Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…от проблем и собственных чувств.

      Прошлое утро              Он не проснулся — он всплыл.              Изнутри — ломота. В теле. В голосе. В голове.              Руки дрожали, но не от страха. От осознания.              Он вспомнил.       Слова, которые резали.       Как он сказал Хосоку вслух: «Ты меня передал».              Он хотел бы, чтобы это была истерика. Чтобы можно было сказать: это нервы, это не всерьёз.       Но это было всерьёз. Каждое слово. Каждое молчание после.        А потом — Юнги. Близко. Ближе, чем надо. Губы почти касаются. Взгляд — быстрый на него, а затем через него. В сторону Хосока. Он вспомнил, как тот вскочил. Как резко выдернул его из чужих рук. Как толкнул Юнги — не злобно, а будто защищая.       А я не пошевелился.       Не потому что хотел.       Потому что всё внутри умерло на пару часов.       А теперь я жив. И мне — плохо.        Он вспоминает, как Юнги смотрел после провокации на Хосока. Как будто его прикосновение — это нажим на курок. Проверка.       Ты правда думаешь, что тебя просто передали?       Или тебе просто хочется в это верить?        Нет, Юнги. Ты просто хотел знать, что не один. Что чувства Хосока — не только к тебе. Что Чонгук — не единственный, кто меня держит.       Юнги весь из «а вдруг».       А вдруг ты выберешь не меня.       А вдруг тебе лучше с ним.       А вдруг я кого-то люблю, кроме… А я — да, я любил Хосока. Мягко. Нежно. Без претензии на ответ. Я помог ему, а он — мне. И потом я — встретил Чонгука. С ним всё было по-другому. Там — хоть и боль, но честность и оголённые нервы. Чонгук не просил у меня любви. Просто в ней был ответ для нас обоих.       Внутри что-то дрогнуло, и на секунду всплыло нечто другое в мыслях — старое, с Юнги, — но он тут же это оттолкнул. Не сейчас. Не туда. Не о нём.       Чимин открыл глаза. Напротив Чонгук. Спит.       Я не знаю.       Я всё ещё здесь.       Я чувствую Чонгука. Я выбираю его.       Но это не значит, что внутри нет других следов.       Я не должен быть стерильным. Я просто хочу быть честным.        Но — можно ли любить одного, если внутри так много чужих отпечатков?       Он снова уснул, прижимая Чонгука к себе и прикрывая их одеялом.              Выдохнул.              Тихо.              Словно снова начал дышать.              Во второй раз Чимин проснулся резко, как будто кто-то выдернул его из сна. В голове — шум. В груди — пустота. Всё снова появилось сразу: слова, прикосновения, взгляды. Как Юнги смотрел на него. Как Хосок вышептал «заткнись». Как он сам всё разрушил. Своей сессией. Своей истерикой после. Юнги просто помог это всё довести до точки невозврата. Тень чужого взгляда всё ещё держалась, но он вернул внимание к тому, казалось сейчас выходом.              Он буквально вскочил с кровати и повернулся к Чонгуку.              — Ты… — он глотнул воздух. — Ты всё ещё… любишь меня?              Чонгук услышал, медленно поднял веки, посмотрел на него, приподнявшись на локтях, сонный, но внимательный.              — Люблю.              Чимин кивнул. Быстро. Будто уже и не ждал другого.              — Тогда... поехали со мной. Я... Я скажу маме, что хочу поступить в другой город. Или вообще — заграницу. Она всё равно думает, что я... Ну, что я ещё могу захотеть учиться. У неё есть деньги на это, и она обрадуется. Мы… мы сможем уехать. Я продам квартиру. Всё уладим. Без скандалов. Просто — исчезнем.              Он говорил быстро, почти вбивая слова в воздух, будто боялся, что тишина вернёт его к реальности.              — Новая жизнь. Никто нас не найдёт. Мы просто начнём сначала. Только ты и я.              Чонгук сел на кровати, одеяло сползло с плеч, и он почти почувствовал, как дрожит воздух между ними.              — Чимин, — сказал он. — Подожди.              — Что ждать? — Чимин помотал головой. — Всё понятно. Тут... тут всё болит. Тут нечего лечить, — он посмотрел куда-то в сторону. — Надо просто уйти. Надо просто…              — Ты убегаешь, — перебил Чонгук, мягко, без осуждения. — Не от них. От себя.              Он встал, подошёл ближе. Осторожно. Будто перед ним белка, которая от любого шороха незамедлительно вскарабкается на дерево.              — Это не план. Это — паника. Ты не хочешь спасаться. Ты хочешь исчезнуть. Только делаешь вид, что предлагаешь нам будущее.              Чимин сглотнул. Веки дёрнулись.              — Я просто... Я устал. Я не хочу чувствовать. Не хочу думать. Я хочу, чтобы было хоть немного легко.              — Тогда скажи, что тебе страшно, — попросил Чонгук. — Просто скажи. Без плана, без вранья.              Пальцы дрожали, выдавая то, что голос ещё пытался скрыть.              — Мне страшно, — сказал он. Тихо. — Я... не понимаю, кто я. Что я чувствую. Всё спуталось. И я не знаю, где моя жизнь, и было ли у меня что-то по-настоящему. Я всё испортил. И хочу исчезнуть, чтобы больше не портить.              Чонгук взял его за руку. Медленно.              — Ты не испортил. Ты просто не справился. И это не одно и то же.              Он смотрел прямо. Внутрь. Продолжая:              — Я не отпущу тебя в это. Пока ты не будешь уверен, что выбираешь — а не прячешься. Я с тобой. В любом городе. В любой стране. Но только если мы идём, а не бежим.       Чонгук мягко сжал пальцы Чимина — не крепко, но так, чтобы тот почувствовал: он здесь.              — Пойдём домой, — сказал он спокойно. — Мне работать надо, а тебе... прийти в себя. А дальше — разберёмся. Когда оба сможем.              Чимин медленно выдохнул. Голова гудела. Но он всё-таки задал вопрос:              — Хосок ведь рассказал?              — Да, — честно сказал Чонгук. — Всё. Или почти всё. Я не давил. Просто слушал. И... я всё равно люблю тебя. И буду любить. Несмотря ни на что.              Чимин вздрогнул. Будто не ожидал — или не верил. Слишком много всего наслоилось, слишком. И всё равно, где-то в глубине его взгляда шевельнулось что-то уязвимое, сжалось и отпустило. Он не улыбнулся. Но плечи чуть опустились — как у того, кто вдруг понял: можно перестать драться. Но это было лишь на секунду.              — Не всё, — едва слышно. — Но... я не могу сейчас. Не знаю, как.              — Я подожду, — ответил Чонгук. — Сколько нужно.              Он достал телефон из кармана, не отпуская Чимина, и быстро набрал сообщение: Мы уходим. Всё нормально.              Сообщение ушло, как точка — не в конце, а просто для передышки.              И они вышли. Тихо. Не как беглецы. Как те, кто решились остаться.              Хотя бы друг с другом. Пока могут.

