Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…морем.

      — По карте посмотри, вдруг тут круглосуточный есть, — сказал Чимин, по-прежнему сияя и улыбаясь, удерживая волну непринуждённости и лёгкости. — Я в туалет.              Чонгук кивнул, уткнувшись в телефон и ища приложение. Он пытался сосредоточиться на мысли, что всё должно быть так, как должно быть. Может и не по плану. Может совсем по другому пути. Но они идут. И он будет рядом, даже если тот ступает на него, игнорируя свои чувства.              Однако Чимин направился совсем не туда, куда обозначил направление ранее.              Он открыл дверь в комнату Намджуна без стука. Тот сидел на кровати, обнимая обеими руками подушку, утыкаясь в неё носом. Наушники в ушах, резкий электронный ритм. Музыка гремела так громко, что Чимин слышал даже с порога. Он спокойно подошёл и одним движением выдернул провод.              — Ты совсем охренел?! — рявкнул Намджун, дёрнувшись.              Чимин, качнувшись на месте, но не моргнув, смотрел на него. Пьяная улыбка на лице не несла ни озорства, ни тепла — в ней была отстранённость, почти безумие. Та самая, которая заставляет людей замирать, потому что не знаешь: это шутка или угроза. Маска. Но за которой не оставалось фильтров.              — Почему ты всё ещё здесь? Прошло два года, — слова прозвучали грубо, и даже он сам не был уверен — говорит ли это его злость или его слабость.              — Тебя это не касается, — ответ вылетел быстро.              Чимин медленно опустился на пол. Прямо перед ним. Поднял взгляд, чтобы глаза — прямо в глаза. Зрачки были влажными, блестели — не только от алкоголя. Он смотрел будто через размытое стекло, но при этом слишком пристально. Словно видел больше, чем собирался сказать вслух.              — Намджун. Ты сам его бросил. Хватит уже. Отпусти того, кто явно в тебе больше не нуждается. Ни как в партнёре, ни как в друге. Говорю пока могу, пока не протрезвел.              Намджун молчал. Смотрел сверху вниз, челюсти стиснуты. Потом коротко фыркнул и выхватил у Чимина наушники из руки — резким, обиженным движением.              — Я не думаю, что ты плохой человек, — добавил Чимин, медленно и с усилием поднимаясь. — Но результат от твоих ночёвок в этой квартире близится к минусовому.              Он отвернулся и направился небольшими шагами к выходу, думая, стоит ли эта игра свеч и захотят ли его слова воспринимать сейчас всерьёз.              Намджун хмыкнул.              — Я услышал тебя, — тихо сказал он. — А теперь съебись.              Чимин замер в дверях.              — Надеюсь, что услышал. Его сердце не железное. Ни у кого не железное. Даже у тебя.              Он прикрыл дверь осторожно — боялся, что лишний звук выдаст, где он был. На секунду задержался в коридоре, вдыхая прохладу, проскользнувшую через всё тело и отдавшуюся на кончиках пальцев, и только потом двинулся дальше.              Комната Хосока была приоткрыта. Он заглянул.              В ней — знакомая спина. Юнги стоял у кровати, натягивал футболку так заторможенно, будто та весила две тонны. И в этот момент Чимин подскочил к нему, обнял резко, всем телом, будто давно копил это движение.              — Наконец-то. Наконец-то я могу тебя обнять! — сказал он. Голос звучал слишком радостно — радостно до натянутости, как у того, кто прячется от себя в счастье или в чужих руках от собственной пустоты.              Юнги глубоко втянул носом воздух. От Чимина не пахло — от него несло алкоголем, как от костра с бензином.              Он разжал его руки. Повернулся. Взял за запястье.              — Чимин. Ты точно в порядке? — мягко, но серьёзно. — Не надо делать вид, что всё нормально, если это не так. Я знаю этот театр. Слишком хорошо. Я сам в нём жил. И потому слышу фальшь громче всех, — он смотрел прямо в глаза. — Они не спросят, а я спрошу: ты точно хочешь, чтобы мы поехали все вместе? Или ты просто потерял знак «стоп»?              Чимин нахмурился. Щёки надул, брови сошлись, выглядел он почти по-детски, но в этом детстве пряталась злость.              — Чимин, — повторил Юнги. — Не ломай комедию. Просто ответь.              Молчание тянулось. Потом вдох. Словно пузырь лопнул — и остался только он, Чимин, без игры.              — Да, хочу. Со всеми вами, — голос стал ниже, тише. — Больше не выдергивай меня из этого состояния, ладно? Мне это не нравится.              