Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…кадр (ракурс) и игра на эмоциях.

      Они снова стали жить нормально. Почти нормально. Всё утихло. Заголовки про поимку сына известного бизнесмена — главы банды «Санджа» — сменились новостями о смерти популярного актёра. Общество, насытившись чужой болью, переключилось на новую, «блестящую» трагедию. Когда СМИ замолчали, давая каждый день неожиданные инфоповоды для обсуждения, они выдохнули. Не просто углекислый газ — тяжёлый, вязкий страх, которым они дышали последние месяцы. Он уходил медленно, через кашель, через бессонные ночи, через осторожные взгляды в окна и вздрагивания от неожиданных звонков в дверь.              Юнги не смирился с тем, что устроил Чимин. Но принял: это было лучшим решением. И пусть оно ещё где-то отзывалось эхом обмана, на самом деле, у него в подсознании таились уже совсем другие черти, которые незаметно и медленно проникали в сознание временной, но значительной потерей чего-то, на чём строилась его личность. Они царапали изнутри цепкими когтями. Однако он, привыкший игнорировать свои переживания, по инерции продолжал жить.       Хосок же тянулся к Чимину неторопливо, с осторожностью человека, который носит в себе память о цене открытости. Когда они, наконец, рассказали обо всём Чонгуку и Юнги, разговор оказался не таким сложным, как ожидалось. Скорее — тихим согласием с тем, что обратного пути нет. Каждый понял: либо они разбегаются по своим парам, пытаясь сохранить границы, либо рискнут — и останутся в этой странной, поделенной на всех близостью, где чувства переплелись так, что отделить одно от другого было невозможно.              До Чонгука постепенно дошло, что Хосок и Юнги действительно рады ему, даже если их отношения и были далеки от романтических. В их тепле не было притяжения или влечения. Лишь признание, что он стал своим. Этого было достаточно, чтобы не ощущать себя лишним, но слишком мало, чтобы считать себя по-настоящему необходимым звеном в их квартете. И чем спокойнее было рядом с ними, тем сильнее росло странное желание — быть замеченным, доказать, что тоже способен вызвать отклик. Хоть какой-то.              С Чимином, да, было тепло и безопасно. Его присутствие расслабляло, как мерное дыхание перед сном, но внутри всё равно напоминала о себе трещина, почти зажившая благодаря их отношениям. Но когда её задевала боль… Он не терялся, но чего-то не хватало. То ли силы, то ли глубины, или же того самого огня, что заставляет сердце работать быстрее. Чаще всего казалось, что дело в нём самом. Просто — не дотягивает. Редко, но ловил себя на мыслях, что Чимину хорошо со всеми, кроме него; что тот умеет быть нужным каждому, но не ему одному. От этого в груди поднималась паника, как лёгкий шорох под рёбрами — не связанная с одиночеством, а сопряжённая с ощущением, что его можно заменить. И если для Юнги и Хосока Чимин был частью целого, то для Чонгука — всем.              Несмотря на внутренние размышления, солнце стало светить ярче, а тучи перестали сгущаться над ними. Они искали общее. То самое общее, что у каждого формировалось на месте ушедшего. В итоге, Хосок отказался от аренды своей квартиры. Они съехались. Не по наитию, не сгоряча. А потому, что страх остаться врозь стал сильнее страха ошибиться. Решили: надо попробовать. Начать хотя бы. А дальше… как пойдёт. Всё обрело очертания, но ещё дрожало, как отражение на воде. Внутри оставалось пространство, где покой соседствовал с неуверенностью.       Как жить дальше они пока не понимали, но были уверены, что будут жить вместе.              И пусть каждый шаг был в сторону неизвестности, но главное — рука об руку.              Юнги продавал свои треки. Это делал теперь без привычного цинизма — будто распускал узлы, которые сам когда-то намертво завязал. В каждой строке оставалась тень того, через что он прошёл и проходит до сих пор.              Хосок начал выступать. На сцене он становился другим — собранным, уверенным, но за этой уверенностью скрывалась усталость от жизни, где приходилось быть сильным даже в радости. Он продолжал писать и читать рэп, но это оставалось личным. В строках было слишком много правды — неприкрытой, обжигающей. Рэп требовал полной отдачи, обнажения, которые он ещё не мог себе позволить. Он хотел остаться целым, поэтому выбрал танец — движения стали его способом говорить, не объясняя, делиться, не теряя себя; скрывать чувства за ритмом, прятать смысл в пластике. Несмотря на то, что с самого начала он не хотел быть узнаваемым, он нашёл баланс в себе, чтобы позволить своему таланту выйти наружу так, как безопасно — через тело, через шаг, через дыхание.              Чимин хоть и изредка — тоже оказывался на сцене. Нет. Он не искал внимания. Ему не нужно было ничего громкого: рядом уже были те, кто слушал. Возвращение в привычную рутину являлось его якорем, его воздухом, который никто не мог отобрать. И, к счастью, не собирался.              Чонгук же стал петь. И, может быть, впервые — не для кого-то.              Не для того, чтобы получить одобрение, не для того, чтобы доказать владение академическими навыками. Просто. Для себя. Его голос дрожал, но эта дрожь была честной. Они сблизились с Юнги на этой почве. Стали записывать песни вместе. Не выпускали. Нет. Считали, что ещё рано для такого шага. И страх был вовсе не из-за ожидания критики, а из-за безмолвия, в котором придётся услышать себя до конца. Но, всё же, они знали: однажды — выпустят. Когда смогут сочинять не из страданий, а из покоя.