✗✗✗

             Настоящее время              В комнате стояла приглушённая утренняя темнота. Гирлянда не горела, как и мир внутри. Он будто потух. Сердце билось тихо, так, словно боялось, что его могут услышать. Стены не хранили покой, а лишь держали на плаву, позволяя дышать без паники, пряча тело, но не мысли.              Так тянулся уже целый час. За ним — второй. Казалось, что минуты проходили за десять. Но сон не пришел несмотря на то, что часы на телефоне показывали шесть ноль-ноль. Хосок держал его в руке, смотря на те самые сообщения, которые писал не он. Отвел взгляд в сторону, затем палец выбрал слова, что вчера ударили в голову сильнее кулаков. Они стали ранами, которые были хуже, чем любые физические повреждения.              Удалить.              Ок.              Хотелось бы сделать вид, что ничего не было. Но эта горечь не давала покоя. Хосок медленно сел на кровати, отложил смартфон и машинально коснулся груди, где висел на серебряной цепочке металлический кулон в виде ската с маленькой рыбкой на спине.              Всё выполнено точно так же, как и в тату Юнги.              И это значило для Юнги…              «Я всего лишь рыба».              Он зажал в руке кулон — холодный, но быстро согревающийся от тепла пальцев. Словно таял, словно убирал с себя эти защитные ледяные механизмы и превращался во что-то до боли живое и хрупкое.       Этот подарок был не просто вещью. А частичкой души. Возможно, это Юнги и подтолкнуло на ту мерзость.              Хосок выдохнул, встал, натянул домашние штаны и носки. Медленно подошёл к двери. Когда оказался в коридоре, то сразу же заметил, что второй пары обуви на коврике нет. Юнги ушёл? Внутри неприятно кольнуло. Нет, он знал, что лучше расстояние, чем напряженное сосуществование. В этом моменте им надо было пространство, чтобы принять. И, возможно, отпустить? Чтобы не разрушать дальше друг друга.              Пустота. Она неприятно коснулась голой груди. Он сделал несколько шагов вперед и оказался на кухне. Матрас заправлен неаккуратно, будто в спешке. Кружка на столе. Подойдя, Хосок почувствовал запах крепкого и терпкого кофе — без намёка на каплю молока. Пальцы коснулись керамики, чтобы проверить. Она ещё была тёплой.              Значит ушёл не так давно? Почему же я не услышал?              Тяжёлый, но облегченный выдох. Не надо держать себя в руках. Не надо притворяться. Беспокойство медленно начало подбираться к сознанию, минуя с трудом всё, что давило на плечи невыносимым грузом.              Хосок буквально упал на матрас, повернулся на бок. Голова устроилась на подушке, рука перебирала мягкие ворсинки пледа. Взгляд — в никуда. Привычный запах Юнги заполнял лёгкие. Мышцы сжались. Тело содрогнулось. Он вцепился пальцами в плед и сжал его в кулаке.              Всхлип. Один. Единственный.              Слёзы текли бесшумно. Горячили кожу. Но он их не стирал, не видел в этом смысла. Потому что знал: прекратить это будет невозможно.              Я, ведь, правда, поверил, что ты хотел сделать мне приятно.              Я, ведь, правда, поверил, что ты хотел быть нежным и чутким.              Я, ведь, правда, поверил тебе, Юнги.              Вчера всё было иначе. Сначала — его объятия, которыми он пытался согреть Юнги, когда тот не сдержал слёз. Потом — резкая провокация с Чимином, больнее удара выбившая почву из-под ног. А после — хаос, где они остались вместе, но уже потерянные, не зная, как говорить и как дышать рядом. Хаос, в котором он тонул, не оставлял выбора: оставаться одному было страшно, он цеплялся за близость, словно за воздух. Но утро обнажило другое: сила чувств осталась, но рядом с ней возникла тяжесть — слишком плотная, чтобы выдерживать её каждую секунду. И что, может быть, сейчас важнее не близость, а пауза.              И это чувство было не спрятать. Какие бы слова ни прозвучали потом, что бы ни пыталось перекрыть тот момент неискренности, всё равно разъедало изнутри. И Хосок хотел, чтобы отболело. Прошло. Поэтому он так стремился остаться в своём одиночестве без триггеров. Привязанность никуда не исчезла, но вместе с ней жила горечь — та самая, что делает дыхание тяжёлым и взгляд невольно холодным. Он любил Юнги слишком сильно, чтобы назвать это ненавистью, но простить пока не мог — обида была плотной, как заноза, и каждый вдох напоминал о ней. Можно любить и ненавидеть одновременно. Или, может, это вовсе не ненависть, а разочарование — тише, но не менее мучительное.              