Юнги кивнул.              — Хорошо. Понял тебя.               Он уже хотел выйти, но спросил, не поворачиваясь:              — А у вас будет что-то типа пары футболок? — он оттянул сетку пальцами. — А то из-за этой хрени уже всё чешется.              — Найду.              Чимин снова улыбнулся. Быстро. И уже через секунду умчался на кухню.              Хосок бросил в рюкзак воду, шоколад и какие-то печенья. Убрал её в багажник. Юнги вышел самым последним из всех, молча, но в руках держал четыре пледа. Хотелось прямо сейчас упасть на тротуар и зарыться в них с головой. Лишь бы не функционировать. Отрицать, что он тоже хотел поехать — не мог. Но физиология брала своё, желая довести цикл сна до самого конца. Хоть какого-то приемлемого.              Чимин уже сидел на заднем сидении, широко раскинув руки, будто кресло обнимало его, а не он его. Он подвинулся, хлопнул по сиденью рядом:              — Юнги, садись сюда! Я тебя грею! Я — отопление!              — Ты — катастрофа, — пробормотал Юнги, но сел.              Чонгук устроился спереди. Посмотрел в зеркало. Поймал взгляд Чимина — тот смотрел прямо на него, и в этом взгляде было больше, чем улыбка: будто он проверял — «ты всё ещё рядом?». Чонгук кивнул. Значит, всё по-настоящему.              Хосок сел за руль. Завёл двигатель. Машина загудела, словно зевнула перед утренней дорогой.              — Все пристегнулись? — строго спросил он. Тон у него был почти родительский, как будто он вёз не друзей, а детей в мини-поход.              — Юнги, — сказал Чимин, дёргая его за рукав. — Пристегнись. А то если умрём, я буду один красивый в гробу.              — Тебе бы со стендапом выступать, — вздохнул Юнги и щёлкнул ремнём.              Хосок включил радио. Какой-то новый хит группы «BTS». Он убрал громкость, чтобы не мешала. Но и смогла снять с него сонливость.              BTS – Dynamite              Дорога лежала через мост, в котором город ещё дремал. Фонари гасли один за другим, словно отпускали их в день. Впереди — только побережье, кофе из высоких кружек, возможно — разговоры, которые было бы легче не вести. Но они всё равно произойдут. Потому что они наконец едут.              Машина ехала, как будто сама знала дорогу — ровно, без рывков, сквозь утреннюю тишину, где каждый прятался от правды: Чимин — в усталости, Юнги — в музыке, Чонгук — в ожидании, Хосок — в ответственности за всех сразу.              Чимин спал, поджав ноги, уткнувшись лбом в стекло. Стекло запотело от его дыхания, и только редкие кочки заставляли волосы дрожать, будто он и во сне не переставал быть живым. Он заснул сразу, как только устроился — слишком резко, слишком глубоко.              Юнги рядом, но и не рядом, а в своей скорлупе — плед, капюшон, наушники, рассеянный взгляд. Он слушал что-то тяжёлое, с глухим ритмом — возможно, чтобы не слышать себя. Но глаза выдавали. Они всё время искали, задерживались на затылке Чимина, скользили дальше к уснувшему недавно Чонгуку, а потом утыкались в сиденье перед ним, словно застывали.              В какой-то момент Чимин вздрогнул во сне, рука дёрнулась, словно он оттолкнул что-то невидимое. Юнги тут же накинул на него плед — небрежно, как будто случайно. Сделал вид, что не хотел. Но сердце его стукнуло слишком сильно, чтобы это было просто движение рук.              Хосок всё это видел в зеркале. Ни разу не обернулся, но каждое отражение ловил точно: дыхание, напряжение и взгляд... Он узнал его. Юнги провожал. Не физически — мысленно. Будто прощался, не зная, будет ли «ещё раз». И Хосока это пугало не меньше, чем самого Юнги: они оба знали цену молчанию и знали, что Чимин может уйти, не оглядываясь.              Он не сказал ни слова. Только в какой-то момент протянул руку вбок, нащупал пальцы Юнги и вложил туда телефон.              Юнги бросил короткий взгляд. На экране в заметке ровная строчка с мигающим текстовым курсором:              Всё будет хорошо.              Юнги хмыкнул. Почти незаметно. Но всё равно — это был ответ. Он вернул обратно телефон. И Хосок знал: он услышал.              За окном уже маячило море. Сначала соль, потом ветер. И Чимин, проснувшись, сказал:              — Мы уже близко?              Голос хриплый, будто он не спал, а много плакал.              Юнги убрал один наушник.              — Уже совсем рядом.              