Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Чимин долго размышлял над тем, что сказал ему Чонгук, но не мог понять, почему те слова так остро врезались под ребро. Ему было ясно, что всё это значит, но принимать он отказывался. Психологическая травма так ярко вырисовывалась перед глазами, но, увы, не помогала в осознании способа её преодоления. Чимину казалось, что проходит не день, а месяц, прежде чем он начинал впускать в себя мысли, противоречащие его собственным принципам.       С Хосоком он не разговаривал из-за страха давления с его стороны и предвзятого мнения. С собой он не говорил, потому что боялся услышать однозначный ответ.       Чонгук спал на кровати, а за окном тянулась прохлада от прошедшего ливня и порывистого ветра. Чимин стоял в дверном проёме, наблюдая за его мирным сном. Да, сейчас Чонгук спал не без помощи таблеток и не без помощи психотерапии, которая, по всей вероятности, будет длиться не один год. Но сам факт того, что тот человек, которого он нашёл в баре и поднял с пола, и тот, что сейчас мерно дышал, пытаясь выспаться, — совершенно разные люди — не требовал доказательств.       «Как я могу причинить тебе боль?»       «Как я могу причинить тебе боль, чтобы ты стал счастливее?»       Абсурд.       Чимин упёрся лбом в косяк двери, улыбнувшись безысходности. Чонгук не заслуживал ничего подобного, но он бы не стал ему врать о способе решения проблемы, которая возникла между ними. Напряжение от простого поцелуя, страх в глазах при мысли о близости, желание причинить боль за то, что уже произошло в прошлом... Чонгук делился лишь частью своих воспоминаний, склоняя Чимина к тому, что тот не хотел даже признавать в своей жизни хотя бы гипотетической правдой. Но Чонгук будто не отступал и не давал выдохнуть хотя бы на один день.       Чимин уходил танцевать — Чонгук плёлся за ним хвостом, повторяя, что другого выхода нет, что он его любит, что хочет быть с ним, и это — единственно верное решение. Чимин шёл на работу — и снова чувствовал его рядом, слышал рассказы о прошлом и ощущал крепкий захват руки, настолько сильный, что порой казалось: на коже вот-вот останется синяк.       Так прошло больше недели. Хосок донимал звонками, а Чимин злился, сбрасывал вызовы, упирался локтями в стол и резко бил по дубовой поверхности кулаком.       — Чимин..? — Чонгук позвал его тихо, будто боялся потревожить хрупкое равновесие тёмной комнаты.       Вечер уже вступил в права нового дня, забирая с собой усталых людей и напоминая, что пора отдыхать. За окном снова шёл ливень, оставляя свежесть, которая проникала сквозь приоткрытое окно. Потоки воздуха нежно шевелили белую тюль, касаясь лиц двух людей.       — Я не хочу этого... — голос Чимина дрожал от безысходности. — Я не хочу видеть ужас и страх на твоём лице. Я видел это уже не один раз. Я виню себя за это. Неужели ты не понимаешь, Чонгук..?       Он даже не поднял головы, произнося эти слова. Он знал — Чонгук снова начнёт говорить о прошлом, склонять к будущему, убеждать в том, что им нужно сделать. Он пытался остановить его, умолял одной только интонацией прекратить эту пытку и вернуть ту лёгкость, что длилась так недолго. Ему дали слишком мало времени на чувство освобождения от того, что он тянул на себе столько времени, а Чонгук, боясь, что клетка снова сомкнёт свои прутья вокруг его израненных крыльев, забирался всё выше и выше на ледяную гору. На вершине которой, как ему казалось, стоял Чимин — за закрытыми воротами, как принц в замке, не впуская его внутрь и не позволяя объяснить, как важно ему просто остаться у подножия. Как важно верить, что сможет растопить промёрзшую землю и посадить там новые семена.       В комнате становилось всё холоднее. По коже обоих бродили мурашки, но ни один из них не двигался. Оба боялись сделать неверный шаг — казалось, любое слово, любое движение могли обрушить всё, что они строили.       