Далеко, там где неба кончается край

Для Ин Хо ночь пролетела как один миг. Снова утро. Снова он надевает свою тёмную мантию — одежду властителя этих проклятых игр. Скрывает под маской бледное, слегка осунувшееся от усталости лицо. Сегодня предпоследняя игра. Скоро всё это закончится. Пятая игра ещё не началась, но ему нужно идти — развлекать ВИПов… Не спеша он вышел из своей обители, плотно затворив дверь на ключ. Раньше он никогда так не делал. Но сейчас ему не хотелось, чтобы кто-то вошёл туда. Увидел бызапачканую кровьуыгостиную. А ещё больше — чтобы кто-то вышел…

***

Вчера. Тишина. Тусклая лампа над кроватью едва мерцала, будто доживая последние минуты своего света. Даён лежала на постели, без сознания. Её кожа — бледная, как холодный воск. Губы побелели. Грудь поднималась неровно, едва заметно. Каждый вдох звучал так, словно тело боролось с самим воздухом, который отказывался входить в лёгкие. Ин Хо сидел рядом. Руки дрожали. На пальцах — кровь. Её кровь. Тёплая, густая, она засыхала на коже, оставляя липкое напоминание. Он снова — как прошлой ночью — зашивал её израненное тело. Нить дрожала в игле, а он не смел дышать, боясь причинить ещё боль. — Потерпи… — шепнул он глухо, не узнавая собственного голоса. Никто, конечно, не ответил. Тело Даён дёрнулось — судорога прошла по ногам, по плечам. Он сжал зубы, удерживая её, прижимая дрожащими руками. Под его пальцами пульсировала жизнь — слабая, неуверенная, но ещё теплилась. Он аккуратно промыл её ступни. Стеклянные осколки выходили медленно, с хрустом. Каждый новый — будто выдирал кусок его собственной души. С каждым движением — тонкая красная линия, новая капля крови. В воздухе стоял густой, металлический запах. Кровь, антисептик, спирт. И за всем этим — что-то едва уловимое, но неотвратимо человеческое: боль, отчаяние, вина. Он перевязывал её снова и снова. Руки горели, затекали. Ин Хо чувствовал, как по спине стекает пот, смешиваясь с чужой кровью, как пальцы скользят по бинтам. Она не шевелилась. Даже не дышала порой — и он ловил себя на том, что переставал дышать вместе с ней. Её лицо… Было будто высечено из мрамора. Глаза закрыты, ресницы влажные от засохших слёз. Щёки испачканы кровью, но и это уже не имело значения. Всё вокруг, даже стены, будто впитали её боль. Когда всё наконец закончилось, он осторожно накрыл её простынёй — белой, чистой, которая теперь казалась слишком светлой для этого места. Он откинулся назад, вцепившись руками в лицо, и несколько секунд просто сидел, слушая собственное дыхание. Тяжёлое. Прерывистое. Безысходное. Он встал, шатаясь, и вышел в уборную. Закрылся изнутри. Сжал кулаки. А потом звук, который он удерживал внутри всю ночь, вырвался наружу — дикий, сорванный вопль, будто кто-то вырвал крик прямо из груди. Слёзы покатились по щекам, падали на кафель. Он пытался сдержаться, но уже было поздно. Он не просто плакал — он ломался. Каждое рыдание отзывалось болью в ране, в боку, в сердце. Он сполз по холодной плитке, чувствуя, как ледяной пол вытягивает из него остатки тепла. Жгло. Там, где нож Даён вошёл в него. Где она оставила метку — навсегда. — Почему… — выдохнул он глухо, почти беззвучно. — Почему я всё разрушил… Ему хотелось исчезнуть, раствориться в этом холоде, в темноте, в её тишине за стеной. Но он поднялся. Медленно, неуверенно. Подошёл к зеркалу. В отражении — человек, которого он ненавидел. Побледневшее лицо, глаза воспалены, под ними тёмные круги. А на боку — перевязанная, но всё ещё кровоточащая рана. Её работа. Её рука. Он закрыл глаза. Протёр кровь, обработал рану, как делал это ей. Руки снова дрожали, но он довёл всё до конца. Когда вышел обратно в коридор, свет лампы дрожал, отбрасывая на стены длинные тени. Он шёл медленно, тяжело, будто каждый