Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…маской безразличия и возведённой стеной.

      Чонгук стоял, сжав пальцы в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Голос внутри кричал, что надо бежать отсюда, но он пересилил себя — сделал шаг вперёд и глухо спросил:       — Где Юнги?       Тэиль посмотрел на него с ленивой снисходительностью, как будто ему мешали спать. В его взгляде читались усталость, пренебрежение и что-то ядовитое, не нуждающееся в словах. Он приподнял бровь, но не ответил.       Ко Исо подошёл вперёд к гостю, закрывая обзор от парня, который отплёвывал кровь на пол. Улыбнулся — легко, почти дружелюбно.       — Привет, Чонгук, — пожал он ему левую руку, будто они были старыми знакомыми, и между ними не было ни пустоты, ни чужой настороженности.       Это напрягло. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок, но постарался сохранить спокойствие. Он вытащил из кармана телефон — тот, что он обнаружил дома. Экран светился блокировкой. Пальцы дрогнули, когда он показал его Исо.       — Юнги… забыл. Телефон. Я просто хотел.       Он оставил фразу висеть в воздухе, делая вид, что в этом — вся причина его прихода. Только телефон. Только забытое устройство. Не тревога. Не страх. И, тем более, не волнение.       Тэиль хмыкнул, закатил глаза и, разворачиваясь, бросил почти неслышно:       — Очередная подстилка.       Слова прошли мимо ушей Чонгука — слишком тихо, чтобы расслышать, но не мимо Ко Исо. Он окинул Тэиля коротким взглядом и, будто решив, что сейчас не время, мягко коснулся плеча Чонгука:       — Пойдём. Там потише.       Они прошли по коридору, в котором пахло старой краской и сигаретами, и оказались в небольшой комнате — что-то вроде бывшей столовой. Здесь царил хаос. Банки из-под энергетиков и лапши, упаковки от чипсов, бумажные пакеты с пятнами жира, и… бутылка виски в углу. Она сразу бросилась в глаза Чонгуку.       Исо заметил взгляд.       — Хочешь чай? — предложил он нейтрально.       Чонгук посмотрел на него, едва заметно покачал головой и указал на бутылку:       — Только немного.       — А тебе можно с такой травмой? — удивился Исо, но без осуждения. Скорее с оттенком беспокойства.       Чонгук поднял два пальца, показывая: «чуть-чуть». Уселся на краешек дивана, стараясь выглядеть расслабленно, хотя внутри всё было напряжено, как перед боем. Он не решался снять кепку, опустил её пониже, чтобы точно никто не заметил шрам.       Исо пошуровал в захламлённой тумбочке, вытащил единственный гранёный стакан — удивительно, но он оказался чистым. Налил виски — действительно немного. Бурый алкоголь медленно скользнул по стеклу. Он сел рядом, легко, как будто между ними действительно была привязанность, будто он знал Чонгука лет десять. Улыбнулся уголком губ и протянул стакан:       — Как ты себя чувствуешь?       Чонгук не сразу ответил. Пальцы обхватили холодное стекло. Сделал глоток. Обжёг, но не покрыл лицо гримасой. Просто сглотнул и сжал стакан крепче.       — Нормально… — сказал он неуверенно. Глаза скользнули в сторону. — Вроде нормально.       Он не знал, зачем здесь этот Исо, почему он так спокойно с ним говорит, почему так дружелюбен. И самое главное — где Юнги.