✗✗✗

      Хосок был на выступлении. Точнее — после.              Чимин — на пределе раздражения. Забыл об этом из-за нагрузки. Опоздал на целых двадцать три минуты. А обещал снять на видео. На работе был шквал клиентов, не желающих уходить. Все говорили с ним как с автоматом, не видя, что он давно выжат и злится на весь мир. Он поклялся себе, что сменит работу. Правило «работаем до последнего клиента» — сущий кошмар.              В клубе — много людей, кричащих на сцену, где рэповал кто-то от души. Танцевального номера Хосока и в помине не было.              На Чимине: чёрная кожанка, белая рубашка с витиеватым чёрным принтом; и такого же цвета, словно проросшие в кожу, джоггеры. Массивные кроссовки также не выделялись из его тёмного образа. Он потёр глаза. Лучи прожекторов били по глазам после тьмы вечера и мягкого закатного света. Хосок тут же его заметил и подошёл.              — Хоши, прости. Долбаная работа, — Чимин мгновенно извинился, а Хосок легко чмокнул его в губы.              — Не извиняйся. Ты же не виноват.              — Да. Это точно. И что теперь? — громкий выдох.              Ноги добежали, а эмоции из-за спешки ещё не успели прийти в норму.              — Пойдём потанцуем! — его схватили мягко за запястье, но давали пространство для решения, не утягивая за собой, лишь ожидая, лишь предлагая.              Чимин не стал сопротивляться — выплеснуть напряжение можно было и таким способом, поэтому кивнул и потянулся за Хосоком, когда тот пошёл ближе к центру зала. Выступающий покинул сцену, огни на ней погасли, и ожидаемо для всех в уши врезались басы, отдаваясь в груди бешеным ритмом.              Они танцевали часа два. Вымотанные. Уставшие. Счастливые. Глаза горели. Коктейли подогревали пыл. Им безумно хотелось вжаться друг в друга. Где угодно, только не на танцполе — слишком много людей вокруг. Движения становились смелее. Их дыхания смешались, пульс звучал в унисон. И та связь, которую они так долго игнорировали, искрила электричеством под кожей, мерцая отблесками на радужках.              Ввалившись в туалет, несмотря на среднюю степень опьянения, пришло понимание, что идея отвратительная.              — Бля, и как тут порно снимают? — зажмурился Хосок, будто пытаясь развидеть всю обстановку.              — На то оно и порно, — Чимин издал смешок.              — Бля, но я не могу… — Хосок засмеялся.              Однако его смех оборвался, когда Чимин положил руку ему на плечо. Воздух в один миг стал тяжелее. Химия — плотной, почти зримой. В Чимине щёлкнул тумблер — от лёгкости к жадности, от флирта к власти. Пальцы сжали чужое возбуждение. Ему нравилось играть с эмоциями, которые он вызывал. С дрожью. С дыханием. С покорностью. Контролировать то, что сам далеко не всегда умел в себе. Понимал, что это непростительно. Особенно здесь. Но лицо Хосока, вспыхнувшее напряжением, и тело, содрогнувшееся в ответ, — были слишком откровенным признанием, сорвавшимся с чужих губ почти стоном, перешедшим в хрип.              — Чимин, — грубо.              Хосок навалился на него, вжал его в стену кабинки, наклонился к уху.              — Я клянусь, Чимин. Не доводи до греха.              — А, вроде... — он провёл ладонью сзади по волосам Хосока, спускаясь к горлу, наткнулся на цепь, потянул на себя за неё, выдыхая прямо в губы. — Мы уже грешим. Нет?              — Блядь, — Хосок подался вперёд, почти вдавив его рёбра в дерево кабинки.              