шаг давался ему через вязкую темноту. Воздух был густой, как туман, пах смертью и спиртом. В гостиной — тишина. Только липкий блеск крови на полу, впитавшийся в древесину. Запах. Сладкий, приторный, тошнотворный. На полу — осколки бутылки, их обожгло янтарным отблеском лампы. Он подошёл ближе. В самой большой луже крови блеснул металл. Нож. Её нож. Он наклонился, поднял. Тяжёлый, холодный, с потемневшим от крови лезвием. Сжал его так, что побелели костяшки пальцев. — Прости… — прошептал он. Потом — резкое движение. Он бросил нож в шкафчик бара, глубоко, будто хотел похоронить там часть себя. Достал новую бутылку виски, сорвал пробку, сделал глоток прямо из горла. Жгучая жидкость прожгла горло, но не принесла облегчения. Он пил, пока не перестал чувствовать вкус. Пока не стало всё равно. Пока всё внутри не стихло. Он вернулся к спальне. Его шаги гулко отдавались в стенах. Он вошёл. В комнате было почти темно. Он снял ботинки, молча лёг рядом, под то же одеяло. Осторожно, будто боялся разбудить, прижал её к себе. Её тело было холодным, тяжёлым. Он зарывался лицом в её волосы, чувствуя запах крови и антисептика. И в этом запахе — что-то до боли родное. Он не думал. Не дышал. Просто держал. Как будто, если не отпустить, то всё можно будет исправить. Сон пришёл не сразу. Но когда накрыл — он был тяжёлым, глубоким, как провал. Без снов. Без надежды. Без света.

***

Для Ин Хо этот день тянулся ненормально долго. Будто время само решило издевается над ним — растянуть каждую секунду до бесконечности, заставить жить в ней, снова и снова. Он сидел в ложе вместе с випами. Те смеялись — громко, смачно, как звери, опьянённые запахом крови. Они хлопали в ладоши, поднимали бокалы, спорили на жизни, шептались, когда кто-то падал. А он… Он просто сидел, слушал, кивал. Каждое слово, произнесённое им в их адрес, отдавалось омерзением в горле. Каждое движение — как нож по ране, которую невозможно залечить. "Как же я устал..." Эта мысль не уходила ни на миг. Она билась в голове, как пойманная в стекло муха. На поле, шла пятая игра. Ки Хун снова играл героя. Снова пытался кого-то спасать — отчаянно, нелепо, как будто всё это ещё имело смысл. Ин Хо наблюдал за ним, и в глубине души, которую он давно пытался задушить, шевельнулось что-то похожее на зависть. Зависть к тому, кто всё ещё способен верить в добро. Рядом на огромных экранах вспыхивали сцены смерти. Чун Хи — маленькая, наивная — упала . Тело её исчезло в тени арены. И Нам Гю. И ещё несколько — имён Ин Хо не запомнил. Да и зачем? Все они были просто статистикой. Цифрами. Всё, что он делал, всё, чем стал — было пропитано одной лишь цифрой: количеством выживших. А сегодня… Сегодня он перешёл грань, даже для себя. Он впустил в игру ребёнка. Младенца. «На радость випам», — сказал он тогда, глядя, как их глаза вспыхивают алчным интересом. И Ки Хун, конечно, спас её. Как иначе? Герой обязан спасать. И всё же в этом спасении было что-то неправильное, фальшивое — как будто весь мир решил сыграть спектакль, а он, Ин Хо, вынужден был смотреть. Остались только девять. Девять игроков. В их числе — Ки Хун, старик под номером 100, ребёнок и ещё несколько выживших, лица которых уже стерлись из его памяти. Он смотрел на список, мелькавший на мониторе, и не чувствовал ничего. Даже не удовлетворения. Ни облегчения. Пустота. И подумал, как всё бессмысленно — этот шум, эти крики, кровь, ставки, восторг богачей. Осталась только последняя игра. Последняя. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Тишина за стеклом ложе была обманчива — за ней, где-то внизу, шевелилась новая боль, новые смерти, новые ставки. Он прижал пальцы к вискам и тихо выдохнул, чтобы никто не услышал: — Скоро всё закончится… Но сам не верил ни единому слову.