✗✗✗

      Юнги шагнул в комнату. На лице ни одной эмоции, будто не он только что сорвался с места, где едва не убил кого-то. Злоба в нём уже не кипела, но осталась в виде глухого жара — неприятного, но пока невыветрившегося. Он прикрыл дверь и остановился, увидел лицо Юра́ и снова почувствовал, как в груди что-то тянет — не боль, не любовь, не сожаление. Просто узел.       Юра уже сидела около стола, задевая носком стоящий рядом стул. Она небрежно придвинула его, выставив напротив себя, как бы приглашая:       — Садись.       Она закинула ногу на ногу — так вальяжно, что это было почти вызовом. Юнги хмыкнул, скрестил руки на груди и остался стоять.       — Очень смешно, — бросил он. — Классная шутка. Спина теперь болит, но, видимо, это был твой план, да? Ладно. Можешь не продолжать. Обсуждать мне ничего не хочется. Особенно бред про беременность.       Юра не сводила с него взгляда.       — Это не шутка, Юнги, — сдержанно ответила она. — Мне жаль, что ты узнал так. Но, согласись, лучше так, чем в полицейском участке. Никого не убили. Ты не в тюрьме. Нас не потащили, как свидетелей. Или, прости, пособников.       Он молчал. Глаза скользнули по стене, обшарпанной, в разводах. На ней были нацарапаны и выжжены странные рисунки — будто эскизы татуировок. Изгибающийся дракон, вбитый криво, с облезшими линиями. Чуть ниже — перевёрнутое сердце с ножом. В углу — корона, будто детская, с надписью «King» и кривым крестом над ней. Он уставился на них, как будто в этих узорах можно было найти что-то важное, что-то, что отвлечёт от реальности.       — Я собираюсь оставить ребёнка, — сказала Юра. Её голос был спокойным. Чересчур.       Юнги повернулся к ней с усмешкой. Почти весело.       — Ага. А кроватку поставим вот туда, где стоит твоя швейная машинка. Или вон в том углу, где монтировка валяется. Хотя нет, лучше среди мусора, он как раз по цветовой гамме подойдёт.       — То, что вы — она сделала акцент на слове, — ведёте себя хуже свиней, не значит, что ребёнку нет места в этой жизни. Это и твоя ответственность.       — В чём? — отрезал он. — Ты сама сказала, что пила таблетки. Я вообще тут при чём?       — Есть такой момент, Юнги, когда таблетки не срабатывают. Физиология, представляешь? И, прости, но презерватив ты не предлагал. Так что можешь строить из себя кого угодно, но ребёнок — остаётся.       Он подошёл ближе, достал кошелёк. Движения — быстрые, резкие. Извлёк несколько купюр, шагнул к свободному стулу и с громким хлопком швырнул деньги.       — Ты делаешь аборт.       Юра закатила глаза. На лице — ничего. Но внутри всё сжалось. Сердце будто провалилось куда-то глубже, чем могло быть. Она смотрела на деньги, не касаясь их. Это было не просто оскорбление — это было предательство. Но она не подала вида. Пока что.       — Тебе некуда его рожать, — сказал Юнги. — У тебя нет жилья. Нет семьи. Нет никакой помощи. Посмотри вокруг и включи голову. Мы в чертовом подвале ада.       Юра встала. Глухо пихнула стул, и он упал на бок, а деньги разлетелись по полу. Она шагнула ближе, глаза горели:       — Ты ублюдок, Юнги. Я не собираюсь снова терять ребёнка только потому, что ты ведёшь себя как последняя мразь! Тебе нравится тусоваться со своими дружками? Пожалуйста. Развлекайся. Но это твой ребёнок тоже. И не думай, что ты снова сможешь просто делать вид, что между нами никогда и ничего не было.       — Я не мудак, я реалист, Юра, — процедил он, шаг назад, но не в страхе — в отторжении.       Юра подошла почти вплотную и смачно влепила ему пощёчину.       В эту секунду дверь чуть приоткрылась. На пороге — Чонгук, со стаканом виски в руке. Лицо бледное. Он явно слышал больше, чем хотел. Неуверенность на его лице боролась с растерянностью. Юнги, злой. Девушка, имя которой он впервые услышал сегодня, злая. И все слова, что прозвучали до его появления, не хотели отпускать.       Он не сразу решился войти.       Сзади появился Ко Исо, всё с той же мягкой улыбкой, не зная, что тут произошло:       — Юнги, тебя тут искали.       Юра окинула пришедших взглядом, но не сказала ни слова. Она вдохнула резко воздух, которым не могла дышать рядом с Юнги. Ей не хотелось быть больше здесь — не с ним, не с этим всем — надо уйти, скрыться, запереться где-нибудь одной, чтобы никто не лез, не спрашивал, не смотрел. Плечи её дрожали, но спина оставалась прямой. Она направилась к выходу из комнаты и, поравнявшись с Чонгуком, пихнула его плечом — не сильно, но с тем самым выверенным отвращением, которое не спутаешь. Мол, ты совсем не вовремя, не туда, не к тем.       