожаного дивана. — Я уже думал, что ты сегодня не придёшь. — Сумин растягивает губы в тонкую самодовольную полосу. Почему бы и нет, раз он выиграл спор у самого себя. — Вторую неделю игнорируешь меня везде. Даже сердечко перед сном не отправил с точкой на конце. — Слишком много чести для тебя. — Хантер никогда не давал наводящих ответов: только сыпал загадками и всё теми же взглядами. По-сути, они не имели права обижаться друг друга, даже когда в тот раз Чхве уехал из клуба с симпатичной иностранкой. Но Хантеру это никогда не мешало: он не заставлял извиняться, не устраивал сцен ревности, но с особым удовольствием любил заставлять людей чувствовать потребность в себе. Так выходило и с Сумином, ведь он ждал его каждую неделю, даже если уже месяц не получал никакого ответа. Настоящая привязанность, хоть и без обязательств. На деле же у Хантера были методы и похуже, ведь, честно говоря, человеком он был отвратительным. Даже первая их встреча выглядела, как начало подкаста в жанре тру крайм, ведь таец оставил в чужом коктейле хорошую дозу наркотика, а на вторую встречу подсыпал траву к табаку в кальяне Сумина. Любой другой оборвал бы все связи, но Чхве было так всё равно: Хантеру прощалось всё просто за то, что его отец — известный в их кругах как БэмБэм — был владельцем этого клуба. Так что все люди в здании — живые игрушки его сыночка. А Сумин — самая любимая. Его не хотелось ломать, всё также хотелось накормит наркотой до звёзд в глазах, но и кореец так легко не поддавался, будто был тем самым сложным уровнем в видеоигре. — Ты хочешь что-то от меня? — трубка кальяна опускается на небольшой стол, причем не по инициативе Сумина. Хантер просто припечатывает её к деревянной поверхности, забирая всё внимание друга на себя. — Новые джинсы. Как тебе? — таец хвастливо задирает нос, а Сумин, наоборот, опускает голову и разглядывает горизонтальные разрезы на чёрных джинсах, сквозь которые прекрасно видно бледную кожу бёдер, которые у парня не получится обхватить и обеими ладонями. А ведь голени его бывшего, Джиншика, если память не изменяла, он мог легко окольцевать. С Хантером так не получится, и едва ли бы он позволил кому-то опустить себя до ведомого. Он мог легко уложить руки Сумина на свои бёдра, поднять их к ягодицам, но никогда бы не позволил тому на самом деле вести. — Ты никогда не ошибаешься в выборе одежды. Но ты так и собрался вести бессмысленный диалог? — Сумин нарочито зевнул и оторвался от спинки дивана, показательно выпрямляясь. — В таком случае, я вернусь к кальяну. — стоило Хантеру услышать, как за его спиной начала бурлить вода, он тут же отсел в бок и вытянул свои длинные ноги, вновь обременяя ими колени корейца. — Разве тебе важны возвышенные разговоры? У нас нет ни одной темы для общения. — услышав это, Чхве согласно кивнул. — Ни одной. — Но ты всё равно каждый раз приходишь сюда и ждёшь. Сумин, ты такой глупый. — Хантер смеётся, и, честно говоря, от его смеха всякий раз резало уши, и лучше бы он заткнулся. Его улыбка, тайские манеры и всё тот же смех — раздражало всё, но Сумин каждый раз приходил к нему. Почему? — Мне нечего делать. — Ох, так ты просто развлекаешься со мной? — будто бы это на самом деле могло обидеть избалованного мальчишку. Вовсе нет, но он не мог не прикусить нижнюю губу, лишь бы лишний раз увидеть, как Сумин закатывал глаза и норовил потянуться к трубке кальяна. — А ты нет? — и он всё же до неё дотягивается, хотя Хантер предупреждающе упирается носком ботинка в подкаченную грудь. Но Сумину всё равно на чувства тайца: он не понимал, почему всякий раз задумывался о том, что ему не нравится запах табака. — Разве это можно назвать развлечением, раз мы даже не спим? — голос парня становится тягучим и ленивым, как густой сиром, что покоился на дне разноцветных шотов, принесённых барменом только что. Хантер бы зевнул, но не хотел лишний раз вдыхать плотный дым с запахом энергетиков, а Сумин, забавы ради, продолжал выдыхать ему практически в лицо. — Никогда не пересплю с тобой. Это стало бы роковой ошибкой. — Сумин покручивает трубку между пальцев, а на тайца не обращает внимания. Прекрасно же знал: сейчас он вздохнёт, толкнёт стопой в бедро и потянется к спиртному, находя компанию Чхве занудной. А потом, изрядно напившись, юноша начнёт кидаться на плечи, заманивать в поцелуи и забираться руками под чёрную футболку. Это происходит каждый чёртов раз. — Боишься, что я сразу потеряю к тебе интерес? Я думал, ты не так сильно зависим от моей компании, Чхве Сумин. — Да, боюсь, что ты перестанешь играть в игру «Накорми Сумина наркотиками». Я же это так люблю. — Чхве перебивает глухой удар дна рюмки об поверхность стола: секундой назад Хантер бездумно опрокинул в себя джин с гренадином, а сейчас сидел и морщил нос. Столько пьёт, а к крепости всё не привыкнет. — Ты ненавидишь наркотики. — на выдохе произносит таец и вытирает губы, не желая лишний раз прикасаться к капле спиртного языком. — Да. — ответ Сумина короткий и простой: они с Хантером знали этот диалог