***

Ин Хо уверенно шагал по длинному, мрачному коридору. Его шаги глухо отдавались эхом в холодных стенах — единственный звук в этом безжизненном бетонном лабиринте. Он шел в свои апартаменты, машинально — как будто не телом, а тенью. До вечера оставалось ещё несколько часов. Игры временно приостановлены, випы разошлись по своим роскошным комнатам, а он, оставшись один, почувствовал странную, почти забытую слабость. Голод. Усталость. Пустоту. Он снял маску, чувствуя, как кожа под ней жжет от пота и напряжения. Глаза устали быть скрытыми — мир казался еще темнее, чем за чёрным стеклом. Ин Хо первым делом направился в спальню. Он знал, кого хочет увидеть. Кого — и чего боится. Дверь открылась с тихим щелчком. В комнате было полумрачно. Тело Даён лежало на кровати — неподвижное, но живое. Он невольно задержал дыхание, словно боялся нарушить эту зыбкую тишину. И вдруг — голос. Хриплый, почти безжизненный: — Уже была игра, да? Он замер. Несколько секунд просто смотрел на неё. Потом, медленно, выдохнул: — Да. — Кто выжил? — спросила она, не двигаясь, не поднимая глаз. — Девять, — ответил он коротко. — Из тех, кого ты знаешь: Ки Хун, триста тридцать третий, сто, и… дочка Чунхи. — Ааа… — только и выдохнула она, глядя в потолок. В её голосе не было ни удивления, ни боли. Только усталость. Пустота, которая пугала больше, чем крики. Ин Хо стоял на месте, не решаясь подойти ближе. В груди сжалось, как будто там застрял невысказанный крик. Даён с трудом поднялась, опершись на локти. Каждое движение отзывалось в ней болью — он видел, как напрягаются бинты, как её губы дрожат от усилия. Но она не просила помощи. Никогда не просила. Она долго молчала, потом, будто решившись, спросила: — Так как тебя зовут? — Ин Хо, — тихо ответил он. — Хван Ин Хо. Молчание повисло. Она подняла глаза — взгляд, острый, как лезвие. — Зачем? Этщ словщ ударилщ сильнее, чем нож. Он подошёл ближе, медленно, обошёл кровать и сел рядом, осторожно, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент. Некоторое время он просто сидел, глядя на её лицо. Он не мог вспомнить, когда в последний раз смотрел на кого-то так долго. В этих глазах было всё — боль, ненависть, непонимание, и… остаток веры, которую он же и разрушил. Он вдохнул. — Сначала… это действительно была просто игра. — Его голос был низким, глухим, будто рождался из самой груди. — Мне было любопытно. После того, как я стал Фронтменом, всё потеряло вкус. Всё стало одинаковым — лица, цифры, страх, кровь. Я наблюдал, но не чувствовал. Даже смерть перестала шевелить во мне хоть что-то. Он на секунду закрыл глаза. — Потом появился Ки Хун. Первый, кто вернулся. Знаешь, таких не бывает. Никто не возвращается добровольно. Это было… интересно. Я хотел понять, что движет человеком, который видел всё и всё равно пришёл обратно. Он горько усмехнулся. — Я смотрел на него, как на лабораторного кролика. Герой, который всё портит своей добротой. Думает, что спасает людей, а только тянет их за собой в пропасть. Я даже наслаждался этим абсурдом. Он посмотрел на Даён. Её лицо было неподвижным, но глаза не отводили взгляда. — Но потом… всё изменилось, — продолжил он, и голос его стал тише. — Когда я увидел тебя. Сначала ты была просто участницей. Очередной номер. Но… — он осёкся, сжал пальцы. — Но что-то было не так. Ты не играла, как остальные. Ты не боролась ради денег, ради жизни. Ты жила в каждом дне, будто он последний. И каждый раз, когда падала, вставала снова. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Я пытался отстраниться, не вмешиваться. Но… — он тяжело вдохнул. — Я смотрел, как ты дышишь, как идёшь, как смотришь на других. Он замолчал на секунду, опустил взгляд. — Когда я понял, что переступил черту, было уже поздно. Я перестал быть наблюдателем. Я начал играть. Против правил. Против системы. Против себя. В его голосе появилась трещина — едва уловимая, но настоящая. — Я не знаю, когда всё стало таким. Я просто… хотел видеть тебя живой. Хоть где-то, хоть в этой грязи, в этом аду. Может быть, я просто хотел помнить, что я ещё человек. Что способен чувствовать. Он замолчал, глядя на неё. Свет полосами, высвечивая пыль и кровь на бинтах. Тишина между ними была невыносимой. — Но я сделал только хуже, — прошептал он наконец. — Для всех. Для тебя. Для себя. Для того, кем я был когда-то. Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть несуществующую грязь. — Всё, что я трогаю, превращается в боль. И, может быть, единственное, что я могу сделать — это не мешать тебе ненавидеть меня. Он поднял глаза, усталые, потухшие. — Потому что если ты перестанешь… тогда мне нечем будет дышать. Он резко замолчал. Молчание повисло между ними, тяжелое, как раскалённый воздух перед грозой. Ин Хо вглядывался в Даён — и видел, как что-то меняется в её лице. Сначала — настороженность, потом гнев, боль… а затем, будто лёд треснул, черты стали мягче. Морщинки у глаз разгладились, дыхание стало ровнее. Ненависть уходила — медленно, неохотно, но уходила, уступая место чему-то другому. Состраданию. Пониманию. — Ты… не всегда был Фронтменом? — тихо спросила она. Её голос был хриплым, но в нём звучало не обвинение — вопрос. И этот вопрос пронзил его сильнее любого ножа. Ин Хо опустил взгляд, будто не верил, что услышал правильно. Он ждал ярости, осуждения, проклятий — но не этого. Она хотела знать. По-настоящему знать. Он глубоко вдохнул. Если бы это спросил кто-то другой — он бы солгал. Но не она. Не сейчас. Он заговорил медленно, будто вытаскивал из себя каждое слово, каждую занозу прошлого: — Когда-то… давно… я тоже был игроком. — Его голос дрожал, но был тихим, почти шепотом. — Я выиграл. Но не потому, что был умнее или сильнее. Я просто… выжил. Он замолчал, провёл ладонью по лицу. Свет падал на его глаза, блестевшие от влаги. — Перед финальной игрой меня вызвал ведущий. — продолжил он. — Он дал мне нож. Просто вручил… как будто это был ключ от жизни. Сказал: “Выбор за тобой”. И я понял, что должен убить. Иначе бы убили меня. Даён слушала, не перебивая. Воздух между ними стал густым, липким от боли. — Я убил, — сказал он наконец, глухо. — Всех, кто остался. Не потому, что хотел. Потому что… мне нужны были деньги. Моя жена умирала. Ребёнок… — он запнулся, голос сорвался. — У нас должен был быть ребёнок. Он зажмурился, и по щеке скатилась одинокая слеза. — Когда я вернулся домой, всё уже было кончено. Я опоздал. Она умерла утром. Врачи сказали, что сделали всё, что могли. Но я знал — они даже не пытались. Для них мы были просто бедняки с долгами. Даён сжала одеяло, не в силах что-то сказать. — Потом был… провал, — продолжал он, не глядя на неё. — Я не ел, не говорил, не спал. Заперся дома. Жизнь превратилась в пустоту. Я ненавидел всех. Ненавидел себя. Он вздохнул, устало, как будто эти слова выжигали его изнутри. — Через год мне написали. Пригласили стать ведущим. Тогда я даже не удивился. Просто согласился. Не потому что хотел — потому что больше не видел смысла ни в чём. Он горько усмехнулся. — Сначала я думал, это просто работа. Неделя в году, хороший гонорар. Ты не видишь лиц — только цифры, статистику, правила. Это удобно, когда ты мёртв внутри. Он на секунду замолчал, вспоминая. — Но со временем… это стало чем-то вроде зависимости. Я начал получать странное удовольствие от наблюдения. От того, как люди делают выбор. Понимаешь? Каждый из них считал, что его жизнь стоит больше чужой. И я видел в них себя. Снова и снова. — Три года назад старик, основатель, умер. Он оставил