Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

Часть 1. Согласие

      Чимин понимал, что следующий шаг будет на тонкий и хрупкий лёд. Он боялся, что может перейти границу. Всё это — может оказаться неправильным, надуманным. Но он чувствовал — Хосок на пределе. Понимал, что если сейчас дать Юнги замкнуться в себе, то он так и не скажет ничего важного. А это критично. Ведь однажды Чимин уже столкнулся с тем, что признание спасало. Оно вытягивало Юнги, когда тот сам был на грани.              Чимин выдохнул. Позволил себе не думать. Отдать разум во власть действиям.              Ошибок уже и так слишком много. Надо что-то менять.              Он будто пересёк внутреннюю грань между страхом и решимостью — не ради контроля, а ради спасения.              Они зашли в квартиру. Чимин спросил, где Юнги. Хосок кивнул на ванную, но ещё не понимая, зачем нужна эта информация.              Разулись. Оказались в комнате.              Там было тускло. Настольная лампа отбрасывала жёлтый свет на пол, превращая тени в зыбкие, тревожные очертания. Воздух стоял тяжёлый — с запахом табака, пота, мужского геля для душа. Будто сама атмосфера не знала, что с ней будет через минуту.              Простынь смята. Хосок сел на кровать. Планшет валялся рядом с ним. Чимин понимал, что тот растерян. Он подошёл на расстояние вытянутой руки и посмотрел прямо в его глаза:              — Ты мне доверяешь?              Хосок кивнул:              — Да.              — Что вы делали, когда он подчинялся? — спросил Чимин.       Хосок отвернулся. На лице появился стыд, он не мог пересилить себя, чтобы ответить вслух. Молча потянулся под кровать, достал коробку и открыл её.       Внутри пахло кожей, чем-то резиновым, отдалённо химическим, и этим специфическим напряжением, которое замирает в горле перед чем-то неизбежным. Наверху — ошейник. Кожаный. Чёрный. На нём — кольцо, к которому можно было прицепить поводок.       Чимин вынул ошейник и поводок, сам зацепил. Цепь холодила пальцы. Нашёл также кляп и наручники. Кляп был странно мягкий, почти как жевательная резинка. А металл наручников блестел, как лёд.              Это реквизит. Это будет театр. Но не тот, где фальшь, а тот, где на сцену выносят человеческое нутро.              — Мы... мы не использовали это, — спешно сказал Хосок, выпрямившись и указывая на кляп и наручники. — Никогда...              Но в этот момент он вдруг заметил: Чимин менялся. Его взгляд стал другим. Тяжёлым. Темнее, чем когда-либо. И пугающе спокойным. Хосоку стало страшно. Этот Чимин был почти чужой. Почти... не он. Он будто сбросил кожу заботливого, мягкого и знакомого ему — и теперь перед ним стоял кто-то, кто знает, как держать власть, даже если она ему противна. Это не была игра. Это был акт предельной честности.              Чимин смотрел на это и не чувствовал себя сильным. Он дрожал. Он впервые в жизни хотел отступить. В животе всё сжималось, во рту пересохло, ладони вспотели. Это была его идея, но сейчас ему казалось, что он заходит слишком далеко. Что он, может быть, сам в себя закапывает — вину, жалость, страх. Он знал, что сейчас будет не про секс, а про то, что может и вытащить, и разорвать в клочья. И от этого было только сложнее.              — Ты же не собираешься... — Хосок подошёл ближе, пальцы мимолётно коснулись ткани ошейника. Он смотрел на Чимина, как на кого-то, кого не узнавал.              — Я ничего не сделаю, если ты скажешь «нет», — выдохнул тот, глядя прямо. — Но, если ты доверишься мне, я попробую сделать так, чтобы он... вспомнил. Себя. Тебя. То, кем он был до того, как снова решил вернуться к старому.              Слова звучали глухо, будто из глубины колодца. Чимин сам едва верил, что способен на это, но понимал — другого выхода может не быть.              Хосок всё ещё смотрел. Его пальцы дрожали.              — Ты правда думаешь, что это поможет? — голос сорвался. — Что он вдруг отступит? Перестанет ломать всё вокруг?              — Я не знаю. Но я могу сделать то, что однажды помогло ему, — Чимин чуть опустил голову, проводя пальцем по поводку, погружаясь в собственные ощущения. — Понимаешь, если он совсем исчезнет, если мы ничего не сделаем — это будет хуже. Он не умрёт, но будет как тень. Пустой. Я видел это. Пока есть время. Пока есть шанс. Потом его не будет, — он с трудом нашел в себе настройку, которая болталась ползунком взад-вперед, и окончательно заставил её замереть в нужном для него сейчас положении.              Хосок закрыл глаза. Сжал кулаки. Потом медленно кивнул.              — Только пообещай. Никакой боли. Никакого принуждения.              Чимин тихо ответил:              — Обещаю. Я просто попробую починить то, что он разрушает между вами. Я не причиню ему вреда, даже пальцем не коснусь. Но ты в таком состоянии не сможешь. А я смогу. Я приведу его к тебе. А ты сам решишь, что спросить или сказать. Я просто помогу ему разобраться в том, что он чувствует. В первую очередь, это — для него.       Последние слова он выговорил почти шёпотом. И больше — себе, чем Хосоку.              Хосок медленно опустился на кровать и затрясся всем телом:       — Мне страшно, — честно.              — Но ты согласен?              — Да.       

