Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…не по своей воле.

      За ними закрылась дверь подъезда с металлическим грохотом. И всё было позади. Он наконец позволил себе вдохнуть. Воздух резанул в лёгкие. Слишком холодный. Это был настоящий вдох, не нарисованный, не выверенный по миллилитрам. И сразу почувствовал, как его выворачивает изнутри.              Он опустил плечи, но тело всё ещё било током — адреналин не отпускал, руки дрожали мелкой дрожью, как будто они только что отпустили чужое горло, а не его.              — Всё нормально, — прошептал он сквозь хрип. И тут же почувствовал, как горло обожгло болью.              Чонгук сел на скамейку, посмотрел на Чимина. Улыбнулся.              — Кажется, мы задержались. Автобусы вообще ещё ходят?              Чимин собрал остатки сил.              — Нет, — тихо, осторожно, голос все равно сорвался на хрип. — Попросил Хосока, — пауза, которая спасала ситуацию. — Скоро будет.              Чимин прикрыл глаза. В голове всплыл прошедшие тридцать минут, как на перемотке — он среди людей, с ровной спиной, с застёгнутой до подбородка кофтой, с чужим голосом в горле.              Он помнил, как говорил чуть медленнее, чем обычно. На выдохе. Чтобы выдержать. Не закашляться. Не сорваться на всхлип.              Помнил, как удерживал взгляд, улыбался одними глазами, пил лимонад, предложенный Донгу, из трубочки, чуть приподнимая маску с подбородка и отворачиваясь в сторону. Не глотал — только делал вид.              Все были пьяны. Некоторые даже достаточно сильно. Им всем было весело. Слишком весело, чтобы что-то заметить.              Кроме Юра.              Она смотрела на него долго. Не пристально — тихо.              Словно что-то заметила.              Но не спросила.              Когда Хосок приехал, Чонгук задремывал на скамейке на его плече. Он был сейчас безмерно благодарен, что тот устал. Не надо было пытаться говорить. Не надо было ничего делать. Только ждать. Ждать, когда отсюда его заберут — когда их заберут. И он будет далеко отсюда. Он не знает, как будет что-то объяснять, не знает, как будет не позволять ему сюда приходить. К своим друзьям. Он ничего — не знает. Но страх сейчас убивал все мысли. Ему надо просто довести их до безопасности.              Минуты текли слишком медленно. Но, когда взгляд поймал знакомую фигуру, он с усилием сдержал слезы. Он быстро набрал в телефоне текст и показал, когда Хосок уже собирался бодро их поприветствовать:              Я не могу говорить. Вообще. Говори с Чонгуком. Ничего не спрашивай. Если что — я устал. Хосок. Прошу. Помоги мне.              Хосок посмотрел с беспокойством. Он ничего не понимал. Чимин зажмурился. Слеза все-таки скатилась по щеке. Он аккуратно, стараясь не разбудить Чонгука, расстегнул слегка дрожащими пальцами верх кофты. Синяк. Кольцевой кровоподтек от чьих-то чужих рук.              Хосок сжал челюсть. Кивнул. Он понимал, что надо держаться. Что-то случилось. Он не знал что. Но Чимин бы не стал защищать Чонгука — если бы это сделал он.              — Чонгук, парень, давай вставай. Надо уже домой, — улыбка. Хосок взял его под руку и начал поднимать со скамейки.              Чимин резко застегнул рывком кофту.              Зажмурился.              Он снова взял телефон:              Вези нас к себе.              Чонгук сонно пробурчал «привет» , но просыпаться нормально явно не собирался.              Хосок беззвучно, одними губами спросил: «Что?».              Пока он вел его к машине. Чимин набирал новое сообщение.              Я не могу остаться с ним один на один. Я не могу рассказать ему, что случилось.              Хосок кивнул.              Если Чимину будет так легче, то ладно.              