Чимин, едва машина остановилась, выскочил первым. Даже не обернулся. Сбросил кроссовки на ходу, один полетел в траву, второй — к ступенькам домика. Ноги коснулись песка — и он побежал, не разбирая, остались ли следы, слышат ли его. Море было рядом. Оно звало. Он встал прямо в воду, холодную, кусачую, обжигающую до костей — и прикрыл глаза. Ветер легко толкал его в грудь, как старый друг, а солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в блёклый розовый и золото. Он коснулся груди, там, где сердце. Легко. И прошептал про себя:              — Помоги мне расставить всё на свои места. Хотя бы в этот раз.              Юнги отошёл от автомобиля и замер на пороге домика. Его ноги будто приросли к дереву крыльца, руки вцепились в пледы. Всё гремело вокруг: Хосок и Чонгук слаженно вытаскивали сумки из багажника, бросали какие-то короткие фразы, проходили мимо тихими, но твёрдыми шагами, открывая и закрывая входную дверь. Но он этого не слышал. Он смотрел на спину Чимина и не мог пошевелиться. Видел только этого сумасшедшего, босого, упрямого парня — такого же, как раньше.              Чимин говорил о море ещё тогда, когда был с ним в бетонных стенах гниющего здания, когда руки были в синяках, а губы — в разбитых улыбках. Море было для него мечтой. Юнги не соглашался ехать не потому, что не хотел, а потому что море пугало его. Слишком большое. Слишком свободное. Словно способно забрать всё, что у него есть, и оставить с пустыми руками. И сейчас он боялся, что оно может забрать не меньше, чем его уже сожжённое почти до дотла пристанище.              Позади хлопнул багажник. Хосок заблокировал машину и направился в дом, неся на плече последний пакет. Рядом Чонгук с рюкзаком. Они смеялись по-дружески, облегчённо. Между ними не было тяжести. Если говорить о простом — о еде, о вещах, о том, куда поставить кружку, — то настоящие вопросы можно на время и заглушить.              Чимин же всё ещё стоял в воде.              Чонгук вошёл в дом и прикрыл дверь. А Хосок приостановился, положил руку на плечо Юнги и некрепко сжал. Тот немного, но заметно расслабился. Висок упёрся в деревянную колонну. Однако взгляд остался там. Впереди. На той фигуре, которая словно почти не двигалась.              Дом был небольшой, двухэтажный, с облупленной белой краской и солёными пятнами на стенах. Внутри пахло старым деревом, морем и чем-то чистым. Как будто время здесь всегда шло медленнее.              Чонгук, сгрузив на плечо рюкзак, вытер пот со лба и сел на кресло у стены.              Хосок, поставив пакет на стол, пришёл в неизолированную гостиную и сел напротив. Посмотрел на его правую руку. Она чуть дрожала.              — Всё хорошо? — спросил тихо.              Чонгук усмехнулся, покачав головой.              — Временное явление. Не переживай.              Хосок смотрел чуть дольше, чем стоило. Он видел: дело не только в руке. В каждом движении Чонгука была усталость, он что-то удерживал в себе. Это было слишком заметно, потому что он не побежал за Чимином, не встал с ним рядом у воды. На него давил невидимый груз, который он не мог так запросто сбросить, как кофту в жаркую погоду.              Поэтому он помолчал, а потом, будто между делом, но с нажимом, спросил:              — Ты не знаешь, почему он решил поехать? И именно сейчас?              Чонгук повернулся к нему, поднял брови.              — Ты, наверное, хотел спросить, знаю ли я о том, что ты влюблён в него, а он, кажется, в тебя?              Хосок напрягся. Плечи стали жёсткими, губы сжались в тонкую линию.              — Он рассказал?              Чонгук кивнул.              — Да. Сказал, что не хочет меня терять. И, если для меня это слишком, то он готов просто любить меня. Без всяких «но» и «если».              Хосок задержал дыхание, опустил глаза, будто боялся, что взгляд выдаст слишком много. Его сердце колотилось так громко, что он был уверен — Чонгук слышит. Он не привык, что его чувства так легко выставляют наружу, но в этих словах Чонгука не было осуждения. И от этого становилось только тяжелее.              — А ты?              Чонгук пытался поймать взгляд напротив, но тот от него ускользнул. И мягко, но очень серьёзно проговорил:              — А я сказал, что в любом случае, я люблю его. И что приму любое его решение. Но сказал ещё кое-что...              Хосок поднял голову. В его глазах было напряжение.              — Что же?