Часть 2. Тьма

      Чимин дёрнул ручку — заперто. Он вспомнил, как устроен замок, и вернулся к Хосоку:       — Карта. Дай мне пластиковую карту, — голос без эмоций.       Хосок дрожащими пальцами открыл ящик, вытащил карту, отдал.              — Если ты навредишь ему... я… не знаю, что я сделаю.              — Я постараюсь помочь. Чтобы ничего ты и не сделал.              Чимин вернулся к двери, вставил карту в щель возле замка, сдвинул засов. Щелчок. Дверь открыта.              За ней — невыносимый свет. Бил в глаза, как пощёчина. Резкий, жестокий.              Юнги сидел на полу. Наушники. Громкая музыка.              Чимин помнил, где выключатель. Зафиксировал взглядом точную позицию Юнги. Закрыл дверь. И выключил свет.              Комната погрузилась в густую темноту.              — Кто здесь?! — голос Юнги дрогнул, он стянул с себя наушники.              Молчание.              — Привет, Юнги, — твёрдо сказал Чимин.              Юнги дёрнулся:              — Какого хрена ты здесь? — испуг, замешанный с яростью.              Чимин молча подошёл. В темноте — только дыхание.              Он взял ошейник, остальное пока отложив на пол, мягко накинул его на чужую шею. Не застегнул.              — Будешь дёргаться — будет только дольше, — прошептал он. — Если «нет», то потрудись выговорить это слово. Если «да», то можешь промолчать.              Он сделал паузу. Настоящую. Молчаливое ожидание давило сильнее слов. Минуту. Может, две. Не торопил. А затем продолжил:              — Ни Хосок, ни я — не сделаем тебе больно. Но тебе нужно зеркало, Юнги. Сможешь в него смотреть?              Чимин снова ждал.              — Последний шанс сказать «нет», — Чимин чуть смягчился. Тон стал тише. Страху тут не место.              В ответ — молчаливое согласие.              — Это не для боли. Это чтобы ты не мог сбежать, — Чимин застегнул ошейник — не туго, просто как символ. Символ того, как Юнги сам себя заковал в цепи.              Дыхание Юнги стало рваным, прерывистым, будто он отвык дышать в чьём-то присутствии.              — Страшно, да? Ты ведь боишься темноты. В которой даже себя не видно. Как и Хосок сейчас. Только он в ней от того, что ты сделал, — сказал Чимин спокойно, почти без эмоций.              Юнги с силой отбросил его руки:              — Уйди отсюда нахрен! — голос был грубым, но страх не скрывался. Не за то, что происходит, а за то, как глубоко в него заглядывают. Что могут вытащить то, чего он не хочет. Или хочет?              — Только тронь меня ещё раз! — Чимин знал, как это было. Как заставить подчиниться. — Руки! Вперёд!       В пространстве только вдохи, которые становились всё тяжелее.              Чимин не спешил. Это должно исходить от самого Юнги.              — Сколько ты ещё выдержишь? До панической атаки? Ты уже не дышишь нормально, Юнги, — он скрыл в голосе надежду.              Пусть она и буквально пыталась разорвать внутренний стержень, который Чимин держал разумом. Стремилась отчаянно пробраться в интонацию, тон голоса. Чтобы заметили. Но позволить этому произойти сейчас — не просто станет ошибкой, а разрушением.              Молчание. Затем — лёгкое движение. Руки напротив будто сами, неосознанно, поднялись. Сжатые кулаки прикоснулись к груди Чимина.              