Вцепился в губы. Упёрся языком в упрямый, как и сам Чимин, язык. Схватил за талию. Пальцы надавили на поясницу, прижимая его к себе.              Горело всё. Не только они. Мысли. Эмоции. Чувства. Всё вспыхивало и не угасало. В голове стоял туман. И сейчас было плевать, где они и что делают — лишь бы тонуть в этом моменте, рассыпаясь в ненасытности друг к другу.              Хосок отстранился. Взял за подбородок. Посмотрел в глаза-омуты. В усмешку, победно растёкшуюся по покусанным губам.              Добился.              Чимин добился.              И был горд. Как лебедь, расправивший крылья и взлетевший в свободное небо. В этой победе было не только желание — там пряталась тень прожитого. Он всегда добивался. Потому что не мог позволить себе быть тем, кого выбирают — лишь тем, кто берёт сам.              — Почему только Юнги? — шёпот.              — Юнги? — Чимин тонул. В пьянящем головокружении и в жаре, захлёстывающем организм.              — Почему только ему ты даёшь себя? Почему не я? Или Чонгук?              Чимин пожал плечами. Он не умел объяснять то, что сам не до конца понимал.              Хосок провёл пальцами по мягкой, но горячей на ощупь щеке, коснулся ими нежно губ. Чимин закрыл глаза, а кожа отозвалась мурашками. Его ладони нашли рубашку напротив, двигаясь размеренно, вдоль пуговиц, он непроизвольно сжал влажную ткань, будто ища опору.              — Я бы хотел. Хотел понять, каково это — быть с тобой, когда ты... такой, — тон Хосока был ласковым и обволакивающим.              Что-то в Чимине хрустнуло.              Он знал, что Хосок — открыт для всего. В отличие от него самого.              Но то, что ему предлагали… слишком прямо, слишком близко к той грани, где терялись привычные границы, где тело и чувства брали верх, а разум оставался лишь наблюдателем.              Его переключило. Он понял, что поддался. И потому — рука скользнула к затылку Хосока, сжала пряди, жестом заставив его склониться ближе, легко и резко он потянул за цепь, впиваясь в поцелуй. Настойчивый. Без слов. Только звуки.              Провёл по зубам, коснулся нёба.              Он не отпускал. Не давал отстраниться. Властвовал. Его сила не подлежала сомнению. Как бы он ни выглядел. Что бы ни говорил. Никто не должен был думать иначе. Так он защищался — волей, доминированием, страстью. Каждое его интимное движение было не просьбой, а утверждением: «я есть». Иначе его бы просто не было.              Когда воздух иссяк, и Чимин отстранился, между ними протянулась тонкая паутинка слюны. Он приблизился, провёл языком по коже напротив, собрал остатки.              — Я добьюсь твоего «да», — Хосок улыбнулся. — А теперь сам разбирайся.              — Что?! — Чимин опешил, схватил его за руку, когда тот уже разворачивался — рубашка соскользнула с плеч, он накинул её на талию и остался в одной майке.              — Я же сказал. Добьюсь твоего «да».              — Ты охренел!?              Дверь кабинки захлопнулась. Этот звук глухо осел в шуме клубной музыки. Чимин застыл, не знал, что делать дальше. Ладони всё ещё горели от прикосновений. Сердце било в виски не от давления, а от адреналина. Его трясло не от стыда, а от остаточного жара. В нём ещё звенело это столкновение — слишком резкое, слишком близкое к краю. Он провёл пальцами по губам, чувствуя привкус Хосока, и хмыкнул: снова выжил, снова остался тем, кто сохраняет самообладание. Но внутри что-то сдвинулось, как линия фронта, прошедшая насквозь через грудь, рассекая его на «до» и «после».