✗✗✗

      BTS – Fake love              Через минут десять Чонгук вышел на улицу. Воздух был свежий, морской, приятный и успокаивающий. В груди стало холоднее и яснее. Юнги всё ещё стоял у крыльца, глядя на пляж. Его силуэт был почти неподвижен.              Чимин всё ещё был в воде, как вкопанный.              Чонгук остановился рядом. Не спрашивал ничего. Молчал. И просто смотрел вместе с ним. Ему казалось, что любое слово разрушит хрупкий баланс: Чимин — в воде, Юнги — на крыльце, он — посередине. И каждый держался только потому, что другой рядом.              Юнги вздрогнул от его присутствия — будто не ожидал, что кто-то подойдёт. Он выглядел собранным, но пальцы едва заметно подрагивали, когда он поправил капюшон.              — Ты в порядке? — спокойно спросил Чонгук.              Юнги пожал плечами. Его голос был тихим, но в нём сквозило что-то, от чего кольнуло в груди:              — Он снова стал собой. И это страшно.              — Почему?              — Потому что, когда он такой — его невозможно удержать. А когда это проходит... уже поздно. Тогда его удержать невозможно вообще.              Они оба продолжали смотреть на Чимина. На маленькую спину посреди серого, хрустящего прибоя. Он стоял, будто разговаривал с морем — и это молчаливое общение пугало обоих, потому что в нём не было ни одного из них.              Тишина была вязкой, почти давящей. Но именно в ней родилось то, что Чонгук всё это время носил внутри. Юнги чуть повернулся в его сторону, собираясь что-то сказать. Но Чонгук заговорил первым. Ровным голосом, но с таким нажимом, будто каждое слово — кирпич.              — Юнги, мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Это очень важно.              Юнги нахмурился, не поняв сразу. Но через секунду коротко кивнул.              — Пошли.              Чонгук шёл первым, шаги быстрые, решительные, будто боялся, что иначе передумает. Юнги шёл за ним — ровно, сдержанно, но настороженность чувствовалась в каждом его движении. Когда он задел плечом дверной косяк, пальцы дрогнули, словно тело выдало то, что лицо тщательно скрывало.              На кухне стоял Хосок. Он нарезал хлеб, раскладывал овощи и молчал. В его движениях чувствовалась усталость и какая-то сосредоточенность — будто он пытался удержать всех на плаву простыми бытовыми жестами. Знал — накроет всех, надо хотя бы поесть.              Чимин всё ещё был на пляже. Солнце рассветало, рассыпаясь по воде жидким золотом.              Юнги поставил ногу на первую ступень и бросил взгляд назад. На Хосока.              — Ты же не против? — спросил нарочито громко. Он хотел быть услышанным.              Хосок хмыкнул, даже не оборачиваясь:              — Ну, вы главное потолок на меня не свалите, и не делайте того, чтобы Чимин мне тут стулья ломал. А то я на это свой бюджет не рассчитывал.              Юнги усмехнулся. Почти тепло. Почти по-настоящему.              А потом шагнул за Чонгуком на второй этаж.