Исо сразу чуть отстранился в сторону, пропуская Юра, и в это же мгновение сжал челюсть — жест почти незаметный, но болезненный.       Чонгук смотрел ей вслед, не двигаясь, пока она не скрылась из поля зрения. Тогда он достал из кармана что-то, что зажато между пальцами.       — Ты забыл... — он протянул Юнги его телефон.       Юнги взглянул — и в его глазах будто вспыхнул огонь.       — А голову ты дома не забыл?! — рявкнул он с такой злостью, выдергивая телефон. — Хули ты припёрся? Хотел совсем башки лишиться или что?!       Чонгук смотрел на Юнги, как будто пытался догнать, понять, собрать в кучу хоть что-то. Стакан в его руке дрожал, как и он сам. Но внутри всё равно теплилось что-то — радость, что Юнги жив, цел. Он просто не ожидал, что его встреча с ним будет такой.       — Блять, охуенно, ты ещё и бухаешь, — прошипел Юнги и резко подскочил ближе, вырывая у него стакан. Секунда — и стекло полетело в пол. Звонко, зло, с разлетом по углам. — У тебя мозги есть или тебе этот долбоеб не только кость сломал, но и разума лишил?! — он почти рычал, и от него шла агрессия, которая была больше, чем просто недовольство. Оно было пропитано бессилием.       Чонгук едва не вздрогнул.       Исо подошёл ближе к ним, практически между. Раньше он знал, как говорить. Шуткой, фразой, взглядом. Сейчас язык был будто онемевшим. Кажется его разговор с Тэилем о вежливости немного затянулся, и он опоздал на что-то слишком важное. Как хорошо, что он надел очки перед тем, как прийти сюда, потому что линзы давно снял.       Его взгляд скользнул по полу.       Деньги.       Разбросанные.       И стул на полу.       Его передёрнуло. В голове всплыла сцена с Юра. Её голос.       Беременность.       «Не может быть», — думал он, но образ всё равно сидел внутри.       Юнги и Юра?..       Да не было же у них ничего, кроме той школьной вспышки. Несколько месяцев, ссора у остановки — и конец.       Но если правда?..       Если Юра не соврала?..       Исо стало горько. Слишком горько. Он не хотел этого признавать, но Юра была ближе, чем он сам себе разрешал представлять.       Чонгук сжался, губы дрогнули, он хотел что-то сказать — может, извиниться, может, объясниться. Но горло будто сдавила та самая рука, что разбила стакан. Он смотрел в пол, на осколки, на каплю, стекающую к его кроссовке.       Юнги коротко бросил:       — Домой пошли.       Чонгук моргнул, не поняв:       — Домой?.. — переспросил, будто это слово было из другого мира.       — Мне сейчас не до твоих возникших эмоций. Быстро.       Он схватил его за шиворот, резко, почти машинально, и повёл вперёд. Не дёргая, но с тем напором, которому Чонгук не мог противиться.       И в этот момент в проходе мелькнул Тэиль. Увидел, как Юнги тащил Чонгука, хмыкнул, будто понял всё на свой извращённый лад, и едва слышно пробормотал:       — Шлюха.       Юнги услышал. Он не остановился, просто обернулся через плечо и ударил Тэиля по голове — коротко, почти не глядя, но точно, чтобы тот заткнулся.       — А с ним что делать? — тихо спросил Исо, идя за ними и указывая на того парня, что до сих пор валялся полуживой, забытый, как выкинутый окурок.       Юнги даже не повернул голову:       — Не знаю, где носит Донгу. Пусть достанет дурь и отвезёт его к порогу какого-нибудь клуба. Чем хуже район — тем лучше. Можете оставить ему записку, что это милость. Что живой — это бонус, — голос не дрожал и был как нож.       Исо молчал. В нем ни осталось ни капли веселости, чтобы попытаться разрядить эту мрачную обстановку. Он смотрел на Юнги и Чонгука, как на двух людей, у которых он бы хотел узнать, что случилось, но понимал, что сейчас встретит только новый виток злости.       Юнги подталкивал Чонгука к двери. Тот дрожащей рукой дёргал ручку, но замок будто сопротивлялся.       Один раз. Второй. Только с третьего щелчка дверь поддалась.       А в голове у Чонгука был шум. Сильный, давящий.       Юра.       Беременность.       Юнги.       Исо. Его голос — «А с ним что делать?»       Слово «шлюха», впившееся, как заноза под кожу, которую некогда было вытаскивать.       Побитый парень, который навредил ему.       Хосок, чья улыбка теперь не казалась ему настоящей.       И Чимин.       Он вспомнил его руки. Его спокойствие. Его присутствие, как спасение.       И осознал, что сейчас там, где каждый шаг — по стеклу.       Где всё, от людей до улиц, пропитано ненормальностью.       Он снова в мире полной боли и грязи, и понимал, что где-то за чертой остался единственный человек, рядом с которым он чувствовал себя не разбитым. А теперь... он здесь.       И это снова его выбор.