Он понимал: простить Юнги можно, но не сразу. Для этого нужно время — чтобы стихла боль, чтобы воспоминание перестало обжигать, а заноза наконец вышла сама.              Тишина заполнила пространство только спустя полчаса. Он перевернулся на спину. Взгляд зацепился за трещину на потолке. От неё ползли ещё две, а потом от каждой из них — ещё по две. Словно молния разверзлась в самой квартире и норовила обрушиться грозой, чтобы сотрясти эмоции.              Беспокойство всё-таки добралось до горла и рухнуло крепким узлом в грудь. Хосок приподнялся, вынул телефон из кармана. Прикрыл глаза. Глубокий вдох, медленный выдох. Чат так и не был закрыт, поэтому он просто нашёл нужный диалог в мессенджере и тут же написал:              Hoseok       Юнги, ты где?              Пару минут тишины.              Yoongi       Пошёл в кафе. Хотел нормального кофе и вилкой поесть, а не ложкой.              Хосок издал смешок, бросил взгляд в сторону раковины. Догадался: все вилки снова грязные.              Hoseok       Может ты переедешь в комнату Намджуна? Он сказал, что дня три его ещё точно не будет.              Yoongi       Вдруг там всё в твоих плакатах. Твой фан-клуб меня сгубит.              Улыбка коснулась губ и не хотела уходить.              Hoseok       Сам решай. Но… мне нужно тебе кое-что сказать.              Ответ долго не приходил. Хосок проводил пальцем по экрану, чтобы тот не погас. Один раз. Второй. Третий.              Yoongi       Да?              Ответил.              Hoseok       Спасибо тебе за подарок. Прости, что не нашёл его сразу. И за еду тоже спасибо. Но мне нужно время, Юнги. Без романтики, без отношений. Одному.              Точка. Встала как приговор. Он зажмурился. Нет. Это не конец. Это просто не может быть концом.              Он продолжил:       Останься. Просто давай соблюдать расстояние. Мы же можем быть пока… друзьями?              Стрелочка отправки. Хосок сглотнул. Коснулся её и заблокировал резко телефон, снова откинувшись на подушку. Вибрация о новом сообщении пришла сразу же, но он боялся посмотреть. Боялся прочесть. Боялся, что несмотря на то, что Юнги давал понять, что для него он — важен, тот откажется.              Ещё одно короткое оповещение.              И лишь, когда он нашёл в себе силы прочитать, увидел короткое «Окей», а за ним «Договорились».

✗✗✗

      Юнги вернулся вечером. Разулся, снял куртку и сразу прошёл в свой угол на кухне. Он бросил блокнот со своими заметками на стол. Они выглядели как хаос: куски текста, не связанные друг с другом, строчки, начинавшиеся с середины мысли, рифмы, выписанные столбиком. Но в этом беспорядке была энергия — словно он не писал, а отрабатывал удары, фиксируя каждое слово, которое могло однажды стать песней.              Он тут же заметил, что на столе было что-то прикрыто в кастрюле. Сомнений не было — это оставили для него. Сняв крышку, он обнаружил рамён. К сожалению, тот был холодным.              Взяв кастрюлю, он тут же отнёс её на плиту, включив подогрев и лампу на вытяжке. Где-то с пару секунд он думал, смотря куда-то вглубь света, погружаясь в свои мысли. Но этого времени хватило, чтобы взять телефон и написать короткое «Спасибо».              Юнги знал, что тот может уже отдыхать и не ответить. Однако — нет.              Hoseok       Пожалуйста. Приятного аппетита.       Пока рамён нагревался, он стоял, прислушиваясь к ровному шипению плиты. Запах стал гуще, тёплый пар окутал лицо. Лишь тогда он снял кастрюлю и налил себе порцию.              Первую ложку Юнги проглотил так быстро, будто боялся потерять этот вкус: яркий, острый, живой. Бульон щекотал горло, язык пылал, и от удовольствия выступили слёзы на глазах. Рамён был таким, каким должен быть — простым, горячим и невозможным вкусным.              Доев, он взял грязную посуду, чтобы поставить её в раковину, и заметил, что все вилки были вымыты и сложены на полотенце для сушки.              …тяжело, — обрывок мысли пронесся быстро, повторяясь полным предложением. — Будет тяжело.              Когда он разделался с кастрюлей и лёг на матрас, вдохнул запах. Не поверил, взял плед, поднёс к носу и втянул им воздух. Сомнений не осталось. Он не будет жить в комнате бывшего парня Хосока. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.