дорога на иерехон

небо было чуть больше моря. прокуратора иудеи понтия пилата уводил по лунной дорожке иешуа га-ноцри. рядом бежал банга — он утыкался мокрым носом то в синий хитон, то в кожаные сандалии. иешуа молчал. пилат точно знал, что сейчас не спал. сны были мутными по краям. сейчас же всё было чётким. звёзды складывались в созвездия. иешуа молчал. пилат знал, что не спал, потому что дорога под ногами всё не обрывалась. пилат его ждал. молча и в одиночестве сидел на беззвестной горе. сходил ума от головной боли. не помнил точно, сколько. скорее всего, катастрофически долго. он ждал, и он вернулся к иешуа. в его глазах не было обиды. он простил пилата. простил сразу же. пилат же себя никогда не простит. иешуа заговорил. — здравствуй. и улыбнулся. как будто не умирал. он почесал банга за ухом и взял пилата за руку. провёл вниз. луна не гасла, а звёзды рассы́пались и почти потухли. пилат хрипло сказал: — ты умер. вместо приветствия. горло болело от недостатка воды. веки опухли. он не помнил чтобы плакал, но не был в этом уверен. ответом послужило спокойное: — я воскрес. или вовсе не умирал. он сжал руку иешуа крепче. следов гвоздя не было. его лицо тоже было чистым — наконец-то без ранок. прекрасным. глаза смотрели с абсолютным прощением. пилат понимал, что его не заслужил и никогда не заслужит. но принимал. ему очень хотелось говорить с иешуа — как во сне, без конца, спорить мирно и честно. но он не мог открыть рта. а потом резко сказал: — я убил иуду из кириафа. я хотел отомстить за тебя. но лучшей местью было бы мне самому броситься горлом на нож. — ты раскаиваешься в этом? — в убийстве? в твоём — да. в его — ни секунды. но я раскаиваюсь в своём существовании. — в его убийстве я раскаюсь за тебя. в остальном же ты уже прощён. я буду повторять это, пока ты не запомнишь. впереди на это вечность. — ты хочешь, чтобы я остался с тобой? иешуа просто ответил: — да. с тобой интересно говорить. и они ступили на землю. обрыв нависал над морем. волны боялись шуметь слишком громко. жёсткие и сухие стебли трав ужасно кололи ноги даже через сандалии. пилат вспомнил, что иешуа босой. схватил его на руки. тот замер. банга забегал вокруг, расстроенный тем, что ему не уделяют внимания. иешуа был ласточкой — с тонкими костями и ненамного тяжелее воздуха. и выше всего мирского. когда пилат поставил его на ещё тёплую пыль дороги, он сказал: — спасибо, — подумав, добавил, — добрый человек. и улыбнулся. снова. предложил: — это дорога на иерехон. пойдём туда? — пойдём. и ты расскажешь мне, почему всё ещё называешь меня добрым человеком. глаза иешуа совсем просветлели. и они ушли по белой пыльной дороге между горами и морем. полная луна была почти закрыта лёгкими облаками. кудрявый человек в синем хитоне воодушевлённо и мягко что-то рассказывал, а высокий мужчина в белой тоге переодически немного резко ему возражал. а потом отворачивался и улыбался в тёплую темноту. и плакал от счастья.