✗✗✗

      Они сидели во мраке квартиры. В молчании. Между ними витали смешанные чувства. Непонимание, боль и критическая усталость от того, что никак не может закончиться черная полоса в их жизни. Всё, что их окружало, похоже было не на пешеходный переход, где хорошее чередовалось с плохим, а на дорогу в лес. В тёмный ночной лес, где даже не было видно хоть какой-то тропинки.              — Мы едем к врачу, — Хосок встал с пола резко и поднял Чимина с кресла за рукав кофты.              Чимин был бледен до синевы под глазами, дышал часто, поверхностно, словно боялся сделать глубокий вдох. Горло саднило изнутри, будто по слизистой прошлись наждаком. Он едва находил в себе силы не только говорить — дышать. Голос его был охрипшим и едва различимым, когда он наконец сумел прохрипеть:              — Нет, не поеду.              — А я тебя не спрашивал? Ты себя видишь? Слышишь? Ты понимаешь, что ты можешь откинуться прямо тут?              Конечно, он понимал. Понимал это так же явно, как тогда в ванной, когда задел вену. Знал, что не обратиться в больницу — риск. Но и в психиатрической больнице оказаться не хотелось. Врачи будут задавать вопросы. Сейчас руки показывать не надо, и раны были хоть немного, но подзажившими, но это же не игра была. Это угроза жизни. Он выдохнул сипло, еле выхрипывая ещё одно «нет».              — Чонгук спит мертвым сном. А я не собираюсь тебя уговаривать, — грубо сказал Хосок, таща его за рукав в коридор и сажая на невысокую обувницу-шкаф.              Он придвинул ногой его кроссовки. Кивнул.              Чимин сидел, тяжело опустив плечи. Внутри него будто роилась стая пчел, беспокойная, злая, жалящая за шею — и изнутри, и снаружи. Глотать было больно, говорить было невыносимо. И всё вокруг было страшно. Он понимал, что опасность миновала, но в его сознании сцена всё ещё не кончилась: его горло всё ещё сжимали, в стену впечатывали, и не давали издать ни звука.              Маски больше не было — ни на лице, ни на его личности. Он сдался. Прислонил ладони к лицу. Беззвучно заплакал. Ему было всё равно, что происходит сейчас. Лечь, лечь, лечь. Пусть никто не трогает. Пусть все оставят его в покое. Только недавно появилась лёгкость на сердце, хрупкость начала давать место силе. И моральной, и физической. А тут...              Сила рассыпалась снова, словно домино под внезапным порывом ветра.              Всё старое начало возвращаться обрывками. Драки. Синяки. Раны. Тэиль. Донгу. Исо. Юра. И Юнги. Он надеялся сначала, что это — не он. Что это просто имя. Не давал себе допускать даже мысли о том, что их жизни могли снова пересечься. Пусть и через Чонгука.              А потом сарай. Чертов холодный, пронизывающий до костей, голос. Он не мог его не узнать. Тело задрожало, когда они ликовали все от победы. Ему хотелось просто стереть это из своей памяти. Этот период школьной и отвратительной жизни. Когда он был частью. Частью этого беспросветного дерьма. Даже Хосок, его самый близкий человек, не знал ничего об этом.              После того, как он стал свидетелем того инцидента на крыше. Точнее — соучастником. Жизнь покатилась по наклонной. Несмотря на то, как он скрывал, что он проводил с ними время, это отражалось на его личности слишком сильно. Демоны, которые рвались из него, вопреки светлой душе, мазали черным всё вокруг.              Разборки — стали частью его жизни. Юнги — тоже. И вся его компашка. Ровно до того момента, как Тэиль не стал ему угрожать. Первая угроза — уничтожила. Вторая — добила. Чимин слишком чётко помнил, как тот сказал, что, если он не исчезнет, то сначала он убьёт его кота, а затем его. И он тоже должен будет смотреть. Одни и те же слова. Кот давно умер. Благо не от руки Тэиля. Но факт остался фактом. Этот чёртов ублюдок никогда не был в себе. Пусть и на короткое время в прошлом ему показалось иначе. И пока Юнги к нему, к Чимину, был привязан — Тэиль боялся что-то сделать. Но, как только интерес пропал, то у него появился новый надлом в психике. Благодаря грёбаному психопату.              Обратно дороги не было. Он просто перевёлся в другую школу. В другом районе. Оставил только письмо Юра, потому что ему казалось тогда, что только она смогла бы понять. Нет, он не написал всего. Просто хотел, чтобы кто-то сказал всем, почему он не придёт больше на их место сбора около мусорной кучи с техникой.              Хосок молча смотрел, как слёзы текли по чужим щекам, падая на ткань ног крупными каплями. Наклонился. Присел. Натянул кроссовки на ноги чужие. Спокойно завязал шнурки.              — Поехали, — он поднял его, выводя из квартиры.              