Он не касался кожи — как и обещал. Просто застегнул наручники. Лишь ограничил движения, чтобы тот не убежал от самого себя.              Затем взял в руки кляп и остановился.              — Как тебя это вообще касается? — хрипло отозвался Юнги, решив заговорить.              — Меня касается всё, что связано с ним, — резко ответил Чимин — С Хосоком. С тобой. С тем, что ты прячешь за молчанием. Он тебе верил. Зачем же ты… — он не смог подавить выдох, в котором прятались печаль и безысходность.              Чимин сразу понял, что выдал что-тохрупкое и внутреннее. Но тот, к счастью, не заметил его эмоций, поэтому он поклялся держать себя ещё сильнее и крепче. Иначе ничего не выйдет.              Юнги закрыл глаза.              Ему хотелось исчезнуть. Раствориться в этой тьме, стать её частью, чтобы больше не слышать — себя, Чимина, музыку из наушников, которая играла тихо где-то внизу.              — Почему ты не сказал ему? — тихо, но строго. — Хоть раз. Хоть что-то.              Юнги сглотнул.              — Потому что я не умею.              — А ты научись, — пауза. — Научись, пока не поздно, — Чимин выдохнул. — А теперь — кляп, — он взял в руки его и остановился. — Если будет тяжело — одно касание. Одно — и я сниму его. Это не наказание, Юнги. Ты просто очень любишь перебивать невовремя. А так выслушаешь. Сейчас — только меня.              Он надел его. Услышал стон. Тугой, грубый. Боль? Наслаждение? Всё равно. Главное — чтобы сработало.              — Впитывай, — голос стал твёрдым, но не холодным. — Это не про насилие. Это... — он замолчал, подбирая слова, будто боялся ранить. — Я хочу, чтобы ты понял, каково это — довериться. Каково — быть увиденным. Услышанным. Почувствовать, что можно отдать себя в чужие руки… и не исчезнуть. Не потеряться. Не сломаться. Каждая ложь — плюс час в таком виде. Каждая правда — минус пятнадцать минут. Если почувствую, что ты врёшь, Юнги... — в интонации проскользнула стальная нота. — Сам затеял игру — сам и играй. Ты выставил его перед нами вот так. Не думал, что он почувствует? А я скажу. Он считает, что ты его использовал. Предал. А я? Как и меня тогда, да? А Чонгук? Чем он заслужил это? Он доверял тебе. Называл другом. Ты был для него безопасным. И ты всё сломал. Своими методами. Но я не позволю. Я больше никого не потеряю.              Чимин зажмурился. И был рад, что сейчас он скрыт этой тьмой. Наверняка, Юнги бы это считал за слабость. Тогда бы точно всё полетело бы к чертям. Он продолжил:              — Ты думал, что сможешь справиться один. Но ты ошибался. Это не война. Это — семья. И, если нужно, перевоспитаю тебя. Как ты сделал это со мной. Конечно, если ты не захочешь меняться сам — не изменится ничего. Но я попробую. Пока ты не выбрал окончательно, в какую сторону упасть.              Он потянул Юнги за ошейник. Тот встал. Послушно.              Тень человека, не воля. Но пока это — начало.              Чимин повёл его в комнату.              Приглушённый свет в коридоре.              Юнги сжался от него, но не сопротивлялся.              Чимин знал — он не главный. Он просто проводник. Но и этого было достаточно.