✗✗✗

      Юнги шел вперёд, не оборачиваясь. С каждым шагом в нём копилось напряжение — не злость уже, а что-то другое, глухое, вязкое, такое, от чего хотелось выть в пустоту. Рядом шагал Чонгук, немного отставая, будто ждал, что вот-вот получит ещё — словом или рукой. Они не говорили. Где-то за углом орала колонка, выбрасывая наружу хриплый бас, рядом с мусорным баком кто-то курил, переговариваясь срывающимся голосом. Чонгук запинался на каждом шаге. Его правая рука снова затекла, будто тело напоминало: ты хрупкий теперь, ты не железо. Он опустил голову, не в силах больше смотреть на Юнги, шагавшего уверенно, яростно, будто тот хотел оторваться, убежать от чего-то. Воздух между ними словно сгустился — вязкий, острый, невидимый, но осязаемый.       Чонгук тихо сказал:       — Я просто… волновался. Прости… Я не хотел...       Юнги не ответил. Шёл, не оглядываясь, с руками в карманах, чуть сутулясь, как будто груз на плечах вдруг стал тяжелее.       — Я... Я правда просто хотел убедиться, что ты жив, — пробормотал он, голос звучал детски. — После того, как я увидел сообщение... после того, как это всё это произошло… я подумал…       Ни взгляда. Ни звука. Только шаги по асфальту.       Юнги остановился у угла, — он знал это место, здесь было тише, чем во всём этом поганом районе, — закурил сигарету, не предложив Чонгуку.       — Я не хотел быть навязчивым, — Чонгук не знал, зачем продолжает, — я испугался. Ты исчез. А телефон… Ты бы не оставил его просто так. Ты сам мне говорил, звонить, если что-то случится.       Юнги повернул голову. На мгновение. Тихо хмыкнул, затягиваясь. Но смотрел он как будто сквозь.       — Прости, что пришёл, — выдохнул Чонгук. — Я бы спросил, но…       — Но не у кого было, — закончил Юнги чужим голосом. — Я понял. — Зачем ты пришёл?       — Потому что не мог иначе.       — Великолепно, — горько усмехнулся Юнги. — Настоящий рыцарь. На белом коне. Только вместо шпаги — ёбаная благодарность с идиотизмом.       Чонгук опустил взгляд.       — Знаешь, что самое страшное? — вдруг сказал Юнги, глядя в темноту улицы. — Что это её решение. А я даже не могу понять, почему меня это вообще ебёт.       Чонгук не ответил. Он даже был не уверен в том, что правильно понял конец того разговора, свидетелем которого стал случайно. У него в горле пересохло. Хотелось сказать, что Юнги всё равно заботился, даже когда отрицал. Сказать, что сам бы не справился, если бы тогда Юнги не вышел на улицу. Хотел… но вместо этого просто стоял.       — Хочешь уйти? — внезапно спросил Юнги.       — Что?       — Сбежать. Куда-то. Отсюда. От всех.       — Хотел бы. Хочу.       — Тогда иди, — выдохнул Юнги. — Только не забывай, кому ты должен то, что вообще жив, — он не хотел говорить эти слова, но считал, что сейчас они смогут повлиять на Чонгука достаточно сильно, чтобы тот перестал совершать абсолютно тупые поступки, которые подвергали его жизнь опасности.       — Я не забыл, — Чонгук медленно поднял глаза. — И, может, именно поэтому я и не ушёл. А не потому что мне некуда, Юнги.       Юнги бросил окурок, раздавил его ботинком. Взгляд его стал тяжёлым, почти братским — таким, каким он смотрел когда-то на Чонки.       — Пошли.       Они двинулись дальше.       Мимо закрытых ларьков, клубов и баров, под тусклым неоновым светом, который заглушало солнце, мимо криков за углом. Район встречал новый день и оживал по-своему.       И тут — долгожданное спокойствие. Черта. Ещё немного, уже подъезд, кнопка лифта, быстрый взгляд на отражение в зеркале. Юнги вставил ключ, несколько быстрых поворотов. Дверь открылась, хлопнула. Всё происходило слишком быстро, но в то же время мучительно растянуто.       