мне всё. Игры. Правила. Маску. Ин Хо посмотрел на Даён. — Я мог прекратить это. Уничтожить всё. Но… не сделал. Он вздохнул. — Я сказал себе, что просто продолжаю традицию. Что наблюдаю, как люди борются. Но правда в другом. Я боялся остаться один. Боялся тишины. Пока идут игры — я нужен. Пока кто-то умирает — я жив. Он замолчал. Комната будто застыла. Слышно было только их дыхание — её прерывистое, и его тяжёлое, низкое, как у раненого зверя. — Вот почему я здесь, — тихо добавил он. — Не потому, что мне нравится боль. А потому, что без неё я не чувствую ничего. Он медленно поднял взгляд. В его глазах — усталость, раскаяние, пустота. Он ждал её реакции. Долго ждал. Сердце стучало так громко, что казалось, весь мир слышит этот ритм. Наконец не выдержал и тихо спросил: — Ты… меня ненавидишь? Обижаешься? Даён посмотрела на него, спокойно и прямо, словно читая его мысли сквозь каждый дрожащий нерв. Он видел её глаза — они не врали. — Нет… — её голос был ровным, но в нём звучала тихая грусть. — Мне жаль, что у тебя всё так сложилось. И я не имею права винить тебя за твой выбор… — она замялась, не зная, что ещё сказать. Утешение никогда не было её сильной стороной. — И ты… только из-за жены попал на эти игры? — спросила она, подбирая слова, которые могли хоть немного смягчить удар. Он опустил глаза, его плечи дрожали. — Да… — тихо сказал он. — У меня не было долгов, я был полицейским… Смешно, да? — Нет… — Даён встревоженно приблизилась к нему. — Это грустно. Очень грустно. Молчание снова разлилось между ними, густое и тяжёлое, как вечерняя дымка над городом. Они сидели так почти пятнадцать минут, каждый погружённый в свои мысли, свои боли и сожаления. Ин Хо наконец вздохнул, будто выталкивая из себя слова, которые слишком долго держал внутри. — Даён? — А? — она обернулась к нему, слегка напрягшись. — А что с тобой случилось? — спросил он, и голос прозвучал странно, неловко. Но Даён поняла, о чём он спрашивает. Она видела это в его глазах: надежду, что он не один в этом кошмаре. Она опустила взгляд, её пальцы нервно перебирали края одеяла. Сердце колотилось, грудь сдавливала тяжесть воспоминаний. Взвешивая все риски, она снова подняла глаза на Ин Хо. Решилась — какая теперь уже разница? Впервые в жизни она собиралась открыть перед кем-то свою душу, показать свои самые глубокие раны. Сначала слова шли тихо, с трудом, будто они были застрявшими в горле камнями. Но постепенно поток воспоминаний прорвал преграду: она рассказывала обо всём — как приёмный отец забрал её, как мучил и ограничивал еду до минимального количества, как она была всего лишь скелетом, обтянутым кожей. Каждый удар, каждое издевательство оживали в её голосе. Ин Хо слушал молча, впитывая её боль, её страх, её одиночество. Она рассказывала про могилы прошлых детей приёмного отца, про фотографии, на которых он улыбался, а вокруг него был только ужас и насилие. Про его долги, его пьянки, про мужчин и женщин, которых он приводил в дом и над которыми устраивал изуверские оргии. Про то, как в тринадцать лет он лишил её невинности, а мир сжался до размеров её страха и бессилия. Она рассказывала о своей ненависти к себе, о том, как калечила себя, пытаясь избавиться от боли в голове и сердце, о ночах, когда тело от боли кричало, а она представляла маму, которой не было рядом, и завидовала детям, чья жизнь была хоть немного светлее. Её голос дрожал, губы сжались, а комок в горле рос с каждой новой строкой. Слезы потекли ручьём, горячие, солёные, смывая остатки сдержанности. Она впервые позволила себе плакать перед человеком, впервые признала, что её мир был наполнен страхом и страданием. Несмотря на слёзы, она продолжала. Рассказывала, как отец исчез после её семнадцатого дня рождения, оставив