Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…поступок.

      Когда всё встало на свои места, похмельный мозг отозвался глухими ударами внутри черепа. Полле... Чимин. Пак Чимин. Так вот почему тот так странно себя вёл. Ходил в маске. И имя было ненастоящим. Юнги действительно казалось, что он знаком, очень знаком — но тогда ему было всё равно. Он не хотел искать ответы там, где не возникало вопросов.              Юнги выхватил телефон из чужих рук. Пролистал другие фотографии. Видел мелькающие обрывки чужой жизни, но сосредоточился только на снимках. Поверить — осознать — перестать охуевать.              — Есть фотка школьных лет? — он всё же надеялся, что ошибся. Нет, это просто такое же имя. Похожая внешность. Не Полле. Нет, такого не могло быть. Это же бред, да?              Хосок молча забрал телефон, с минуту что-то искал в глубинах памяти и архива. Потом показал. Когда Юнги потянулся взять, Хосок отстранился:              — Так смотри. Нечего тут было копаться в чужом.              Юнги всмотрелся. Сомнений больше не было. Это был он. Пухлые щёки, чёрные волосы, мягкая улыбка, сверкающие нормальностью глаза. И те самые губы.              Полле. Это — Полле. Тот, кого он когда-то использовал для своих целей, кого привязал к себе и посадил на поводок, сам того не желая, кого он вынудил стать другим — частью новоиспеченной банды. Это был тот, о ком он старался забыть, но в глубине души прекрасно помнил. Это был тот, кто исчез одним днём по непонятным причинам. Юра сказала, что он решил учиться и поступать дальше. И все постепенно стали его забывать. А Юнги делал вид, что вычеркнул из своей жизни его ещё раньше — потому что снова сошёлся с Юра. Решил показать, что Чимин стал ему безынтересен. Как и секс с ним. И пусть ему хотелось сказать себе, что всё это не важно, но внутри ворочалась неприятная, острая боль.              — Нихуя себе. Вот этого я точно не ожидал, — Юнги хмыкнул, отвернулся от телефона, скрестил руки на груди и откинулся спиной на скамейку. — Не душил я его. Он Чонгука вчера забрал, и они уехали.              — Да. Уехали. На моей машине.              — И что же? Кто его душил? Может, Чонгук это и сделал?              — Ага. Да. Своими трясущимися руками, пока спал на скамейке.              — Что ты хочешь сказать?              — Я не хочу тебе верить. Но если это не ты, то кто, блять?              И тут Юнги вдруг словно провалился в тот вечер. Игра. Бутылочка. Желание. Пять минут откровений в комнате. Они вернулись. Будто всё хорошо. Только Ёнсо — то есть Чимин — держался отстранённо, кофта была застёгнута до самого горла, хотя в комнате было жарко. И говорил он тише обычного. Тогда Юнги не придал этому значения. А теперь...              — Тэиль...              — Тэиль? — отозвался глухо Хосок.              — Это был он. Он что-то, типа, моей правой руки в банде. Только я не понимаю, зачем...

      ✗✗✗

      — Поехали, — резко встал Юнги со скамейки, будто его кто-то дернул за нитку.              — Куда?              — К Чимину. Не к Тэилю же. Он снова вывернется. Начнет строить из себя невинного. А потом нарвется на мои кулаки. И поговорить мы — не сможем.              — Нет. Мы не поедем. Даже если это не ты. Всё равно. Ему плохо. Очень плохо.              Юнги нахмурился. Он ненавидел неопределённость. Ненавидел бессилие.              — Насколько?              — Он в больнице. Под наблюдением. Голосовой покой.              — Руки же на месте! Напишет ответы!              — Юнги, почему у тебя всё так всегда просто?! Почему?! Я не могу тебя понять до конца. Ты можешь мне нормально сказать, без твоих «встал», «выебал», «ушел»?!              На секунду внутри Юнги что-то будто скрипнуло. Как старая дверь, за которой давно никто не заглядывал. Эта реплика Хосока прорезала его, заставила встрепенуться внутри, где он уже давно ничего не чувствовал — или убедил себя, что не чувствует.              Он подошёл к Хосоку, сел на корточки, положил руки на чужие колени. Тот хотел сбросить эти руки, хотел... но замер. Потому что тело всё ещё помнило. Всё ещё отзывалось на прикосновения Юнги.              Эта внезапная нежность была холодной, как весенний снег — обжигающей своей несвоевременностью.              — Хосок, — Юнги чуть прошёлся пальцами по ткани джинс, медленно, нерешительно. — Так лучше?              — Как? — он отвернул голову в сторону. Не хотел видеть знакомый взгляд.              — Вот так. Когда я просто обычный человек, который не понимает, что происходит. Когда я просто Юнги. Не глава банды, а травмированный парень, который не научился просить прощения вовремя. Так я похож на того, с кем ты мог бы говорить? Существовать в одном месте. В одном вопросе. Чтобы найти ключ... и хотя бы попытаться прийти к какому-то решению?              Хосоку было больно. Почти физически. Частички стали теперь пронзали обратно, разрывая мышцы изнутри. Он давил в себе слёзы, но одна всё-таки скользнула по щеке.              Он изо всех сил хотел убедить себя, что Юнги играет. Просто игра. Хитрость. Манипуляция.              — Я не верю тебе. Ты — не такой. Ты отвратительный, грубый, холодный, а твои проблески нормальности — это просто очередная попытка меня удержать. Хотя удерживать уже нечего.              Юнги сжался, но не отпрянул. Его голос стал чуть ниже, натянутый, как проволока на грани разрыва:              — Нет. Я такой. Ты видел меня. Частицы меня. Всё остальное — броня. Которую я надел, чтобы никто не смог снова сделать мне больно. Ни мне. Ни тем, кого я люблю.              Хосок всё-таки поднял глаза. И увидел. Там, в этих уставших глазах, было слишком много настоящего.              По щекам скатились ещё слёзы. Они падали быстро, будто торопились прочь.              — Ты лжешь, — слабо сказал он.              — Нет. Мне нет смысла. Иначе я потеряю тебя. Снова.              — Ты меня и не возвращал! — Хосок с силой сбросил его руки, встал над ним, весь дрожа от накативших чувств. — Поехали к Чимину. Разберемся. А потом — отстань от нас всех.              Юнги тоже поднялся. Они стояли близко, почти касаясь дыханиями.              — Знаешь, Хосок... — его голос был глухим, не угрожающим. — Отвечай только за себя. Не за всех. Может, тогда тебе и не придётся постоянно молчать о том, что болит именно у тебя.              — Это ты мне? — зло усмехнулся Хосок. — Наверное, ты себя имел в виду.              — Может быть, — тихо сказал Юнги. — Но сейчас — это про тебя.       

