Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…крик.

      Хосок ушёл утром на работу. Дверь закрылась мягко, как вздох. Чонгук привычно сел за ноутбук. Экран светился ровным голубым. Тишина тянулась по пространству дома как тонкая и хрупкая жила. Она звенела в воздухе, отражаясь от стен. Не предвестник бури, но и до покоя было далеко.              Юнги вышел из спальни растрёпанный, повернул в гостиную, в которой были открыты шторы, чтобы встретить свет. Мерным шагом он подошёл к окну. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась подушка. Мягкие лучи солнца упали на него. Глаза сощурились. По венам растекалось покалыванием тепло, которое раньше психика воспринимала, как сбой в программе, пытаясь вытеснить. Не получалось усвоить. Любое проявление вызывало отторжение в каждой клетке. Как, если бы это было аутоиммунным заболеванием. Но теперь: приятно и… даже легко. Умиротворение было непривычным, но долгожданным. Втянув носом воздух, он осознал, что давно не ощущал себя так свободно и просто.              Он зевнул и почесал затылок… Подушечки пальцев зацепили твёрдый кожаный край. На шее был ошейник. Без поводка, но слишком видимый.              Слишком поздно.              Чонгук как раз вышел из кухни — в одной руке чашка, в другой — ложка. Привычка пить чай по утрам являлась своеобразным ритуалом для начала рабочего дня. Но сегодня он закончился. Горячий пар ударил в лицо, запах обжаренных зёрен вспыхнул неожиданно чем-то знакомым и тревожным, хотя он сам не понял — чем. Он увидел чужую спину, замер, прищурился — и сказал:              — Понравилось? Теперь он станет прежним, да? — колко, с привкусом соли и горечи. Он кинул рывком ложку в чашку.              Юнги повернулся, а затем застыл. Не тронул ошейник. Не стал прятать. Лишь смотрел. Молча. Между ними повисло что-то тяжёлое, что нельзя описать словами. В глазах Чонгука читались злость и отчаяние, отражавшиеся даже в сжатой в руке кружке.              — Не во мне дело, — наконец сказал Юнги. — У Чимина с Хосоком… что-то не так. Я думал, они разберутся. Но до сих пор — нет.              По мыслям скользило, почему Чонгук вообще составил такую мозаику, в которой эта сессия помогла Чимину, а не ему. Противоречие слишком очевидное. За помощью обратился он. В спальню попросился — тоже он. Выяснить стоило бы. Однако в этот миг он считал, что достаточно будет обозначить, что сейчас речь не идёт про их связь с Чимином.              Чонгук не стал слушать. В его голове это просквозило пустым трёпом. Лишь ему слышный шёпот твердил совсем другое. Такое, что боль отзывалась в глотке до тошноты. Он подошёл ближе. Медленно. Словно приближался не к Юнги, а к чему-то, что пугало.              Небольшое кольцо на ошейнике оказалось холодным. Он взял его в пальцы, но не потянул. Власть, близость, нужность? Что оно означает для Чимина? А для Юнги?              — Значит, для тебя это не то, что для меня, да? — глухо. На губах появилась дерзкая усмешка.              Юнги накрыл его ладонь своей. Осторожно. С той нежностью, которую смог с трудом отыскать в себе благодаря вчера.              — Чонгук… у вас с ним свой путь. Не лучше и не хуже.              Чонгук покачал головой:              — Просто… — голос сорвался. — Я хочу знать его всего. А со мной — только часть. А я хочу… всё!              Сказанное плохо походило на причину того, что происходило. Юнги выдохнул, как будто стряхнул остатки сна. Неторопливо расстегнул ошейник. Поднёс сдержанным движением его к шее Чонгука. В этом жесте не было вызова. Тихая проверка: возможность принять тому свою роль без этого или испытать насколько глубоко готов зайти, чтобы почувствовать, понять, прожить.              Чонгук не двинулся, но дыхание участилось. И когда заклёпки замкнулись — он вздрогнул.              Словно пощёчина. Щелчок.              — Скажи, что ты чувствуешь, — произнёс Юнги, еле двигая губами. Без давления, без команды.              Кожа, металл, чужой пот смешались с ароматом кофе и влажного тепла от окон. Именно этот набор ощущений оказался тем самым кодом. Свет падал под тем же углом, что когда-то — блёклым, как от луны через узкую щель жалюзи. Тогда он стоял спиной к стене, с затылком, упёртым в штукатурку, чувствуя, как пальцы сжимают горло вместе с ошейником. Тогда тоже было тихо. И кто-то говорил тем же ровным тоном. От этого стало только хуже.              И тут… дыхание почти у самого уха — реакция пришла рефлексом.              Подсознание узнало. В тембре поймана та же непоколебимая твёрдость, без нажима, но с властью. Мозг переключился на отсутствие безопасности. Он на автомате запустил киноленту прошлого. Щелчком в проекторе, шумом работающей системы охлаждения, но выходящей из строя.              В прошлый раз с Юнги было иначе — мягкие отсветы от ночника, доверие и глупые шутки. А сейчас — свет, запах, звук — всё совпало. А самое главное — слишком живое пространство. Именно эта нормальность превратилась в ловушку. Память не различила, кто перед ним, а тело уже решило, что опасность вернулась. Под кожей таяли айсберги, отдаваясь холодом и дрожью в руках и ногах. Что-то острым откликнулось на застарелые раны, разрывая их под кожей.              Всё внутри сжалось, как в кулак. Волна страха поднялась из живота, подступила к горлу. Боль в груди зацепилась массивным крюком. Чонгук сделал несколько шагов неосознаваемых назад и вцепился в край стола, кружка с ложкой упали на пол. Кофе выплеснулся из чашки, оставляя на полу разводы похожие на ожоги. Ложка упала, стукнула алюминием об пол. И в этот момент — окончательно сорвалось. Перед глазами поплыла картинка настоящего.              Он осел на стул, споткнувшись. Юнги потянулся, чтобы расстегнуть кнопки, но пальцы Чонгука вжались в его рукав.              — Нет, — хрипло выдохнул он. — Не снимай.              — Чонгук… — голос Юнги задрожал. — Чимин меня и так едва простил. Ты не можешь. Ты не слабый. Не плохой. Просто другой. Это не делает тебя хуже.              Он снова потянулся к заклёпкам. Чувства смешались. Одно из них он распознал быстро — страх. Неясный, грубый. Внутри кто-то заплакал. Истошно, как если бы из того кого-то вырывали мышцы без анестезии.              Чонгук резко шлёпнул его по руке — порывисто, почти по-детски, словно защищая что-то важное.              А потом — крик.              Настоящий.              Громкий.              Словно нож вошёл между лопаток зазубренным лезвием и скользнул вдоль позвоночника.              Чонгук начал задыхаться — рванул ошейник, но пальцы дрожали, не хотели слушаться. Металлический замок не поддавался. Он царапал шею, пытался оттянуть край — пока Юнги не перехватил его запястья и не сдёрнул ошейник сам.              Тот упал вниз. Глухо.              Чонгук дышал тяжело. Будто до этого не воздух вдыхал, а камни. Он согнулся, как от удара в солнечное сплетение.              Юнги стоял рядом, не двигаясь. Секунда. Он понял. Это — не истерика и вовсе не паника. Флешбэк. Тело реагирует всегда раньше и быстрее сознания. Глаза Чонгука были распахнуты, но взгляд — мимо, сквозь. Он смотрел — не на него.              Тогда было легче. Тогда не было и намёка на подобное.              Чонгук сопротивлялся не ошейнику.              Не Юнги.              А чему-то гораздо глубже.              Он не просто вспомнил. Его тело вспомнило за него.

