Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      К концу месяца Чонгука посетили уверенность в себе и сбитые костяшки с синяками. Чимин не задавал вопросов, но и не давал ответов. Они начали какую-то негласную войну в молчанку, занимаясь каждый своими делами. Никто из них не хотел её заканчивать, потому что это означало бы сдаться и рассказать о том, что происходило внутри, о том, что гложет и волнует. Их отношения встретили новую проблему, которую решить так быстро не представлялось возможным.       Чимин не хотел, чтобы Чонгук думал, будто он его винит за то, что тот завёл нового друга, поэтому старался ложиться вовремя, периодически оставляя записки на холодильнике, где было написано синим фломастером «Доброе утро», и уходил на работу. Чимин брал больше смен, сильнее выкладывался в изучение хореографии новых танцев и напрочь забивал голову только тем, что не относилось к долгому отсутствию Чонгука в вечернее время, а то и ночное, когда у того были выходные.       Чонгук понял, что Чимин чувствовал полуправду, но так и не решался делиться тем, на что он тратил своё время с Юнги, предполагая, что выбрал нужный консилер для лица. Казалось, что рассказ о том, что он одержим возможностью применять свою физическую силу, привёл бы неизбежно к краху конструкции, которая держалась на их влюблённости, доверии и принятии. Однако с каждым днём он понимал, что фундамент расползался вереницей трещин, и одно маленькое землетрясение помогло бы рассыпаться всему построенному за одну секунду. Поэтому он сдался, капитулировал первым, так как являлся зачинщиком недомолвок. И, когда Чимин пришёл с очередной смены с серыми полумесяцами под глазами и отсутствующим выражением лица, Чонгук протянул ему немного неуверенно небольшую крафтовую коробку.       — Извини, я знаю, что был не прав, и, видимо, я тот ещё придурок, но… — Чимин нехотя принял предложенный предмет, отметив для себя, что успел привыкнуть к тому, что они не почти не общались всё это время.       Развязав бант и стянув бело-синюю ленту, Чимин отложил её на комод рядом со входом и открыл коробку. Внутри лежали часы. На их циферблате были выпуклые серебряные римские цифры, а фон за ними был чёрным с золотистыми вкраплениями, широкий ремешок из искусственной кожи был также чёрным и блестел глянцем под светом коридорной люстры. Чимин не скрыл своего удивления и, несмотря на усталость, попытался надеть их, сняв напульсник и предварительно бережно вынув подарок из коробки. Справившись со второго раза, он посмотрел на свою руку с прищуром.       — Откуда деньги?       — Я же работаю не бесплатно, Чимин.       — Спасибо, я давно хотел часы, но постоянно это откладывал, забавно, что ты запомнил, хотя я только раз говорил об этом, — Чимин хотел сначала остановиться и не произносить ничего больше, но его эмоции, которые он так успешно блокировал столько времени, просто этого не позволили.       Он выдохнул и продолжил:       — Ты реально думаешь, что я дурак? Синяки, раны на руках, подбитая скула, да из твоего рюкзака периодически торчит ремешок боксёрских перчаток. Охрененная дружба с Юнги. Мне нравится, — сарказм. — Вообще, я ждал просто более серьезных травм, когда ты уже сломаешь руку или ногу, тогда бы ты, наверное, всё рассказал? А это... — он указал на часы. — Типа, это извинение?       — Чимин, прости. Я даже не думал, что это надолго. Потом я втянулся… — он упустил часть возмущений, направленных на него.       В Чимине что-то щёлкнуло.       — Ты просто стал решать проблемы по-другому, забив на нашу договорённость. Вот и всё.       — Ты не обещал, что мне поможешь, я лишь подумал, что смогу попытаться сделать так, что тебе и не придётся.       — А, — Чимин закатил глаза, затем посмотрел в лицо Чонгука и вскинул брови, будто изумившись. — Ты предлагаешь мне не просто попытаться переспать с тобой, — Чимин нарисовал в воздухе кавычки к следующему слову. — Силой. Но и устроить с тобой драку?       Повисло молчание, и оно не было неловким. Каждый из собеседников злился и распространял эту энергетику в пространство с бешеной скоростью. Чонгук сжал кулаки, потому что хотел найти вразумительный ответ, но Чимин трактовал это по-своему.       — Окей, я тоже могу тебя ударить, — он не хотел, даже не размахивался, а просто приставил кулак к щеке Чонгука, ожидая дальнейшей реакции. — Ты решил, что можно убить двух зайцев сразу? Причинять боль себе, причинять боль другим. Зато не чувствовать. Не пытаться справиться с насилием, которое было в твоей жизни, а поощрить и оставить. Легализация. Серьезно? Ты боялся мне это сказать, лучше бы боялся до конца. Я каждый грёбаный день пытаюсь выжечь из себя то, как я бы хотел... — он провёл линию поперёк запястья, выше часов, — …сделать из этой кожи кровавое месиво.       — Прекрати. Я не причинял никому боль, — Чонгук рвано выдохнул, вспоминая, как по его коже проводили ножом, разрезая.       — Я тогда ещё догадаться должен был, да? Когда ты пришёл после той ночи. Соврал мне, что вы просто переиграли в твистер, — пауза. — Нет. Я не прекращу. Почему я должен? Я тебе не верю. Ни одному больше слову, — он указал на очередной кровоподтёк Чонгука на щеке, плохо замазанный, пальцем, слегка ткнув. Тот поморщился и отвернулся, а Чимин пошёл на кухню.       У него затряслись руки, а в глазах появилась влага. Он знал, что рано или поздно рассказал бы. Но даже не задумывался, что это может за собой повлечь. Как Чонгук и опасался, Чимин оказался прав. Сделав боль социально-принятой, он надеялся, что Чимин будет из тех, кто похвалил бы его и сказал бороться, как это сделал Мин Юнги. Ему показали выход, помахав перед носом красной тряпкой, и он решил, что это выбор, который никто не смог бы поставить под сомнение.       Чонгук ожидал банальной злости и смирения, а получил сравнение, которое оказалось слишком болезненным для его памяти, когда он сделал пару шагов в кухню, даже не разуваясь и надеясь просто встретиться с осуждающим взглядом...       — Чимин, блять! Нет!       Порезы от остро заточенного поварского ножа на руке выше кожаного ремня часов так быстро окрашивались в красный, что Чимин невольно утонул в этом зрелище, нанося их всё больше и больше. Ему было больно, но он не проронил и звука. Он знал, что стоит обратить на себя внимание, и его план тут же раскрыли бы. Подобное поведение означало для него срыв. Справится ли он ещё раз или…       Чонгук вырвал опасный предмет из ладони, посмотрел с ненавистью и болью. Чимин чувствовал то же самое, когда видел его раны? Чимин же улыбнулся и поймал лёгкую эйфорию от того, что ему больше не надо мучиться. Тревога, беспокойство, разочарование и многие другие негативные эмоции заменила шипучая резь в запястье, которая не покинет его какое-то время.       — Чимин… — в ответ послышался тихий смех. — Чимин, зачем?       Улыбка спала с чужого лица так же быстро, как и появилась.       — Думал, что сможешь меня переиграть? Думал, что этот вариант меня устроит, и мы сможем жить припеваючи? Ты… — Чимин приблизился и с легкостью забрал нож себе.       В нём что-то просыпалось. Ох, как же давно он не был бок о бок со своим безумием. Вспоминая свои мысли о собаке на поводке, понимая, что в голове появилась поволока ярости и гнева, его разум разрезал ошейник на нём, который душил многие годы, начиная с детства.       — Я влюбился в тебя. Нет, я полюбил тебя, — острый кончик упёрся в шею напротив. — Я хотел дать тебе возможность, дать нам возможность. А ты прожевал её и выплюнул. Я видел твою надломленность и не хотел, чтобы ты превратился в пятно, которое потерялось бы среди остальной серости этого грёбаного мира.       То, что сейчас происходило, Чонгук воспринимал со страхом, который мешал нормально дышать. Все его защитные реакции куда-то пропали, а психика готова была сдаться уже в тот момент, когда он увидел эти глаза, застланные бешенством. Отголоски прошлого породили в нём звуковые галлюцинации в виде чужого голоса, который убаюкивал и успокаивал, пока за окном шёл снег, а на досках пола размазывалась его кровь. Чонгук говорил, что попытается спасти Чимина, помочь ему справиться с его болью, но он даже не представлял, что ему придётся столкнуться уже не со своим отражением, а с садизмом, от которого он бежал несколько лет.       