✗✗✗

             Чимин ходил угрюмым. Он не показывал, что его что-то беспокоит, но раздражение скользило даже в самых ласковых словах. Это не ускользнуло от Юнги. До Чонгука дошло вторым. А Хосок и так знал причину.              Его желание получить «да» и порыв доказать, что может, творили своё дело. В Чимине обострился внутренний конфликт между потребностью в контроле и уязвимостью. То, что он скрывал даже от себя, проявлялось в резких движениях и холодном взгляде.              Когда напряжение достигло пика и угрюмость переросла в злобу, Юнги уже побаивался что-то сказать. Чимин стал не просто оголённым проводом, а будто бы вокруг него плескалась вода, и всех могло шарахнуть током, если подойти хотя бы на миллиметр ближе.              Он такое, конечно, видел. И даже думал, что знает подход к этой версии. Но стоило ему попытаться заговорить — тот послал его нахуй и ушёл в ванную. Спонтанный акт самозащиты вызвал недоумение, а в воздухе повисло электричество. Долбануло так, что от сквозняка захлопнулась форточка.              Они заранее договорились посмотреть все вместе фильм вечером. Но Чимин застрял в ванной. Слышно было воду. И маты. На которые они, втроём, сидевшие на диване, старались не реагировать. Только Чонгук, спустя минут десять, не выдержал.              — Извините, конечно, но у меня триггер на его исчезновение в ванной.              Хосок с Юнги переглянулись. И оба всё поняли.              Встали.              Но он остановил их жестом:              — Не надо. Я сам.              Чонгук быстро вышел из комнаты и подошёл к двери. Постучал. Тишина. Сердце гудело от страха, смешанного с беспокойством.              — Чимин, — громко позвал он.              Нет ответа.              «Может, музыку слушает? Не слышит?»              Он подёргал ручку, хотя знал — закрыта. Постучал сильнее. Потом ещё. Внезапно стало физически больно. Правая рука чуть ослабла, а пальцы начало покалывать.              Спустя долгих восемь секунд, наконец, дверь открылась. Чимин вышел мокрый, но в чистой одежде. Капли воды стекали с его волос, словно мелкие осколки сдержанного гнева, которые он не успел заглушить.              — Ты чего? — Чимин спросил, всё ещё не улавливая сути происходящего.              А в глазах Чонгука — слёзы. Облегчение растаяло в остатках испуга, перерождаясь в другую эмоцию.              — Эй, ты чего? — повторил Чимин, взял его за руку, завёл в ванную и прикрыл осторожно дверь.              — Я испугался. Ты давно себя так не вёл. С того самого момента... ну, ты знаешь...              — Эй. Эй, нет. Всё нормально, смотри, — он поднял рукава худи, показывая, что на руках только старые шрамы. Этот момент мог бы стать якорем…              Но Чонгук уже плакал.              — Прости. Прости, что напугал. Просто... — он попытался оправдать своё поведение.              — Просто что? Почему ты так себя ведёшь? Из-за Юнги? Тебе его не хватает?!              — Чонгук... Да ты чего? Это не так! — голос стал на октаву выше в желании защитить что-то более важное, чем он смог бы показать сейчас.              — Я тебе не верю!              Он не стал ничего объяснять. Просто ушёл, хлопнув дверью.              А Чимин остался стоять на месте, не до конца понимая, что только что произошло. В груди кольнуло чем-то похожим на отголосок вины, непрошеный и неловкий. Он не хотел задеть, не хотел выворачивать душу Чонгука наизнанку. Просто ошибся на развилке, непреднамеренно игнорируя направления. Ведомый эмоциями — свернул не туда. Казалось, надо только чуть-чуть подождать — и всё вернётся в привычное русло, но вместо этого всё продолжало расползаться.              Злость пришла ещё раньше, чем причина. Ещё тогда, когда с ним затеяли игру. Когда он сам поддался, не осознавая этого. Когда позволил себе негласно участвовать в этом всём. Теперь он не мог её покинуть. А просто двигался на чувстве, что что-то идёт не так, как должно.              Мир будто сместился на полшага в бок.       Он провёл ладонью по лицу — кожа на щеках горела, как после спора, которого и не было.       