✗✗✗

      Хруст. Хруст. Хруст.              Под ногами стекло. Смешанное со снегом. Лезет в подошвы, как иглы.              Больно. Страшно.              — Скучал по мне? — голос. Твёрдый, будто железный прут.              Ошейник. Тугой. Вдавлен в шею чужой рукой.       Воздуха нет. Только звон в ушах.       Сопротивление. Толчок. Сил нет.       Резко.       Темнота.              Он на животе. Спина в огне.              Боль.       Крик.              Крик чужой. Не его. Не из него.              — Посмел меня тронуть, сука?!              Рывок. За волосы.       Голова вверх. Удар вниз.              Пол. Ледяной.              Он не там.       Тело осталось, но он — нет.              Снег. Только снег.       Белое забвение среди адского жара.       И другой голос. Тонет в гуле. Сквозь вату.              — Чонгук, посмотри на меня! Эй. Блядь. Чонгук!              Лезвие.       Холодное, как стекло.              В кожу.       Не чувствую.       Он сам себе говорит:       Я ничего не чувствую.              Уходит.       Глубже.       В никуда.       — Чонгук! Это я — Юнги! Твой друг! Да приди ты в себя!              Вдох.       Имя отзывается болью.       Юнги?       Кто такой… Юнги?              Касание.       Не то.       Другое.              Рука.       Не властная — тревожная.       Не злая — настоящая.              Щёлк.       Смена картинки.       Комната.       Пол. Осколки. Снег.       Прутья — сжимают, как прежде.       Изнутри.              — Чонгук!              Ледяной ветер. Ледяной крик.       Он хватается за снег. За стекло.       За склеенные между собой кусочки стекла.       За реальность.              — Чонгук!              Хлоп!       Словно снежок в лицо.       Он распахивает глаза.              — Юнги!              Вода.       По волосам. По вискам.       По шее. По лопаткам. По позвоночнику.       Ледяная.       Душ из ванной.              Рука.       На его шее.       Удерживает. Склоняет.       Он захлёбывается.              Вдох.       Лёгкие горят.       Он сбрасывает руку.       Почти падает на кафель.       — Что происходит…!?              Юнги с душем в руках. Мокрый. Растерянный.       Закрывает глаза.       Выдыхает.