Когда они вошли, Юнги сбросил кроссовки у порога, так, будто их вес раздражал, и швырнул ключи на столик у двери — с сухим звоном они ударились о поверхность. Он прошёл в кухню-гостиную и исчез за углом. Свет не включил. Раздался звук задвигающихся массивных и тяжелых штор. Комната превратилась в серый аквариум.       Чонгук остался стоять в прихожей, всматриваясь в знакомые очертания. Всё было на своих местах. Как и несколько часов назад, когда он нашёл на тумбочке телефон Юнги — холодный, без звука, чужой. Тогда в груди будто что-то схлопнулось. А ведь он бы спросил… он правда хотел бы спросить разрешения. Но это было недоступным действием. Как в игре, где у персонажа нет нужного инвентаря, чтобы объединить его с другим объектом.       Он снял обувь, прошёл дальше, медленно, почти неслышно. Бросил взгляд на журнальный столик — серая стеклянная поверхность ловила некоторый солнечный свет, приглушенный тёмной тканью штор. Юнги уже стоял у столешницы, в зоне кухни, спиной к нему. Он наливал себе что-то в стакан. Коньяк. Тот, что стоял в верхнем шкафу. Для «гостей». Гостей никогда не было.       — Я… — начал Чонгук. Голос был сдавленным.       Юнги оборвал его:       — Иди отдыхай.       Он не посмотрел. Не уточнил, в какую из комнат. Не развернулся. Чонгук нерешительно кивнул и направился в спальню. Не закрыл дверь, просто ушёл за порог.       Юнги остался. Первый глоток — как плевок в себя. Второй — как выстрел в воспоминание. С каждым новым — всё мутнее мысли, всё глубже желание не вспоминать. Ни Юра, ни то, что было с Чонгуком. Ни потерянного Хосока. Ни Чонки.       Он пошёл к дивану, переложил на стеллаж рядом с телевизором книги с журнального столика, сел, сложив на него ноги крест-накрест. Голову откинул назад. Дышал тяжело. Выпил ещё. Алкоголь не лечил. Но он делал привычно плохо. А с этим — легче справиться. Как и всегда, Юнги выбирал маску. Холодную, равнодушную. Единственную, что не трескалась никогда под давлением.       Чонгук повесил куртку на спинку стула. Его пальцы машинально коснулись металлических колец-вставок внизу — маленьких, холодных, блестящих. Он попытался их посчитать. Раз. Два. Три. Четыре… Пальцы сбились. Мысли, как воробьи, били крыльями о стекло. Не отвлекало.       Он переоделся в спальную одежду — ткань была холодной и неприятной, как и постельное бельё на кровати, на которую он лёг пару секундами позже. Его телефон на тумбочке так и не подавал сигналов о том, что на его сообщение ответили. Глубокий вдох. Медленный выдох. Хотелось просто уснуть, чтобы какое-то время не думать, не давать мыслям терзать бесконечно травмирующуюся психику. Веки плавно опустились. Кажется, усталость дала погрузиться в сон, хоть и некрепкий.       И тут:       — Да, блять! — и грохот.       Чонгук открыл глаза. Ему казалось, что он спал всего пару минут, но дневной свет за окном намекал на то, что прошло уже много часов.       Нажал кнопку сбоку телефона. Посмотрел.       Тринадцать тридцать один.       Он поднялся, осторожно вышел из спальни.       — Юнги? — спросил почти шёпотом.       В гостиной пахло спиртным. Две бутылки на журнальном столике пусты. Стакан валялся рядом, по стеклу растеклась тёмная жидкость, и капли медленно сползали вниз. В горле вязко. Ему показалось, что запах опьянял даже на расстоянии. И мутные моменты прошлого — будто гулким эхом — вернулись. Как он пил. Как не мог остановиться. Как тонул. Он почувствовал, как жгучее желание потянуло его вперёд, как воспоминания о вкусах и забвении, которые давал алкоголь, прошлись мурашками по коже. Замер на месте, не двигаясь, будто борясь с тенью. Он знал, что нельзя. Но эта зависимость обнимала его и укачивала в своих объятьях, не давая забывать, чего он хочет на самом деле.       