✗✗✗

      Юнги посмотрел на Хосока. Тот выглядел потерянным, но слишком спокойным. В комнате стоял полумрак. Только свет от телевизора освещал пространство. И…              — Так. Я не понял. Я, конечно, не мастер эмпатии, но ты что-то знаешь?              — Не задавай вопросов, Юнги, на которые сам знаешь ответы.              — Хосок, какого хрена с ним?              — Никакого. Это наше личное. И тебя это не касается.              — А ничего, что это всех нас касается? Чонгук переживает.              — Ничего. Переживёт, — Хосок откинулся на диван, хмыкнул, покачал головой. Жест был нарочито ленивым, но пальцы выдали — они подрагивали. Он пытался спрятать волнение, выдать его за безразличие.              Он не собирался сдаваться. В нём уже заклинило твёрдое намерение довести всё до конца — не из злости, а потому что иначе пришлось бы признать, что он ошибся.              — Хосок, во что ты играешь?              — В грязные игры. У тебя научился.              Юнги резко выдохнул. Слова резанули, но он не ответил — только сжал губы, будто удерживая что-то в себе. Между ними повис воздух, густой от недосказанного. И тут в комнату вернулся Чонгук. Глаза покрасневшие, но слёз уже не было.              Просто… проверил. Убедился, что с Чимином всё в порядке.              Юнги сразу поднял взгляд:              — Эй, Чонгук. Всё нормально?              — Лучше не бывает. Пусть дальше страдает своей хернёй. Я устал. Скажите ему, чтобы спал с вами. Я хочу один. Видимо, кино отменяется. Сорри.              Он ушёл. И комната на миг показалась пустой, как после выстрела.              Юнги повернулся к Хосоку:              — Тебе Чонгука не жалко?              — Юнги, я не виноват, что Чимин выбрал именно такой путь реакции.              — Ты о чём, блядь?              — Всё ещё не твоё дело, — Хосок встал, заметил электронку Чимина, оставленную на подлокотнике дивана. Поднял. Закурил.              И вышел на улицу. Ход продуманный, почти спокойный.              Он понимал, что делает это специально — и всё равно делал.              Чтобы Чимин начал нервничать и пошёл искать её.              А тогда Юнги смог бы сказать, у кого она.

✗✗✗

      Чимин долго не выходил из ванной. Вода уже стекала с волос на кафель, шум в голове затих, но он просто сидел на краю ванны, смотрел в пол и стирал мокрыми пальцами капли с лица.              Он чувствовал — сорвался.              Не туда, не на того.              И слишком сильно.              Он встал. Медленно. Словно всё тело налилось свинцом. Вышел. Прошёл по коридору и заглянул в гостиную. Там — никого. Только след от головы на подушке, да недопитая чашка чего-то, что они собирались пить под фильм.              И тут его резануло:              Нет электронки.              Он обернулся, прошёл по комнате — нет. Ни на столе, ни у подушки, ни на кухне. Карманы — пусты. Он даже вернулся в ванную, проверил у раковины.              Нет.              Ощущение, что у него выдернули единственный предохранитель, который держал остатки самообладания.              — Блять, — выдохнул он, потирая виски. Слово было коротким, резким, почти как стук по собственному черепу.              Он уже собрался было выйти, чтобы купить новую, когда увидел Юнги — тот стоял у окна, и, как назло, не прятался. Наоборот — будто ждал. Лучи вечернего солнца пробивались сквозь занавески, отражались на его лице, делая того одновременно светлым и холодным.              — Где они?              — Кто?              — Чонгук и Хосок.              Юнги пожал плечами, но уголки губ дрогнули.              — Чонгук в спальне. А Хосок на улице. Кажется, у него твоя электронка.              Чимин уставился на него. Злость, тревога бурлили в организме. Предвкушение того, что уже не сможет остановить происходящее зудело в горле.              — Он что, совсем ёбнулся?              — Думаю, он на полпути, — Юнги вздохнул. — А ты?              — А я? — он почти рассмеялся, но в голосе больше было усталости. — Я заебался.              Он пошёл к двери, но Юнги его остановил:              — Чимин. Не иди туда, если хочешь просто закурить. Сначала подумай, что ты хочешь сказать.              — Мне нечего сказать. Я хочу...              Он не договорил.              Потому что в этот момент снаружи раздался кашель и голос Хосока:              — Если вы собираетесь обсуждать меня, то хоть делайте это громче. А то я тут замерзаю, куря твою, между прочим, электронку, Чимин.              Чимин выдохнул. Резко. И вышел. Прилив раздражения затмил все разумные мысли.              Дверь захлопнулась.              Юнги остался один.              Опять.              Его накрыло новым осознанием. Чем больше он понимал чувства других, чем больше пытался разобраться в своих, тем яснее ощущал: как мало можно влиять на течение событий, когда эмоциональные порывы задают ритм и ведут за собой.