✗✗✗

      Чимин проснулся от криков.              В доме они разрубили утро, как топором — они были не то чтобы громким, но истеричными, и оттого острее всех возможных тревог.              Будто невидимая рука сжала сердце в кулак и опустила в реку, которую сковывало льдом слишком быстро. Он не распознал, чей это голос. Мышцы откликнулись раньше любых мыслей.              Он вскочил с кровати и бросился на звук, не думая, куда бежит.              Крики доносились из ванной. Когда он врывался внутрь, не успел даже подготовиться к тому, что увидит.              Чонгук сидел на полу под струёй воды и трясся, как в лихорадке. Юнги не двигался, стоял рядом, с душем в руке. Его лицо было бледным, губы приоткрыты, взгляд такой, словно тот увидел призрака.              Чимин застыл в дверях, стараясь понять, что происходит, у кого на лице паника, у кого боль, и что сейчас важнее — действовать или спросить. Он смотрел на Чонгука. В его глазах отражался парализующий ужас. А в лице Юнги была пустота, впитывающая всё вокруг, как воронка. Эта пустота не была отсутствием эмоций — она была защитной оболочкой, которую Юнги натянул изо всех сил, чтобы не провалиться в собственные ощущения. Но оболочка сползала с него, как дождь, укатывающийся стремительно по черепице крыши.              И тогда Чимин понял.              Понял, что происходит. Понял, что никто из них не справляется. Понял — он не может выбрать. Не может бросить одного ради другого. Не может оставить их в одиночестве со всем этим.              Он шагнул вперёд, протянул руку и выключил воду. Душ он забрал из рук Юнги — тот даже не подумал сопротивляться. Затем Чимин взял их за руки — кожа была ледяная, будто из них ушла кровь, пульс у обоих бился неровно, спотыкаясь, как у раненых зверей. Он молча повёл их за собой, в гостиную.              Там посадил их на диван. Чонгук поддался легко, послушно. Юнги выдал резкость, бросил колкость, но тоже сел. Чимин укрыл их пледами, пошёл на кухню. Вернувшись, он протянул Юнги чашку крепкого, горького кофе, а Чонгуку — тёплую воду, в которую он положил пару ложек сахара.              Пальцы Юнги вцепились в чашку так, будто она единственная, что связывало его с реальностью. Чонгук пил медленно, крошечными глотками, не отрывая взгляда от одной точки.              Они оба дрожали.              Они оба смотрели в никуда.              Чонгук позволил себе утонуть — потому что знал, что Чимин рядом. А Юнги просто тонул. Без разрешения. Без надежды.              Чимин сел между ними. Включил какой-то тихий сериал — просто фоновый шум, чтобы заглушить молчание. Он придвинулся ближе к Юнги, не говоря ни слова, и просто положил ладонь ему на колено. Лёгкое прикосновение. Ненавязчивое, но живое.              Чтобы тот среди своих разрушающих чувств почувствовал: он здесь. Рядом. Не голосом. Не фразой. Только телом. И Юнги отозвался. Сначала — чуть заметным движением плеча. Потом — медленным, почти незаметным возвращением к себе. Чимин чуть кивнул самому себе. Всё было правильно. Всё было нужно. Если бы не вчерашняя ночь, он бы, скорее всего, не выдержал этого утра. Этого бы оказалось просто недостаточно.              Юнги окончательно пришёл в себя первым.              Внутри него всё горело, как будто он сам только что вышел из огня. Он не сказал «спасибо». Не посмотрел на Чимина. Не посмотрел на Чонгука.              Он боялся посмотреть.              Потому что в нём слишком много —       стыда,       бессилия,       вины.              Чимин не делал резких движений.       Просто наблюдал, дышал за троих,       присутствовал.       Как опора.              Юнги заметил ошейник, лежавший среди разлитого кофе. Его словно прошибло током — не криком, не слезами, а вспышкой лютой, глухой ярости.              На себя.              «Как я допустил? Почему не заметил раньше? Почему не защитил?»              Он рывком встал, плед упал на пол. Прошёл вперёд. Поднял ошейник — липкий, пахнущий металлом и кофе. Сжал так сильно, что побелели пальцы. А потом спрятал — глубоко, в карман худи. К себе.              Он хотел спрятать вину вместе с ним. Но знал, что не получится.              — Я… навестить Юра, — бросил он, грубо, резко, выходя из комнаты.              Словно это может перекрыть боль.              Словно уход — это ответ.              Чонгук дёрнулся.              Глаза стеклянные, губы чуть подрагивали.              — Куда? — выдавил он. Голос будто порван.              Чимин сразу, не думая ответил:              — Юнги к Юра поедет. Навестить.              Он подоткнул плед у плеча Чонгука. Тепло его руки на мгновение вытеснило реальность. Волосы Чонгука мокрые. Смешались с потом, слезами, водой. Он дёргался, но уже не как птица, попавшая в ловушку — а как человек, который чуть-чуть позволил себе дышать.              — Как ты?              — Не знаю… нормально. Нормально… вроде, — голос сломался на последнем слове.              — Что случилось? — Чимин почти шептал. Бережно. Он боялся ранить ещё больше.              Чонгук опустил голову. Ресницы цеплялись за щёки.              — Это из-за ошейника, да?              — Да.              — А подробнее?              — Нет. Ты поймёшь не так. Как и в прошлый раз. Просто… будь рядом. Я скучал.              Чимин кивнул. Не словами. Сердцем. Он чувствовал, как сильно это — важнее, чем любые объяснения. Он залез под плед и обнял. Ничего больше не спрашивал. Просто дышал с ним. В унисон.              Юнги вернулся, чтобы забрать наушники и взглянул на них. На то, как Чонгук обнимал Чимина, сжимая его, как спасательный круг. И в этот миг он ненавидел себя пуще всего. Он хотел быть тем, кто спас бы. А стал тем, кто испугал. Кто сжал чужое горло, даже не касаясь.              Он вытер лицо рукавом. Ни один мускул не дрогнул. Но сердце отдавалось болью. От желания всё исправить. И не знать, как. Он развернулся и ушёл снова.              Чонгук посмотрел ему вслед:              — Он… ушёл?              — Да. К Юра. Навестить, — повторил Чимин.              И пододвинулся ближе.              И грел.              И просто был рядом.