Каждый человек имеет зависимость. От кофе, от сигарет, от чтения. У кого-то это безопасная и не причиняющая никому вред привычка, а у кого-то она такая, что может засадить в психиатрическую клинику на долгие годы. Чимин ещё не перешёл черту, но настолько близок к ней, что лишь одно слово или движение, истрактованное неправильно, может остаться тяжелым бременем до конца его жизни.       Чонгук так долго желал искуситься новой порцией боли. Он мог бы вылепить из него нового мучителя для себя, чего яро желало подсознание, но рассудок буквально выл. Это Чимин. Чимин, который помог ему, Чимин, который превратил его жизнь в настоящую. Он поступил неправильно, потерялся в собственном отвратительном решении, забыв о том, что тот пережил тоже нечто подобное. Монетка с двумя сторонами сейчас стояла на ребре. И лишь лёгкий ветер мог склонить её на одну из сторон.       — Я тебя не боюсь, Чимин, — Чонгук схватил нож за лезвие, веря, что тот не сотворил бы никогда того, что могло бы ранить его.       Сделать сейчас ставки на риск, скорее всего, самая безумная идея из всех, которая приходила к нему в голову. Но что ещё оставалось, когда единственная информация, которой он располагал, что их истории чем-то похожи.       Разные, но одинаковые.       — Да? Серьёзно? — своим действием Чонгук сбил спесь чужой агрессии, и голос надломился сразу же после вопросов. — Уйди.       Внутри Чимина что-то неожиданно надорвалось, Чонгук не последовал приказу, приблизил своё лицо к чужому, губы к губам и посмотрел в глаза напротив, которые постепенно тускнели. Всё ещё держа лезвие, он твёрдо произнёс:       — Я не могу. Это моя ошибка. И я заплачу за неё, если нужно. Но только не тобой, — Чимин разжал пальцы, отпрянув.       Тяжёлая металлическая рукоять ударилась о пол, создавая звон и смешиваясь с шипением. Небольшой порез остался на ладони, из которого тут же пошла кровь. Чимин хотел схватить полотенце и зажать рану, но не мог. Вина сжирала внутренности, заставляя застыть на месте и превратиться в подобие статуи. Чонгук, к счастью, помог себе сам.       Несколько минут молчания. Чонгук краем глаза уловил, что из чужих порезов кровь не шла. Чимин прервал тишину глухим шёпотом.       — Я не хочу понимать, что сейчас было, — он почувствовал, как холодели от страха пальцы. Не смог до сих пор сесть. Просто стоял. Смотрел пустым взглядом в пространство.       — Может это и не нужно сейчас?       Мрак комнаты развеивал только свет из прихожей. Чонгук взял стул, развернул его спинкой к себе и сел, сложив на неё руки и сжав полотенце в ладони. У него был шанс, возможно единственный, чтобы воплотить сценарий своего прошлого и снова потеряться в себе, забыть о том, что он существовал, дышал, имел какие-то желания и потребности. На Чимина сейчас было невыносимо смотреть, поэтому он сосредоточил свой взгляд на побитых костяшках, которые были смазаны где-то час назад кремом для заживления.       — Я такой же? Я сделаю то же, что когда-то сделал он тебе? — Чимин смотрел на неподвижного Чонгука, который с минуту подбирал верные слова для ответа.       — Нет. Ты только что сам отошёл от меня, как будто тебя облили ледяной водой. Хотел бы сделать мне что-то, давно бы сделал. Я никогда не стоял на этой грани, и, если честно, то вряд ли буду.       — Ты буквально колотишь людей, ты серьёзно?       — Я работал с грушей. Ну, возможно, не всегда в перчатках.       — А синяк?       — Груша поставила. Не бил я никого. Поверь мне.       — Ты пытался меня изнасиловать.       Чонгук замолчал, размышляя, как опровергнуть данное заявление. Но понимал, что просто не мог. Эти действия были, он не контролировал себя, но это была вспышка, после которой он готов был себя разорвать на лоскутки и исчезнуть из жизни Чимина.       — Хорошо. Тогда вопрос, тебе это приносит удовольствие? — Чонгук убрал с руки лишнюю ткань, показав уже подзапёкшуюся кровь.       Чимина передёрнуло, он отвёл взгляд в сторону и затем повернулся к навесным шкафчикам, отпирая дверь. Оттуда упал пакет, в котором лежали бинты. Они спикировали со столешницы на пол. Чимин поднял их и достал перекись. Подойдя к Чонгуку, он стал обрабатывать рану, аккуратно и медленно, пытаясь не причинить больше боли, чем уже есть.