✗✗✗

      Чимин вышел злой. Ветер с улицы врезался в лицо, пытаясь остудить его пыл. Но горела каждая клетка. Он пнул какой-то камень с силой — тот прилетел точно по ноге Хосока.              — Отдай, это моё!              — Больше не твоё, — прозвучал смех. Это было вызовом. Хосок демонстративно выпустил изо рта облако пара, затем поднял руку вверх. Чимин, конечно, допрыгнет… но он не кенгуру. А Хосок — не дерево.              — Ты охренел?!              — Охренел. И? Что на это скажешь?              — Я скажу, что ты совсем с ума сошёл! — Чимин шагнул к нему, напряжение и недовольство проскользнули в интонацию. — Хватит!              — Я хочу понять, где заканчиваются границы, Чимин, — выдохнул Хосок так тихо, что Чимин скорее почувствовал эту фразу, чем полностью услышал.              У него задрожали плечи, в глазах сверкнуло. Он знал: третий этаж, Юнги не пропустит ни звука нормального тона. Не позволено сейчас выговорить всё, что рвётся наружу. И Хосоку это нравилось — контроль, тёплый и липкий, как жгут — он схватил его и не отпускал.              Чимин не был загнанным — ещё нет. Но мысль, что тот не отступит даже если пойти на таран, ползло по коже, как боль.              — Тебе это нравится? — Чимин сжал кулаки. Не сдержался.              — А что, если да?              Хосок показушно затянулся и направил дым в его сторону.              — Мне не нравится, — Чимин выдохнул сквозь зубы, загоняя ногти в кожу, стараясь не отмахнуться от пара, который выпустили прямо в него.       — Но тебе нравится, когда я рядом, — Хосок наклонился ближе, голос стал низким, вкрадчивым, — таким, чтобы он звучал только между ними. — Правда, Чимин? — секундная пауза. — Ты — такой вкусный. Как и твой ароматизатор в электронке. Арбузная жвачка? Сладкая. Хочется вжаться зубами и не отпускать.              Чимин готов был поклясться, что в это мгновение влепит смачную пощечину. Но нет. Но нет — он не даст Хосоку пробить броню. Не сейчас. Рука сама сорвалась места, схватила за чужое запястье. Пальцы выдрали электронку, как отражение импульса. Он втянул в себя дым. Смотрел прямо, жёстко в глаза напротив.              — Ты чертовски переоцениваешь свою смелость. Так что, не смей, — выдохнул он дым носом. Речь отдавала резонансом раздражения и холода.              — Посмею. Очень посмею, — ответ прозвучал в лицо. А потом — громче. — Кстати, Чонгук сказал, что хочет спать один. Так что… Ищи, где. Мы с Юнги всегда тебя ждём, — он ухмыльнулся. Хитро. Провоцировал, чтобы проверить его предел.              Юнги стоял у окна, не отрывая взгляда от улицы. Хосок нарочно говорил громче. Нарочно смеялся так, верно думая, что всё держит руль. Только вот... машина летит на скорости сама.              Он наблюдал, как Чимин вытянулся, будто сталь внутри него становилась прочнее. И понял с неожиданной ясностью — тот выдержит. Не сломается.              А вот Хосок... Хосок слишком увлёкся. Переоценил своё влияние. И это может обернуться против него — он ещё не видел как далеко может зайти Чимин, если его довести.              Перегнёт.              Не успеет отступить, когда Чимин взорвётся.              Юнги тяжело выдохнул. Вмешаться было нельзя, стало бы только хуже. Но и стоять в стороне — слишком сложно. На миг подумалось, может, раньше было лучше. Меньше чувств — меньше ясности, меньше осознания того, что всегда было перед глазами. И, да, он не до конца улавливал правила игры, которая была достаточно заметной, но видел, что это не просто конфликт, а перетасовка карт с мухлёвкой.              — Прекрати, — прошептал сам себе, будто в надежде, что тот услышит. — Пока не поздно.

