Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Они пытались. Они действительно пытались. Внутри каждого было что-то, за что цеплялась их любовь, которая пыталась вырастить новые побеги на руинах отчаяния, боли и страха. Рядом, но пока не вместе. Близко, но уже не далеко.              В квартире всё оставалось почти безмолвным, только тиканье часов на стене напоминало, что время не остановилось.              Спальня всё ещё оставалась закрытой. Но теперь они оба спали на диване. Не обнимая друг друга. Спиной к спине. Но это тепло было ценно. Настолько ценно, что ничего пока не хотелось менять.              Чонгук действительно дал время. Они говорили мало. Аккуратно. Выверенно осторожно. Словно каждое слово могло стать лезвием. Они старались не ранить друг друга. Старались заботиться, насколько это вообще было возможно в этой шаткой ситуации.              Чимин не открывался до конца, но Чонгук этого и не требовал. Он научился этому у него же. Просто принимать. Не ставить в безвыходное положение, не заставлять, не давить.              Больше — нет. Один раз риск оправдался. Этого было достаточно. Еще один — они оба сломаются. И тогда уже навсегда.              Свет в комнате по вечерам почти всегда оставался тусклым — они будто боялись яркости, словно она могла высветить то, о чём оба старались молчать.              Где-то через неделю Чимин предложил посмотреть фильм. Где-то через два дня после этого — поискать Чонгуку работу в интернете. Вместе с ним листал вакансии, обсуждал, какие бы обязанности он мог бы выполнить, предлагал, как лучше выстроить и оформить резюме, чтобы подкупить вниманием и точными фразами потенциального работодателя.              Где-то ещё через день снова раздался плач в ванной. На этот раз — сильнее. Гораздо сильнее, чем прежде. И Чонгук замер. Он слышал. Он всегда слышал. Но никогда не вмешивался. Давал пространство. Не тянул к себе насильно, не лез с утешениями, если не просили.              Но каждый всхлип отдавался внутри разрядом чужой боли.              «Ему нужно время», — тихо повторил себе Чонгук, сидя за закрытой дверью ванной и сжимая кулаки до побелевших костяшек.              Но в этот раз эта фраза не помогла. В этот раз Чимин как-то слишком сильно рыдал. В этот раз боль в груди Чонгука расползлась невыносимым эхом, что горло сдавило. Чимин доверял ему. Он больше не запирался там. Но, чёрт. Он не мог просто вломиться. Не мог. Он ведь сказал про это чёртово время.              Он глубоко вдохнул носом, стараясь успокоиться, но кислород только горячей волной пронесся в лёгких. Его рука легла на дверную ручку. Холодный металл обжёг пальцы. Он боролся с собственным бессилием, зажмурив глаза до боли в висках, повторяя про себя «нельзя, не смей, не лезь».              Но ничего из этого не сработало.              Когда он всё-таки вошел, Чимин его не заметил. Но картина просто распотрошила Чонгука на куски. Он не верил, что перед ним всё тот же человек, что ещё недавно спокойно с ним говорил, пусть и не откровенно. Он не мог принять этот факт. Не мог принять вид крови на плитке пола. Тело на нем, что дрожало от эмоций.              Влажный воздух ванной стоял тяжелым и пропитанным запахом железа.              — Чимин, ты... — голос сорвался, и он затрясся. — Господи, Чимин.              Чимин резко сел. Будто его облили холодной водой. Так же резко поднялся.              — Уйди отсюда. Уйди! — срываясь на крик, он выталкивал его из ванной, а белая футболка Чонгука уже впитывала алые пятна.              — Ты... что ты натворил... Что ты делаешь... — он схватил его за запястья, и Чимин, зашипев от боли, осел на колени. — Чимин, блять... Чимин... — он не знал, что сказать. Что делать. Как остановить это.              Голову распирала звенящая пустота.              — Это... это ради этого тебе нужно было время? — слова вылетели сами, больше похожие на шёпот.              Он неверяще посмотрел на него, будто в первый раз. Как будто он не знал его. Будто вся информация, которая была о нем, была ложью. Воздух рвано выходил из легких. Он опустился рядом с ним, а руки всё так же сжимали запястья, не отпуская. Чимин закрыл глаза, будто всё так могло исчезнуть. Эта сцена. Его слабость. Нет. Его зависимость. Которую обнажили. Он не хотел. Он не думал, что это будет раскрыто. Он должен был это закончить. Должен был. Но не смог. Не после того, что случилось с Хосоком.               Не справился с чувством вины. Не нашёл в себе прощения или хотя бы его отголоска.              — Чонгук, — Чимин с опущенной головой еле хрипел. — Просто оставь меня. Прошу. Не надо. Не надо нравоучений. Не надо ничего. Ты говорил — я сильный. Нет. Я не сильный. И никогда им больше не стану. Прости, но не смогу. Я... — он сглотнул. — Я думал, что время всё решит. Но оно не решило. Просто… Уходи. Уходи. Уходи к... — запнулся. — К Юнги. Пусть он поможет тебе. Пусть он позаботится о тебе. Я не могу. Я пытался. Честно пытался. Но я не... — всхлип оборвал слова.              Чонгук слушал. Он не мог вынырнуть из шокового состояния. Не мог перебить этот поток слов, которые били сильно и резали по сердцу глубже ножа.              Он даже не знал, что всё это время Чимин не просто плакал за дверью.              Он делал это.              Чонгук не осознавал время. Сколько они так сидели на холодном кафеле? Мир будто замер, вселенная распалась на части, и в этой мертвой тишине, что лишь изредка нарушалась сдавленными всхлипами, всё потеряло смысл.              Он не отпускал его запястья. Они всё ещё были в его руках — тонкие, с неаккуратными порезами, с размазанными полосами крови на коже, которые уже начинали темнеть. Не потому, что не хотел, а потому что не мог. Потому что боялся, что если отпустит, то больше никогда не сможет дотронуться до него живого.              Чимин с трудом приоткрыл глаза. Лицо было тусклым, усталым. Не злым, не испуганным, а просто... выжженным изнутри.              — Почему ты не ушёл? — голос дрожал, но уже без сил для новой волны истерики. — Почему ты просто не ушёл...              Чонгук сжал его запястья крепче, на что Чимин сдавленно зашипел. Он тут же ослабил хватку, понимая, что причиняет боль.       — Потому что не могу, — еле слышно, почти шёпотом. — Потому что ты для меня — не просто человек, который... который так делает. Ты — это ты.              Он замолчал. Слова давались слишком трудно, мысли в голове путались, спотыкались одна о другую. Он смотрел на него, на эти глаза, которые больше не могли лгать. На раны, что кричали громче любых слов.              — Я не уйду. Я не отпущу. Я больше никогда тебе не солгу. Ты меня понял? Никогда.              Чимин отвел взгляд, склонил голову к полу.              — Это ненадолго, — почти бесшумно выдохнул он. — Ты устанешь. От меня все устают. Хосок тоже устал. Поэтому он ушел. Он больше не вернется. Никогда. Понимаешь? Никогда. Я не могу. Не могу так. Это всё моя вина.              Чонгук молчал. Он ждал, когда из Чимина вырвется всё, что он отражал на своем теле лезвиями.              — Я скучаю. Я очень скучаю, — слезы катились по щекам солёным градом, скатывались на шею, вызывая зуд. Горло саднило и жгло. Но пить не хотелось. — Пожалуйста, Чонгук, отпусти мои руки. Отпусти меня. Я не хочу больше никому причинять боль. Я не хочу причинять боль тебе. Я помню о твоих травмах. Я помню всё.              — Не надо причинять мне боль. Я обещаю, я разберусь с тем, что у меня в голове. Мы разберёмся. Просто забудь сейчас об этом, Чимин. Подумай о себе. Я тебя прошу. Хватит думать о других. Ты же сводишь себя этим с ума, если не в могилу.              Чимин дёрнул руки. Поднял взгляд. Перевёл его на правую руку, которая держала его запястье решительно. На ту самую — слабую. Ранее — неработающую. Он не мог поверить. И это понимание немного сглушило внутренние терзания. Сердце засаднило.              — Чонгук.              — Да?              — Твоя рука…              Чонгук замер. Посмотрел туда, куда смотрел сам Чимин. Будто не в его руке — хрупкое и чужое запястье. Словно — это фантом. В это было слишком сложно поверить, чтобы это оказалось реальностью. Но, вот она. И она показывала в очередной раз, что нужно только приложить усилия. Даже если нет быстрого результата. Даже если всё идёт наперекосяк. Даже если каждая твоя попытка проваливается и заставляет тебя терять остатки уверенности в себе.              — Если ты это видишь, значит, я тоже.              Чимин вымученно улыбнулся. Силы стремительно его покидали. За окном раздались раскаты грома и полил ливень. По звукам — ещё и с градом.              — Тебе лучше. Ты сможешь…              Чонгук оборвал его:              — Я остаюсь. Даже если ты этого не хочешь. Что бы ты ни сказал. Если с тобой будет всё в порядке, и ты решишь со мной расстаться, то я это приму. Но не сейчас. Нет. Кем бы я для тебя сейчас ни был. Я — тут. Я — рядом. Так что, говори, что угодно. Но. Повторяю: я остаюсь.              Он осторожно подтянул Чимина ближе, укрывая его в объятиях. Тот не сопротивлялся. Просто тихо, тяжело дышал, будто это была единственная вещь, которую он сейчас мог делать.              В ту ночь они больше не сказали ни слова. Они просто сидели на полу ванной. Чонгук держал его, не зная, как спасти, но всё равно держал. Чимин позволил себе быть слабым. Просто, потому что в тот момент другого выбора не было.              И, наверное, это было началом чего-то нового?              На тот момент никто из них не мог дать чёткого ответа.