долги, как она работала на четырёх работах, чтобы выжить, оплатить долги, снять квартиру и хоть немного учиться, ведь школа была для неё недоступна. Как в двадцать она заболела, как болезнь разъедала её тело, как позже она сама позволила болезни прогрессировать, словно наказывала себя за то, что выжила. Потом была встреча с Коршуном, подпольные бои, обучение дракам, сражения на арене, убийства, победы, поражения. Она рассказывала о людях, у которых брала деньги, о наказаниях и избиениях, о своей кошке Кармуше, которая была единственным мягким пятном в её жизни. Слезы текли нескончаемым потоком, губы дрожали, дыхание прерывалось всхлипываниями. Наконец, она дошла до вербовщика и того, как тот зашивал её ухо в метро. — А дальше ты уже знаешь… — её глаза были красные от слёз, лицо бледное, губы подрагивали, будто каждое слово вырывалось с болью. Ин Хо всё это время молча слушал её, не перебивая, позволяя ей выговориться, позволяя боли быть услышанной. Он понимал её больше, чем мог бы признать. В этой тишине слова были лишними — только взгляды, полные боли, утраты и хрупкой надежды. Они сидели рядом, но казалось, что между ними зияет пропасть, наполненная трагедиями, ошибками и чужими решениями. И всё же, среди этого мрака пробивалась тонкая искра человечности: она видела его, и он видел её. Она была не просто сломленной — она была настоящей, живой, и это единственное связывало их в этом мире боли. Слёзы не переставали течь из её глаз. Она даже не пыталась их скрыть, только изредка всхлипывала, нарушая тишину. Ин Хо тяжело вздохнул и поднялся на ноги. Он конечно подозревал, что жизнь Даён была тяжёлой, но услышанное сейчас полностью его ошеломило. Сердце сжималось от осознания того, через что ей пришлось пройти. Он осторожно приблизился к плачущей. Осторожно, будто боясь причинить боль, отодвинул её на середину кровати и сел рядом. Молчал, не говоря ни слова, просто прижал её к себе. Она была хрупкой, как одинокий лепесток сакуры на ветру, и он чувствовал её дрожь. Она не сопротивлялась, не отталкивала его — она просто уткнулась лицом ему в грудь, позволяя ему гладить её по спине. Его руки медленно успокаивали её, словно стараясь выровнять дыхание её разбитого сердца. Она не скрывала слёз, не пыталась казаться сильной. Впервые в жизни она позволила себе быть такой настоящей, такой уязвимой, и он принял это без слов. Их молчание говорило больше, чем любая речь, — это было признание, понимание, тепло, которое пробивало мрак, накрывавший их обоих. Примерно к вечеру она наконец уснула, истощённая, но слегка успокоенная. Он тихо вышел из комнаты, стараясь не разбудить её, и направился к залу ВИПов, где готовился последний ужин для девяти оставшихся игроков. За этим ужином он почти не думал о самом событии. Его мысли всё время возвращались к Даён. Сейчас, впервые, он по-настоящему осознал её. Он понял её боль, её прошлое, её силу и хрупкость одновременно. И понял, как сильно он её любит. Сердце сжималось от радости и облегчения: она не обижалась на него, она поняла его, поверила ему, позволила ему быть рядом. После ужина он вернулся в свои покои. В спальне его уже ждала проснувшаяся девушка, волосы слегка растрёпаны, глаза ещё блестели от слёз и недавнего сна. — Ну как ты? — невольно улыбнулся он, радуясь, что она жива, что она рядом. — Это… я есть хочу… — её голос был слабым, но в нём звучала решимость. Его улыбка стала шире. Он заказал им рамен на ужин, но сначала позвал кружочков убрать следы предыдущего хаоса: засохшую кровь, осколки стекла и пролитый коньяк на гостиной полу. Когда они сели ужинать, это было почти как возвращение к обычной жизни. Даён была ещё слишком слаба, чтобы ходить, поэтому они ели прямо на кровати, разделяя тарелки, согреваясь