Чонгук глубоко вдохнул, борясь с цепким страхом, который блокировал возможность говорить. Внутренний шёпот подсказывал нужные слова. Больше нельзя было отмахиваться от них, нельзя было уповать на то, что Чимин справится сам, что вытянет это сам, и снова принесёт решение на блюдечке.       «Я так больше не могу.»       — Я так больше не могу.       «Нам надо двигаться дальше.»       — Нам надо двигаться дальше.       «Мы сильнее того, что у нас в голове.»       — Мы сильнее того, что у нас в голове.       Чимин поднял с трудом взгляд на Чонгука, с неким удивлением приоткрыв рот. Он зажмурился и выдохнул с облегчением, будто груз ответственности впервые разделили на двоих. Казалось, что любимый человек, наконец-то, поддержал не только его, но и саму веру в их сложные, хрупкие отношения. Никто из них не считал, что всё будет просто, но никто из них не думал, что рано или поздно данная ситуация достигнет апогея и станет такой серьёзной.       Чимин просто хотел заботиться о нём, быть рядом, дарить ласку и тепло, которых так не хватало в детстве. А Чонгук хотел наконец-то полагаться на кого-то, потому что его внутренний стержень был не просто сломан, а покрошен до состояния угольной пыли.       — Спасибо, Чонгук, — такие простые слова благодарности, но сейчас бесценные.       В этом небольшом диалоге уместилось не только желание переубедить друг друга, но и желание расти, двигаться вперёд — вместе.       Чимин поднялся со стула и подошёл к тому, кто подарил ему надежду на нечто большее, чем просто созависимость, где приходилось одному тащить на себе все тяжёлые решения, прокладывая путь в неизвестность. Просто Чимин забирался всё выше, а Чонгук умолял его оглянуться, но тот боялся: если он обернётся, то упадёт и не успеет вытянуть за собой Чонгука, который мог сорваться с этой скользкой скалы и разбиться окончательно.       Чимин не подозревал, что хрупкий мир Чонгука, заключённый в снежном шаре отчаяния, злости и боли, уже разбился и охватил каждую мысль внутреннего мира хозяина. Но «охватить» не равно победить над разумом. «Охватить» не равно остаться единственными чувствами в сердце.       Их губы соприкоснулись. Такие холодные, но жаждущие тепла. Ледяные пальцы скользнули под футболку Чонгука, провели по коже, оставляя за собой прохладу. Он чувствовал под пальцами шрамы, но не боялся их. Он уже их видел, но не решался никогда пристально рассматривать, опасаясь своим вниманием задеть и без того уязвимое. Чонгук крупно вздрогнул — он знал, какую реакцию выдаст его тело, но больше всего сейчас хотел добраться сознанием до безопасной точки.       Чимин прижал его к себе, поцеловал сильнее, но понял: что-то идёт не так. Чонгуку страшно, его начало трясти.       «Я не могу так», — ярким и кричащим шрифтом вспыхнула строчка в сознании Чимина.       Он попытался убрать руки, попытался отстраниться от человека, которого боится травмировать больше, чем снова оказаться на приеме у психиатра с суицидальными мыслями и отсутствием желания делать вдох по утрам. Но Чонгук не дал ему этого сделать, вцепившись в спину возле лопаток руками, сжимая кожу и давая понять, что не хочет, чтобы Чимин отступал.       От противоречивых мыслей у Чимина разламывалась голова. Он осознавал, что его страх того, что забота может перерасти в насилие не сильнее травмы, которую нужно разломить на кусочки, чтобы на её месте вырастить что-то новое над руинами прошлого. И он впервые допустил мысль: иногда нужно сделать что-то, что для него является неправильным и лишённым какого-либо смысла.       Чимин глубоко вдохнул носом и, обнимая Чонгука за талию, услышал его сдержанный, почти детский всхлип.       «Я не хочу тебя потерять», — отдавалось эхом в сердцах обоих.