Выдохнув, Чонгук зашёл в гостиную. Юнги лежал на сером махровом ковре. Глаза закрыты, рука закинута на лоб, одна нога согнута в колене. Лежал, будто ему и не хотелось больше вставать.       Юнги открыл один глаз. Голос глухой, почти безжизненный:       — Чё пялишься? — хмыкнул, но это звучало не как смех, а как надлом.       Чонгук аккуратно опустился рядом, не спеша, будто боялся задеть пространство вокруг, и скрестил медленно ноги.       Юнги снова закрыл глаза, пробормотав:       — Знаешь, а по-настоящему пьяным меня ещё никто не видел. Это же надо так проебаться. Напиться при ком-то. Огромная ошибка, Юнги…       Он почти усмехнулся:       — Пиздецки, огромная.       — Почему ошибка? — осторожно спросил Чонгук, не отводя взгляда.       — Мой язык — враг мой. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.       Чонгуку показалось, будто на плечи падают снежинки. Такие крохотные, холодные, что от них хотелось сжаться. Он мысленно отмахнулся от болезненного чувства, которое хотело его позвать за собой.       — Дай мне ещё, — Юнги лениво потянулся к столу, но рука не дотянулась. Жест обмяк.       — Она пустая, — сказал Чонгук.       — Да?.. Бля… — взгляд уткнулся в шторы, скрывающие дневной свет. — Там… — он махнул назад, почти бессознательно, — вискарь в верхнем шкафу, в мини-баре. Принеси.       — Может, не надо?       — Если не пришёл помочь — съебывай нахуй обратно! — хрипло, резко. Его рука слегка пнула по ногам Чонгука. Не больно, просто чтобы обозначить.       Тот медленно встал, прошёл на кухню. Распахнул верхний шкаф. Пальцы нашли бутылку. Она была уже открыта, запах — острый, тяжёлый. Он закрыл глаза. Поднёс её к себе, вдохнул. Пальцы задрожали. Он чувствовал жажду — не во рту, в пальцах. В горле. В желудке. Он хотел отпить. Хотел забыться.       Он бы мог… мог бы выпить. Но не сделал этого.       Когда он вернулся, Юнги сидел. Смотрел в пустоту.       Юнги замедленными движениями поднял упавший стакан, попросил налить. Чонгук выполнил, поставил бутылку и сел снова рядом, не понимая, что ему нужно делать дальше. Он видел, как чужой кадык дергался от каждого глотка. Жажда внутри нарастала, впиваясь острыми краями в грудь. «Ёбаное всё», — отвёл взгляд.       В молчании прошло минут двадцать, пока стакан не грохнулся об пол. Не разбился, но покатился к ножке дивана, звеня. Виски расплескался, оставив липкое пятно на ковре и паркете. Юнги смотрел на него, будто удивлённый, будто не веря, что это он сам сделал.       — Ещё и мимо, — пробормотал он.       Юнги потянулся за бутылкой, не глядя. Вскинул на Чонгука глаза. Пьяные, блестящие, злые и уязвлённые одновременно.       — Я знал, — прошептал он, отпивая остатки виски. — Знал, что так всё и будет. Чонки бы не удивился.       — Чонки?.. — спросил тихо Чонгук.       Юнги вздрогнул. Повернул голову. Его глаза были мутными, но в них блеснуло что-то болезненное.       — Ты здесь?.. — прошептал он. — Прости меня… За всё.       Он повернулся, схватил Чонгука за рукав и притянул к себе. Неуверенно, дрожащими руками. Обнял. Крепко, как утопающий. Слёзы были горячими, обжигали через тонкую футболку. Его дыхание сбивалось. Голос дрожал, становился надрывным, как у ребёнка, который слишком долго держал всё внутри.       — Прости, — тихо повторял он снова и снова.       