Часть 3. Раскаяние

      Чимин остановился перед комнатой, положил руку на ручку двери и еле слышно сказал:              — Я не враг, — его голос звучал спокойно, почти хрупко. Он посмотрел в глаза Юнги. Всего лишь на мгновение. — Я... хочу, чтобы ты увидел, кого ты оттолкнул. Кого ты любишь.              Дверь открылась.              Хосок вскинул глаза.              Юнги перед ним. Ошейник. Наручники. Мокрое лицо. Слюна. Кляп.              В груди — всё смешалось: прогнать Чимина; снять с него это всё; выяснить правду.              Но он доверял сейчас Чимину больше, чем самому себе.              Тот спокойно убрал кляп, будто для него это естественное действие, и приказал:              — Встань перед ним на колени.              Юнги подчинился. Чимин подошёл ближе, смотря на растерянность напротив и словами пытаясь удержать то, что осталось от желания узнать чёртову правду. Не от него, а напрямую — от Юнги.              — Задавай любой вопрос. Он ответит, — твёрдый голос перебрал мысли Хосока и сложил их обратно. Пока не по полкам. Это предстоит сделать ему самому.              Хосок колебался, будто стоял на краю пропасти. Он взглянул неуверенно на Чимина.              — Ты уверен..? Ты не заставляешь его..?              — Я дал ему выбор, — ни тени сомнения. Ни в ответе, ни в мимике.              Чимин мягко отстранился, словно передавая сцену Хосоку. Его жесты были плавны, как у того, кто долго готовился к этому моменту. Он отдал поводок. А затем сел в стороне. Спиной. Словно наблюдатель. Словно щит, если что-то пойдёт не так.              Хосок смотрел на Юнги. И чувствовал, как всё внутри выворачивается. Он уже видел его таким — уязвимым. Но сейчас... Сейчас он был… на грани распада.              Внутри кипел гнев, боль, любовь. Смесь, от которой расплавляется грудь.              А тот будто растворялся в стыде.              Юнги опустил голову.              — Нет! Не смей! Смотри на меня! На мои слёзы! Зачем?! Зачем ты это сделал?! — Хосок дрожал.              Кричал.              И не мог сдерживать больше слёз.              Юнги прошептал:              — Я... Я боялся. Что ты уйдёшь…       Это был очевидный ответ. Который и Чимин, и Хосок предполагали. Но нет. Та самая нота лжи. Внутри откликнулось, но не то, что должно было. Нельзя ведь оставить это просто так?              — Ложь. Плюс час, — спокойно произнес Чимин.              — Я не вру! — Юнги отчаянно выдохнул.              — Ты можешь обмануть Хосока. Не меня. Я знаю каждую твою интонацию, — пояснил Чимин.              — Блядь... — Юнги схватился скованными руками за ошейник, дернул. — Я ревновал. К Чонгуку. К тебе, Чимин. Им, Хосок, ты доверяешь. Когда ты с ними, меня будто — нет...              — Они мои друзья! — вскрикнул Хосок, вскакивая. — Они будут в моей жизни. Хочешь ты этого или нет. Но если ты поставишь меня перед выбором — я выберу их. Не тебя. Не того, кто выставил меня перед ними в таком виде!              Хосок натянул поводок, замахнулся, чтобы дать пощечину, Юнги зажмурил глаза.              Чимин выхватил это периферийным зрением и рывком встал:              — Нет! Не трогай его! — громко, чётко, словно останавливая операцию, кооторая могла разрушить чью-то жизнь. Он развернулся, поймав взгляд Хосока.              — Что?! — Хосок в ярости, но руку опустил, бросив ошейник. Тот звякнул, ударившись об пол. Он сделал несколько шагов резких к Чимину. — Ты защищаешь его?!              Юнги повернул голову, смотря на эту сцену. Не понимая, что происходит. Жар растекался по всему телу. Пальцы вибрировали, будто от холода, и не слушались. Он не знал, что чувствовать: стыд, облегчение или страх. Чимин не позволил Хосоку его ударить. Почему?              Чимин приблизился к уху Хосока и прошептал так, чтобы услышал только он:              — Если ты ударишь его сейчас, ты начнёшь его ломать. Ты не этого хочешь. Поверь мне.              Хосок стиснул зубы, в голове било головокружение. Но он принял это и вернулся на кровать.              — Значит, это всё — ревность? Ты же теперь понял, что это так не работает?! Я не твоя вещь!              — Я не думал, что ты вещь, — в голосе прозвучало волнение, глаза наполнились влагой. — Я просто... боялся остаться один. Опять. Почему вы все считаете меня такой мразью? Я просто заебался!              Чимин слушал внимательно. Отрицание. Гнев. Принятие. Раскаяние. Всё по сценарию, по которому они проходили много раз. Он выдохнул. Что-то не давало покоя. Было близко. Но... ещё нет.              Чёртов щелчок.              Чимин сам не мог поверить в то, что к нему пришло. Но он слишком рано для своих лет научился анализировать, распознавать человеческие чувства. Даже те, которые насильно уничтожали и не давали им выхода за пределы оболочки. В его голове складывался пазл. Слишком большой для быстрого восприятия, но имевший довольно чёткие очертания будущей картинки. Не хватало только подтверждения.              — Хосок, мне нужно задать вопрос. Он сейчас не соврёт.              Тот еле сдерживался от того, чтобы начать успокаивать Юнги. Вот, теперь, по-настоящему, он чувствовал, что тот может разрушиться.              — Д-да… — глухо, но с доверием.              Чимин подошёл, встал перед Юнги, наклонился. Попросил поднять глаза.              — Юнги. Я аннулирую сорок пять минут. Но ты должен ответить честно. Тогда всё закончится... — пауза. — Хосок будет рядом. И ты вернёшь контроль.              Кивок.              — У тебя остались ко мне чувства и есть ли у тебя чувства к Чонгуку?              В глазах Хосока встал шок. Чимин жестом показал, чтобы тот не говорил ничего и не вмешивался.              Юнги зарылся пальцами в волосы.              — Н-не могу. Чимин. Не заставляй меня, прошу.              — Можешь. Скажи. Признайся. Всё было не только из-за ревности к нам. Это всё в первую очередь было о тебе. Не о Хосоке. Как и со мной. Тэиль не был угрозой. Это ты боялся, что он тебе нравится. Да? Ты не мог это принять. Поэтому убил это в себе, пытаясь управлять всем и всеми вокруг. Тебе нужны рамки, и ты вцепляешься в них, словно это единственное, что помогает тебе функционировать.              — Ты останешься? — хрипло выдохнул Юнги. Больно от этого голоса. Больно от количества ударивших слов по его морали и обнажённой правде. — Т-ты останешься?              Чимин уловил надлом. Он попал в точку. И связь между ними восстановилась нерушимым канатом. Пусть они оба ещё не осознали этого.              Хосок чувствовал, как зубы от дрожания бились друг о друга. Что всё это значит?              — Останусь. Если Хосок позволит, — спокойно.              Юнги затуманенным взглядом посмотрел на Хосока. Чувствовал, что не может сделать даже полноценный вдох:              — Прости, Хосок, прости меня. Умоляю. Прости. Я не могу. Пусть он останется. Пожалуйста. И ты, и он. Мне больно. Я не могу. Не могу уже дышать, — голос Юнги срывался. Он впервые за всё это время звучал по-настоящему искренне, по-детски отчаянно. Не как голос главы банды, не как голос сломленного любовника, не как голос человека, которого разоблачают. А как голос потерянного мальчика, которому больно даже от того, что его попросили назвать то, что он всю жизнь прятал.              — Чимин, что… Что происходит? — Хосок с надеждой взглянул, будто тот легко сможет всё объяснить.              — Я догадываюсь, но сейчас он просит, чтобы мы оба о нём позаботились, когда всё закончится. Ты можешь отказаться.              Внутри Хосока всё переворачивалось. Он чувствовал, как одновременно хочет исчезнуть и остаться. Как часть его всё ещё злилась, а другая — тянулась к Юнги, как к тонущему. Он видел в нём боль, которую сам же не смог разглядеть раньше. И, несмотря на всё, хотел стать тем, кто поддержит, а не сломает.              — Л-ладно, — Хосок кивнул.              — Юнги, Хосок разрешил. Посмотри на меня! Сейчас же! — Чимин чуть смягчил голос для следующих слов, когда тот встретился с ним взглядом. — Юнги. Ответ. Да, нет, частично. Только это. Это не капитуляция. Это шаг вперёд. Просто перебори себя. Будет легче. Обещаю. Хосок сам решит, простить ли тебя. Или вообще говорить с тобой. А я просто хочу, чтобы ты, наконец, сказал правду. Не ему. Себе.              