✗✗✗

      Не прошло и недели, как Хосок буквально ворвался с Чимином в квартиру. Входная дверь ударилась о комод с грохотом. Чимин, не разуваясь, рванул сначала в гостиную — пусто. Потом к спальне. И просто затрясся. Сердце билось так, что казалось, каждый удар слышен в ушах.              Юнги стоял прямо перед ним. Прикрывал за собой дверь в комнату. Никаких лишних движений — только взгляд, спокойный до абсурда, будто он знал, что именно это спокойствие добьёт сильнее любого оправдания.              Чимин сейчас не просто ударит Юнги — он его четвертует. Он ощущал прилив адреналина, переплетённого с раздражением и страхом за последствия. За последствия, которые могут быть роковыми, но не для него.              — Ты… ты… Только не говори. Нет!              Хосок не успел среагировать — Чимин повалил Юнги на пол. Схватил за ворот, потянул на себя. Ткань заскрипела под пальцами. Ярость. Гнев. Боль. Отчаяние. Он не думал — он был этими чувствами, в чистом, необработанном виде.              — Как ты... Как ты посмел?! Каждый шаг — мы должны это обсуждать! Должны! Ты же знаешь, что для него это... — он встряхнул его.              Хосок застыл с поднятой рукой — намерение остановить замерло вместе с ним. Юнги поднял взгляд куда-то вверх, через плечо Чимина — и тот, поймав изменение в воздухе, повернул голову в сторону, чтобы посмотреть. Никто из них даже не услышал, как щёлкнула ручка, и слегка заскрипели петли.              Чонгук в порядке. Стоял. Только в ошейнике. Даже без цепи. На лице — не вина, а растерянность. Как у ребёнка, который случайно разбил вазу и не понял, почему все кричат. Что делают тут Чимин и Хосок? Оба ведь должны быть на работе.              Чимин вскочил. Но прижал Юнги ногой. Несильно, просто чтобы тот не встал. На автомате. Не потому, что хотел придавить, а потому что не мог иначе остановить внутренний хаос. Если ослабит давление — всё опять рухнет.              — Ты охуел? Скажи, ты просто охуел, или тебе надо было, чтоб охуели все? — он смотрел на Чонгука. Шок звенел в голове и вибрировал в организме расстроенной гитарой.              — Чимин, я… — тот не знал, что ответить. Он вообще не думал, что его увидят в таком виде. Удивление и стыд смешались.              — Что он сделал?! — крик Чимина почти оглушил их всех. В этом крике звучало не обвинение, а страх. Спрятанный под слоем гнева, чтобы никто не заметил, как сильно пульсирует там, где он молчал, но не замалчивал.              Хосок смотрел на Юнги, прижатого к полу. Будто Чимин забыл, что здесь есть кто-то ещё, кроме него и Чонгука. У него дрожали пальцы — не из-за, натянутых как струны, нервов, а от бессилия. Он хотел бы вмешаться, но в мыслях звучало: «ещё чуть-чуть, пусть выговорятся».              Юнги же непринуждённо сложил руки за головой, как будто под ним не пол был, а шезлонг, а затем… улыбнулся. Не издевательски — скорее устало. Как человек, который понял, что в этой сцене его роль прописана заранее.              «Юнги цел. Но что вообще происходит?», — подумал Хосок. Ему казалось, что все трое сошли с рельсов — каждый в своём направлении.              — Ничего он не сделал! Я просто хотел попробовать! — пожал плечами Чонгук. Он пытался смягчить накал страстей, объяснить намерения без конфликта. Но прозвучало это детски, почти беспомощно, как признание в проступке, которого никто не собирался прощать.              Чимин протянул руку вперёд, повернул к себе ошейник застёжкой, рывком расстегнул и с силой отбросил в сторону. Кожа шлёпнула о паркет, а металлические заклёпки звякнули в конце, будто точка в предложении, которое он больше не хотел читать.              — Чонгук, блять, нет. Нет. И нет.              — Почему? С ним ты другой. Может, я бы тоже мог… Может, тогда ты перестал бы вести себя так, будто вот-вот подорвёшь дом! Меня достала твоя грубость! Если тебе нужно куда-то это девать — я лучше сам дам тебе это!              Эти слова были не про власть, не про игру, а про отчаянную попытку быть нужным. Чонгук не понимал, что за этим стоит боль, а не желание искреннее узнать про это больше или заменить кого-то. Осознания, что за каждым «я сам» скрывалась старая травма, не было.              — Чонгук, прости, но ты ёбнулся?              Хосок всё ещё смотрел на Юнги. Немного с беспокойством — Чимин давил на его грудь сильнее, чем надо.              Несознательно. Он просто забыл, где его нога.              Юнги скривился и одними губами сказал Хосоку:              — Не переживай. Ща вспомнит.              — Блять, — Чимин, наконец, отдёрнул ногу. Вздохнул, осознал. — С тобой ничего не было? — он вернул взгляд к Чонгуку. Теперь в голосе звучало не бешенство, а страх — тот самый, который приходит после, когда сердце уже сделало своё.              — Нет. Ничего, — тихо ответил Чонгук.              — Юнги, сука!              Чимин сжал кулаки и посмотрел на него.              Тот присел. Стряхнул грязь с футболки. И пожал плечами, говоря так спокойно, словно ничего не произошло:              — Если бы я написал по-другому, ты бы не успел.              И это выбесило Чимина окончательно:              — Действительно. «Иди спасай сабмиссива Чонгука» выглядело просто идеально, да?              — Ну ты ж прилетел за… — Юнги глянул на часы. — Шесть минут. Ты на самолёте?              — То есть ничего не было? — он не отводил взгляда от виновника всей этой ситуации.              — Нет, — Чонгук подтвердил. С каждой фразой он будто терял высоту, уходя внутрь себя.              — Господи. Дай мне сил… — Чимин снова вернул своё внимание к Чонгуку. — Не смей этой хуйней заниматься!              — Я сам решу! — тот развернулся и пошёл твёрдым шагом в комнату. Чимин за ним.              Ругань притихла за захлопнувшейся дверью.              — Ну и зачем? — Хосок подал руку, поднял Юнги. Прикосновение к нему было как проверка реальности — тепло, значит живой.              — А ты зачем?              Вопрос остался без ответа.              