друг другом. Сначала между ними было неловкое молчание: взгляд касался взгляда, слова застревали в горле. Но постепенно разговор завязался. Не о боли, не о страхе, не о прошлом — а о мелочах, о мире вокруг, о простых вещах, как у обычной пары, которая просто наслаждается моментом. Ин Хо видел, что Даён всё ещё опасается его. Несмотря на их близость, её инстинкт самосохранения не позволял полностью довериться. Она помнила, кто он был, кем он мог быть в игре, и этот страх был ещё жив. Но он надеялся, что со временем, шаг за шагом, этот страх исчезнет. Что она почувствует себя в безопасности рядом с ним, как когда-то рядом с матерью или отцом, которых у неё не было. Он наблюдал, как она медленно ест рамен, осторожно, словно проверяя, не причинит ли еда боль её ослабленному телу, и чувствовал странное, но настоящее счастье. Он позволял себе быть рядом, тихо, спокойно, без команд и приказов. Их руки иногда касались друг друга случайно, но эти прикосновения уже не были опасными — они стали мягкими, доверчивыми. Маленькие шаги, маленькие моменты — и среди хаоса этой игры, среди боли и страха, они создавали что-то живое и настоящее. Он рассказал ей, что хочет этой ночью пригласить Ки Хуна и дать ему нож — дать выбор, как когда-то дали ему. Даён ответила, что, скорее всего, Ки Хун вряд ли сможет убить. Ин Хо предложил заключить пари, но тут же пожалел об этом, заметив, как изменилось лицо девушки. Она сжалась, чуть отстранилась, и в его груди ёкнуло от чувства вины. После ужина Даён пошла в душ. Ей не хотелось больше сидеть с засохшей кровью в волосах, с ощущением тяжести и боли на теле. Ин Хо не был против, он просто дал ей свою футболку и спортивные штаны — не ходить же ей в игровой форме, когда она наконец может почувствовать себя чуть более живой. Стоя под горячими струями воды, Даён смывала усталость и боль, кровь и следы прошлых ран. Вода забирала с собой напряжение и усталость, забирала силу, но одновременно приносила облегчение, позволяя телу расслабиться. Волосы теперь пахли его шампунем, что добавляло странного ощущения защищённости. Она закрыла глаза, дрожь постепенно утихала, и впервые за долгое время она позволила себе просто быть. После душа Ин Хо снова перевязал её раны, аккуратно вколол антибиотик и обезболивающее. Но теперь его руки не дрожали — она была жива, она была с ним, разговаривала, дышала. Он чувствовал облегчение и тихую радость, видя её снова. Они провели остаток вечера вместе, сидя рядом, в обнимку. Узнавая друг друга всё лучше и лучше, влюбляясь в друг друга сильнее с каждой минутой. Сидя так, они понимали, насколько нужны друг другу, насколько зависят друг от друга. В полночь Ин Хо снова ушёл в гостиную. Даён слышала их разговор с Ки Хуном, слышала, как тот отреагировал, когда узнал, кто перед ним. Потом игрока 456 увели, но теперь у него есть нож и выбор: спасти себя и ребёнка или убить. В итоге, как и предполагала Даён, Ки Хун не смог убить. Наблюдать за событиями через телевизор было странно. Ей стало страшно, но не за Ки Хуна или ребёнка — страшно было, потому что ей стало всё равно на чужие судьбы, на исход игры. Только недавно она сама боролась за их жизнь, а теперь это чувство равнодушия накрыло её. Ин Хо видел её состояние, но не мог помочь напрямую. Он знал, что этот путь она должна пройти сама, так же, как когда-то прошёл он. Но оставить её страдать одной он тоже не мог. Он осторожно взял её на руки, согнув её тощее и искалеченное тело, и унёс в спальню. Там он долго шептал ей утешительные слова, прижимая к себе, гладя по спине, согревая её своим теплом. Так они и уснули. Два человека, не чувствующие больше ничего, кроме любви друг к другу. В этом мире боли и страха они нашли друг в друге спасение и убежище.