Чимин заметил, как дрожали его пальцы, сжал их в кулаки, чтобы не выдать себя. В голове одно: «Пожалуйста, Юнги, просто заговори...».              Юнги не выдержал взгляда Чимина, но и не отвёл глаз. Словно в них было болото, в которое он медленно, добровольно тянулся — может быть, чтобы утонуть, а может, чтобы, наконец, очиститься.              — Да! — Юнги закричал так, что казалось, что он сейчас сорвёт голос. — На обоих. Блядь, Чимин… я не знаю, как это произошло. Я думал, что просто завидую вам. Что просто бешусь, — вдох. — Я не знаю. Когда-то ты был для меня всем. Спасением. Я смотрел на тебя и думал, что, если ты меня не бросишь — я справлюсь.              Юнги тяжело дышал. Голос его срывался. Он сидел на полу, почти касаясь пальцами рук ног Хосока, цепь между наручниками была натянута. Впервые за долгое время он был — настоящим. Без поз, без фраз в стиле «мне всё равно», без защитных стен:              — Потом понял, что мучаю тебя. И прогнал. Не для себя. Для тебя. Прошло время. И я… Я думал, что ничего не чувствую к тебе. Но потом увидел тебя с Чонгуком. И что-то треснуло. И ты с ним — другой. Ты выбрал его. Я видел, как ты смотришь на него. Не так, как тогда на меня. А Чонгук — он тоже так смотрел на тебя. И Хосок с вами. Он доверяет вам больше, чем мне.              — И ты почувствовал себя одиноким? — Чимин говорил мягко, почти по-доброму. И это было страшнее угроз.              — Я стал ненавидеть себя. Потому что, когда вы все были рядом — я хотел… чтобы вы выбрали меня. Хоть кто-то. Хоть один из вас. Хотел не быть тем, кто всегда только ломает. Я запутался. Я сделал столько дерьма. Я боюсь сказать, что чувствую. Потому что боюсь, что это всё не имеет смысла.              На секунду повисла тишина. Хосок смотрел на него, ощущая себя одновременно предателем и тем, кого предали. Он хотел крикнуть, хотел прижать его к себе, хотел, чтобы Чимина здесь не было, и чтобы Юнги сказал это просто, без всего этого... театра. Но это и был Юнги. Он не умел иначе. Он ломал, чтобы быть спасённым.              — Знал бы ты, как мне херово от того, что я всё ещё тебя люблю, — Хосок зажмурился, будто пытался спрятаться от самого себя. — Я не знаю, прощу ли тебя когда-нибудь. Но если ты хочешь быть со мной — тебе придётся учиться. Каждый день. Не причинять боль. Не бежать. Не врать.              Молчание повисло в комнате, будто воздух стал гуще, и стало трудно дышать.              Юнги не выдержал. Заплакал. Беззвучно, с содроганием в теле. Грудь ходила ходуном, плечи дрожали — будто выдохнул всё то, что носил в себе столько времени, и внутри не осталось ни сил, ни сопротивления.              Чимин тут же снял ошейник и наручники. В пальцах била нервная дрожь, но движения были бережными, как будто он освобождал не просто тело — а человека из долгого плена.              Он взял за руку Хосока.              — Ты ещё мне доверяешь?              — А у меня есть выбор? — Хосок горько улыбнулся, опуская взгляд. В его голосе не было упрёка — только усталость и старая боль, слипшаяся на дне.              — Помни. Выбор есть всегда, — Чимин улыбнулся. Тихо. Искренне. И от этого улыбка будто подсветила комнату, где всё так долго было серым. — Хочешь его обнять? Ему это сейчас нужно.              Хосок кивнул, слез с кровати и обнял.              Движение было неловким, как будто руки давно забыли, как это делается, но в нём было всё: горечь, вина, любовь, и желание хоть на секунду не быть одному.              Дальше он потянул его на постель. Рыдания были громкими. Истощёнными. Не сдерживаемыми. Настоящими.              Чимин тихо спросил:              — Я могу тоже его обнять?              — Да. Давай.              Чимин лёг рядом. Обнял со спины. Сквозь ткань футболки ощущалась дрожь. Он не прижимался — просто был рядом, ровно настолько, насколько было можно.              Все это было неправильно. Но, почему-то, казалось, что для них — всё на своих местах.              Трое сломанных сердец, бьющихся рядом, в тишине, которая впервые за долгое время не пугала, а успокаивала.