наизусть, проговаривая его между собой каждую встречу, будто их снимала камера, над головой нависали микрофоны, а где-то за основным источником света стоял режиссёр с хлопушкой и всякий раз заставлял их переснимать эти фразы из сценария. — Ненавидишь меня и мою работу. — четвёртый раз. Хантер говорит это четвёртый раз. Хотя, может и пятый: Сумин банально не помнил. И его ответ, обычно, оставался одним и тем же — громким и утвердительным. Только вот сейчас Чхве лишь кивнул и прижался губами к кальяну, продувая его и наблюдая, как блёстки переливаются в зелёной воде. Молчаливый жест заставляет Хантера усмехнуться: он ощутил свою маленькую победу. Его больше не отталкивают так яро, потому далеко не маленькая ладонь тайца ложится на бедро Сумина, с удовольствием опускаясь ниже и огибая двумя пальцами — средним и указательным — худощавое колено, под тканью похожее на кукольный шарнир. Хантер прекрасно знал: он мог сколько угодно сидеть на коленях Сумина, лезть под его одежду, но тот никогда не позволит прикоснуться к нему именно ласково, да и сам даже руки не подаст, исключая ситуации, когда таец напивался вусмерть. — Почему же ты тогда тратишь на меня своё время? — подгибая под себя длинные ноги, Хантер уселся удобнее и склонился к Сумину, переставая быть ведомым, коим он и не являлся, лишь делая вид, что потакать и поддаваться ему нравится до горящих кончиков ушей. Чхве же чувствовал, как на него давят не то авторитетом, не то желанием окончательно сдвинуть едва тронувшийся лёд. Хантер смотрел сверху вниз, напряженно стискивал пальцы на коленке и улыбался, оскалив зубы. Он из тех, для кого молчание — знак согласия. Но Сумин видит перед собой лишь трубку кальяна и сладкий дым, выходящий из его рта. — Я не знаю, просто каждый раз прихожу сюда и жду, когда ты появишься. — Чхве медленно приподнял голову и глянул в глаза напротив одновременно с вызовом и полным безразличием. Надменно, чуть опустив густые ресницы. — Это азарт, Хантер. Явишься ли ты в этот раз, или я смогу остаться наедине с собой. А ещё мне нравится ваш кальянщик. — Это всё? — голос тайца заметно садится. Складывалось впечатление, что ответ его не устроил, хотя Сумин был уверен: ему вообще всё равно. Даже если бы Чхве сказал, как ненавидит его ещё за самую первую их встречу с наркотиками в коктейле, Хантер бы только посмеялся и сказал, что тот вечер был весёлым. Но сейчас всё было иначе. — Всё. — Сумин прекрасно понимал, что он нарывался: в глазах его хорошего друга исчезла толика сарказма, приправленная уверенностью в себе и абсолютным пофигизмом. В его зрачках мерцали пьяные черты, начавшие плясать в тот момент, когда парень опрокинул в себя два шота подряд, складывая стопки на столе друг на друга. — Мелочный. И что я в тебе нашёл? — Говоришь так, будто мы встречаемся. — ножки стола со скрипом проезжаются по дорогому кафелю: это даже заставляет поморщиться. Дальше — звон стекла, брызгами осколков отскачившего от пола. Трубку из рук Сумина резко вырвали, а стол отпиннули в сторону ногой, от чего кальян пошатнулся и упал, рассыпаясь вдребезги. Тяжёлое дыхание Хантера опаляет чрезмерно равнодушное лицо: казалось, будто у вспылившего тайца поднялась температура. Его щеки заливались дикой краской, а дышал он действительно через силу, словно на его грудь давили и не давали раскрыть лёгкие. — Разве так ты должен... А! Я не могу! — нависнув, Хантер вдавил ладони в обивку дивана по бокам от плеч Сумина. — Я тебе ничего не должен. — взгляд Чхве непроницаем. Он, казалось, устал. Устал от запаха табака, от своей однотонной одежды, от Хантера и от музыки, что не прервалась даже после грохота на втором этаже. Кажется, их даже не услышали. Таец любил выводить на эмоции, питался ими, а, когда не получал их, сам заводился и давил на страх. Но Сумин не давал и этого, думая лишь о том, что угли он не докурил. Хантер продолжал дурить, даже с силой стиснул нижнюю челюсть Чхве двумя пальцами. Снова ничего. Он мог бы поцеловать Сумина, заставить покраснеть или хотеть ощутить те руки, что впивались в кожу дивана, на своей шее. Но тогда всё бы потеряло смысл, как и разбитый кальян. В последний раз напряжённо выдыхая, Хантер медленно отстранился и выпрямился, опустив руки вдоль тела. Сумин скользнул взглядом по его шее, распахнутому вороту рубашки, но не сказал ничего. Только провёл носком кроссовка по его бедру вверх, чтобы победно подтолкнуть парня в корпус. Удаляется таец стремительно, а официанты начинают суетиться вокруг, пододвигая стол и подметая осколки, в десятый раз спрашивая, в порядке ли Чхве. Он отмахивался от любых вопросов, да и новый кальян он заказал почти сразу. Всегда уходил в 6:00. Сегодняшний день — не исключение. Сумин уверен: Хантер на эмоциях наверняка выцепил первого же мальчика, что смутно напоминал самого Чхве. Таец бы привычно увёз его домой, чтобы на утро больше никогда не увидеть и часа на два кинуть в блок все аккаунты Сумина в соцсетях. Что ж, пусть так. Какая разница, если они встретятся в следующую субботу?