✗✗✗

      Тем же вечером, который уже почти сменился ночью, пошёл дождь. Первые капли стучали где-то вдалеке, как если бы кто-то кидал мелочь по подоконникам. А потом небо лопнуло, будто его порвало — и потекло. Шум наполнял всё пространство, звуки были живыми, казалось, сама природа решила войти в дом без спроса. Капли били по стёклам, а запах мокрого асфальта проникал в квартиру, наполняя её особой свежестью.              Юнги стоял у окна в гостиной, не замечая, что в комнату уже льёт. Просто смотрел. Не шевелился. Ему нужно было время побыть с собой. Взгляд был сосредоточен, но он не замечал самого главного. Вода текла по подоконнику, касалась его пальцев, но он её не чувствовал.              Чонгук влетел в комнату:              — Окна! — заорал он.              И всё началось.              Хосок с грохотом выбежал из ванной, поскользнулся на коврике, поймал себя за дверной косяк и со смехом помчался в гостиную:              — Кто оставил все окна открытыми, вы что, птиц ждали?! — он смеялся громко, искренне, как это было обычно. Посреди хаоса, глупая шутка была спасением — звуком жизни в доме, где до сих пор витали напряжение и нерешённые внутренние и внешние конфликты.              Чимин в это время уже закрыл форточку на кухне, по голосам понял, что происходит. Схватил полотенце, за секунду оказался в гостиной и кинул его на подоконник. Но оно соскользнуло и с каким-то жалким шлёп упал на пол.              — Чёрт! — закричал он. — Оно тонет! Это полотенце, а не спасательный круг! — в тоне звучали наигранное раздражение и комичная отчаянность. Смех был защитой — способом не показать, как внутри всё сжимается от усталости. Ирония служила барьером от чувства, что жизнь снова куда-то течёт без контроля, как и этот дождь.              Чонгук с рывком хлопнул раму второго окна, про которое, почему-то все забыли, так резко, что та отозвалась хрустом.              — Надеюсь, я не оторвал окно. Хотя, если оторвал — оно, может, заслужило, — пауза. — У меня ощущение, что вы Юнги спасаете, а не дом, — он улыбнулся, смотря на сцену, где Чимин стоял рядом с нереагирующим на них Юнги у первого окна, где под ногами плыло полотенце, а Хосок ржал рядом с ними так, что задыхался.              Юнги же смотрел куда-то вверх, и просто ловил капли на ладонь:              — У нас тут потоп, — сказал он спокойно.              — Да неужели? А я думал, это ты плачешь с размахом, — выдохнул Чимин и ткнул его пальцем в плечо.              Юнги наконец обернулся. Лицо у него было мокрое.              Не от слёз.              — Мне казалось, ты уже умеешь отличать.              — Иногда путаюсь, когда ты притворяешься мебелью.              Смех прокатился по дому — измождённый, но живой. Смешно было всем. Даже Юнги улыбнулся, не с сарказмом, не через силу, просто... устало, по-человечески. И этот странный дождь, будто по заказу, всё залил, как бы говоря:              — Ну, и что теперь?