✗✗✗

      Больница явно отличалась от той, где он был не так давно. Кулеры, как минимум, стояли в каждом углу. А стулья не скрипели от каждого движения. В машине он не проронил ни слова — и не только потому, что не хотел говорить, а просто горло саднило даже от простого дыхания.              Хотелось не думать. Не решать. И сейчас ему дали эту возможность: выдохнуть, пусть и не телом, но головой. Время. Хоть немного времени, когда не надо что-то строить, что-то клеить или чинить. Душа была разорвана на временные линии воспоминаний. Психика начала выполнять своё задание — это не я, это было с кем-то другим; ничего не было; никогда; это иллюзия.              В этом укутывающем от нервного срыва мираже Чимин и предпочёл остаться. Пока есть, на кого опереться.              Вызвали его не сразу, но достаточно быстро. Оформили без очереди — помощь считалась неотложной, и Хосок, похоже, оплатил всё заранее, чтобы не терять времени. Выполнение было чётким и без заминок.              Врач ничего не спросил. Видимо, до этого Хосок уже сам что-то сказал. Поэтому он выполнял то, что требовалось. Первым делом провели осмотр шеи и гортани, потом взяли кровь на анализы и сделали экспресс-диагностику. Только отпускать его не планировали. И предрекли здесь оставаться ещё минимум на часов двенадцать.              Под наблюдением. На случай развития отёка или внутреннего кровоизлияния.              Этот факт стиснул его и зажал словно между двумя стенами, из которых торчали блестящие наконечники копьев. Он боялся — Чонгук проснется один в квартире, начнет волноваться. Но деваться было некуда. Врач спокойно объяснил, что сейчас действительно может быть легче, но если отёк гортани нарастёт, то состояние может стать критическим. Как и боль.              Хосок ходил рядом, сопровождая на все обследования и процедуры. Всё внимательно слушал. Сам забирал бумаги, которые выдавали. Кивал, говорил «да, мы поняли». Давал подписывать согласия на обследования. Взглядом поддерживал, не давал провалиться в себя.       Куда очень хотелось.              Медсестра отвела его в палату. Пока ему поставили капельницу с противоотечным раствором и обезболивающим, закрепив венозный доступ на руке.              — Так. Я домой. Я скажу Чонгуку, что ты подменился сменой и пошёл на работу, — Хосок присел где-то в ногах, на койку. — Чимин. Всё будет хорошо. Мы справимся.              Чимин взял телефон и коротко написал со слабым нажимом на экран:              Не отпускай Чонгука больше к Юнги. Выполни мою просьбу.              Хосок кивнул. Горько. Он бы хотел узнать, что произошло. Чёрт побери, да почему опять Чимин страдал из-за существования этой личности, из-за которой сердце разрывалось на куски. Он был уверен: это — Юнги. Это точно Юнги сделал. Раз Чимин написал так. Сомнений не было.              — Напиши, когда тебя отпустят. Я приеду и заберу тебя. Без меня никуда не собирайся, — Хосок мягко улыбнулся, потянулся вперед и аккуратно потрепал его за волосы. — Держись ради меня, ради Чонгука. Мы тобой очень дорожим.              Когда Хосок вышел из палаты, Чимин посчитал время смены в кафе и набрал сообщение Чонгуку:              Меня попросили выйти на смену. Всё хорошо. Ближе к семи буду.              Попросит Хосока где-то с ним посидеть. Только вот, это не решение, а ещё одна проблема. Вернуться же придётся.              Опять молчать?