Чонгук не шевелился. Не дышал почти. Он боялся разрушить эту хрупкую, почти невесомую близость. Боялся, что стоит сделать одно неправильное движение — и всё закончится. Что Юнги оттолкнёт его, закричит, выругается, как обычно. Закроется. Сотрёт этот момент из памяти, как ненужную ошибку. Эта открытость может закончиться гневом — потому что Юнги именно такой. Потому что ему несвойственно раскрываться, особенно — малознакомому. И всё же, может, именно поэтому сейчас так и вышло? Может, в этом и есть спасение?       С другой стороны, Юнги вообще принял его за другого человека.       Тихий всхлип. Один-единственный. Но этого хватило, чтобы кирпичная высокая стена пошла трещинами.       — Знаешь, Юра, да, та самая… представляешь, я заделал чёртового ребёнка, — Юнги говорил с лёгкой усмешкой, но в ней столько боли, что казалось — воздух дрожал. — Что мне теперь делать? У меня у самого только эта ёбаная квартира. Ни работы. Ни-ху-я. Я не умею ни о ком заботиться, я даже о тебе не смог…       Он запнулся, потом еле слышно:       — …позаботиться, хён…       Чонгук сидел рядом, выпрямив спину, будто так он смог бы выдержать этот груз, и молчал. Его захлёстывало. Он чувствовал, как слова Юнги прорывались под кожу и оседали внутри него бесконечным снегопадом, окрашивающимся в чёрный. Кто такой Чонки? Друг? Семья? Тот, кого Юнги когда-то потерял? В каждом варианте — боль. Перед ним открывалась чужая душа. Страшно.       И Чонгук, не зная, кто он для Юнги в этот момент ответил. Осторожно. Почти священно.       — Ты сможешь всё решить. Дай себе время.       Он понимал, что не мог сказать ничего другого. Он не мог осудить. У самого за плечами столько, о чём лучше молчать. И если сейчас бы произнес: «Ты меня с кем-то путаешь», — Юнги мог просто исчезнуть. Вновь надеть маску. Или хуже — разрушиться окончательно. А может это и нужно?       — А Хосок… — Юнги скреб голосом, как по стеклу. — Я снова, блять, поломал чью-то жизнь? Почему, почему я всё, к чему прикасаюсь, ломаю?!       Он упал обратно на пол. Согнулся, спрятав лицо в ладонях, словно хотел дематериализоваться*. Тело дрожало. Сквозь пальцы текли слёзы. Минуту — тишина. Только тяжёлое дыхание.       А потом — резкий всплеск.       Юнги повернулся к столику. Глаза — пустые, потухшие. В одно движение он смахнул бутылки, стекло билось и рассыпалось о пол. Но на этом он не остановился — кулаки со всей силы полетели в стеклянную поверхность. До хруста, до боли.       Хлоп! Хлоп! ХЛОП!       — Блять! Блять! БЛЯТЬ! Ненавижу это всё! Сука! Сука! Сука!       Стекло не выдержало. Оно лопнуло, начало крошиться, в воздух поднималась едкая пыль. Один осколок впился в ладонь, но Юнги будто не чувствовал. Кулак снова бил по острым краям.       Чонгук среагировал на несколько секунд позже — но поздно. Он поднялся, пытаясь взять того за запястья, но рука Юнги по касательной с размаха попала в его лоб. Точнее — именно то место, где всё когда-то сломалось.       Вскрик. Вдох.       Мир резко помутнел, сузился. Его бросило в темноту, как в старом воспоминании. Он почти упал на пол, опираясь левой рукой, а правой — дрожащей, плохо слушающейся — пытался инстинктивно защитить старую рану. Всё тело дрожало от внезапной волны. Это не просто удар. Это триггер. Уже не первый за сегодня. Защитные механизмы психики расползлись трещинами с громким звоном и писком по барабанным перепонкам пропуская в пропасть бессознательного. Это снова переулок. Снова вспышка боли, паника, стук в ушах, кость, которая ломается. Он будто снова там. Беззащитный. Один.       Юнги замер.       Картинка перед глазами двоилась. Смазанные формы. Красное пятно на руке. Пульсация в пальцах. Что-то стучало. Его дыхание. Нет, это не только его. *сверхъестественное исчезновение материального объекта в мистико-религиозных учениях.