✗✗✗

      Юнги сжимал руль машины каршеринга. Старался дышать ровно. Вспоминал каждую деталь. Этот ужас… в глазах. Он не мог забыть.              «Кто так смотрел? Чонгук? Он сам?»              Мимо проплывали дома, деревья, люди. Всё казалось размытым, незначительным. Только дорога вперёд. Только попытка удержаться. Сосредоточиться — это помогало. Не только ехать, но и искать.              «Чей это был взгляд?»              Разум отчаянно искал виновного, потому что вина — это форма контроля. Если виноват, значит, мог бы предотвратить.              Загадка человеческой эмпатии — не в магии. В распознавании. Мозг собирает мимику, жесты, дыхание, позу. Из прошлого опыта. По вероятности. Быстро, почти автоматически. Потому что важно. Потому что жизненно.              Но Юнги не был тем, кто хорошо считывает людей. Он судил по поступкам. Прямым словам. Он не был чёрствым — просто жил в глухоте. К себе. А значит, и к другим. Я не чувствую — значит, и они не чувствуют. Защита. Сломанная, но привычная.              А теперь — тяжело. Что-то всплыло. Вспомнилось. Но не нашлось внутри. Как будто все книги с эмоциями свалились ему на голову, только мешая разобраться. Только путая.              Он вяз в этих страницах. Но всё равно шёл. Потому что там, в темноте, был ответ. Слишком важный, чтобы развернуться.              — Блядская сука! — удар по лицу.              — Мама? — Юнги кинулся к ней. Закрывал собой. Защищал.              — Сынок, уходи, — шептала она.              — Убери этого сопляка! Иначе я его убью.              — Мама…              — Чонки, уведи Юнги, — голос её дрожал, но не просил. Уговаривал.              Чонки был слишком мал, чтобы ослушаться. Его рука вытянула Юнги из чужих объятий. Тёплых. Дрожащих. Спасающих.              И последнее, что он увидел — глаза матери.              Запечатанный внутри ад. Ужас, что остался в ней навсегда.              Jean-Pierre Taïeb, Kafkaz — Running After My Fate (Bonus Track, Alternate Version)