✗✗✗

             Во сне было спокойно. Только двор старшей школы, в которую он перевёлся. На клумбах цвели белые, розовые и голубые цветы. Садовник словно специально подбирал их по гамме. Сомнений в их уместности не возникало. Солнце немного пряталось за медленно плывущими пушистыми облаками. Когда лучи снова упали на лицо, Чимин немного поморщился, но улыбнулся.              Это было приятно. Блаженно. Пахло свободой, перемешанной с лёгким чувством облегчения. Теперь он далеко. Далеко ото всего, что было ему чуждо. Его внутреннему, его внешнему. Пусть от нескладывающейся картинки в памяти запястья ещё не зажили — порезы затягивались. Теперь у них было время стать шрамами прошлого, тенью настоящего и напоминанием в будущем.              Чимин глубоко вдохнул грудью воздух, пальцами нащупывая травинки. Они были слегка влажные от прошедшего вчера дождя. Запах земли ощущался из-за этого сильнее. Природа. Как же он любил природу. Если бы была возможность, он бы жил в лесу. Попивал кофе, читал книгу и смотрел в окно, где ветер раскачивал бережно ветки деревьев.              Но если бы это был обычный и лёгкий сон...              Резко и неожиданно стало темно. Чимин распахнул глаза. Почувствовал руки на шее. Ни звука — он не мог ничего сказать, только пытаться вдохнуть. Снова. Это снова происходило. Ногтями впился, разрывая кожу, в руку, которая сжалась на его горле. Кровь стекала на лицо, на губы, попадала в рот кипятком.              Страх вспыхнул мгновенно, сжав его изнутри ледяными пальцами. Он захлёбывался неотвратимостью и отчаянием, так же сильно, как захлёбывался отсутствием воздуха.              Боль была такой яркой, что в какой-то момент переплелась с воспоминаниями, сделав их неотличимыми от реальности.              «Это сон. Это просто сон!», — паника схватила сознание, болтала его из стороны в сторону. Режим выживания, режим спасения.              «Да, я уеду! Уеду! Не трогай кота! Мне не нужен Юнги. Я клянусь!», — слова из прошлого пронзали горло, обжигая.              Он открыл глаза, но мир вокруг всё ещё плыл. Часто, судорожно дыша, он почувствовал, как остро режет горло — словно миллионы игл царапали слизистую. Боль была не только физической: в эту трещину рвалась наружу вся боль моральная, униженная, перепуганная до основания.              Пришёл врач. Сказал, что к нему гости.              Он еле кивнул.              Сначала он увидел Хосока, а затем... Юнги. Юнги стоял там, где не должно было быть никого. Его присутствие само по себе было слишком громким для разбитого мира Чимина. И прежде, чем он успел бы спрятаться, его голос, спокойный, но нежеланный, достиг его ушей:              — Полле... то есть, Чимин. Я в курсе, что это ты. Можешь не прятаться, — знакомый грубый голос и тянущие на самое дно глаза.              В помещении пахло больничным хлором и чем-то тяжёлым, металлическим, как будто запах крови до сих пор стоял в воздухе. Хосок бросил на Юнги злобный взгляд. Ещё перед входом он сказал, чтобы тот был мягче. Это условие встречи. Иначе на этом всё и закончится.              — Да, Чимин, Юнги пришёл спросить кое-что. Мы пришли узнать, что случилось, — Хосок говорил тише обычного, показывая ладонями «успокойся».       Взгляд Чимина метался от одного к другому.              На мгновение в его голове вспыхнула пустота. Всё происходящее казалось неправдой, грубой насмешкой над его слабостью.              В этот момент он возненавидел Хосока. Без предупреждения? Просто и легко? Впустил он этого человека в его пространство, которое частично залатано из-за него же. Какого хера?! Почему он это сделал?       Пауза.       С другой стороны — Хосок ничего не знал.              Чимин стиснул зубы. Юнги сделал шаг вперёд, начал что-то спокойно говорить, но в его лицо прилетело то, что первое попалось под руку. Какой-то журнал. Довольно толстый. Глухой хлопок эхом отозвался в стенах палаты.              В момент замешательства Чимин рванул руку так резко, что тонкая игла выскочила из вены, оставляя за собой тонкую струйку крови — алая капля на белоснежной простыне. Движение было слепым, отчаянным — всё равно что пытаться сорвать с себя чужую кожу. Никаких слов, никакого объяснения. Только тупая, всепоглощающая потребность быть как можно дальше.              Разум Хосока загудел от адреналина: он видел перед собой только бегущую фигуру и ничего больше. Он тут же помчался за ним, не дожидаясь Юнги.