На грани

Последующие дни Сатору провёл не покидая своей комнаты. Он пытался медитировать, но его разум, словно дикий зверь, метался, не давая покоя. Затем пытался договориться с собственной головой, уговаривая ту замолчать и перестать уже мучать его бедное сердце. Безуспешно. Тогда он выходил на балкон, курил и смотрел на небо, пытаясь найти ответы и покой в том, что казалось ему безликим и серым. Губы его дрожали, когда он затягивался — будто даже дым от сигареты не мог заполнить ту пустоту, что разъедала его изнутри. Ему хотелось оградиться от всего, переехать в другую страну. Он хотел сбежать от себя, от боли, от этого проклятого города, но оставался неподвижным. Если бы Сатору тогда позволил слезам пролиться, словно дождю, возможно, он бы вымыл из себя остатки чувств, которые не давали ему дышать. Так, в собственных бесконечных раздумьях Сатору провёл ещё один вечер. За день до благотворительного приёма, мать вытащила его из комнаты, что-то торопливо говорила про стилистов-парикмахеров, новый костюм и косметические процедуры. Он слушал в пол уха, лишь изредка ей поддакивая. Сатору было всё равно как он будет выглядеть, волновало лишь одно — как быстро он сможет слинять из намечающегося театра абсурда. Ему всегда было скучно на таких вечерах. Он не был бизнесменом или политиком, ему не нужно было налаживать контакты и заводить новые знакомства. Интересно, Кенто тоже придёт? Сатору и перед ним было стыдно, потому что позволил старому другу видеть его в самый неподобающий момент. Ему стоит извиниться перед ним и за никому ненужные откровения, и за униженную просьбу. Ничего из этого бы не случилось, если бы Сатору оставили в покое хотя бы на несколько дней, чтобы он смирился с разрушенной карьерой и невозможностью привлечь внимание своей безответной любви. — Ты должен произвести хорошее впечатление, поэтому постарайся, — строго произнесла Кимико. В её голосе ощущалась толика высокомерия. Брови были чуть опущены, а губы сжаты в тонкую линию. Сатору вновь кивнул, ничего не отвечая. Этот разговор был обыденным, он слышал эти слова каждый раз, когда они всей семьёй посещали мероприятия разной величины. Не было нужды их повторять из раза в раз, никогда раньше он не порочил свою фамилию. Этот раз будет не исключением. Сатору откинулся на спинку дивана, потирая лицо. Мать с явным недовольством пронзила его взглядом. — Сатору, ты меня слышишь? — нахмурилась Кимико, нервно постукивая коготками по столу, явно недовольная тем, что ей не отвечают должным образом. — В этот раз ты должен быть идеальным. На вечере будет твой будущий альфа, приложи все свои усилия, чтобы ему понравиться. Кимико отпила из бокала красное вино и поставила его на журнальный столик рядом с чашкой кофе. Она промокнула салфеткой губы и продолжила: — Завтра тебя ждёт тяжелый день, от которого будет зависеть твоя дальнейшая судьба. Партнёр, которого мы выбрали, надежный и справедливый. «Справедливый? То есть богатый и с хорошими связями. Какая удивительная справедливость» — пронеслось у него в голове. Но Сатору снова безразлично кивнул, продолжая рассматривать огромную люстру на потолке. В глазах уже рябило от яркого света, но он упорно не отводил взгляда. Мать продолжала говорить, а Сатору соглашался, не вслушиваясь в её бессмысленные требования. В один момент, его терпение подошло к концу, поэтому он прервал бессмысленный поток слов матери, взмахнув рукой. — Я всё понял, — Сатору встал с дивана, направляясь в свою комнату. Напоследок он мило и невинно улыбнулся Кимико, будто не он сейчас заткнул её как какую-нибудь служанку. — Сделаю всё, как вы сказали, маменька. От слащавости сказанного, во рту, как и от любого сладкого десерта, остался горький привкус, который Сатору с тошнотой проглотил. Не было ничего удивительного в том, что мать так настойчиво пыталась вбить ему в голову то, что было совсем не в его характере. Он понимал, что родители, скорее всего, приукрасили его образ, чтобы быстрее устроить брак. Весь этот фарс душил Сатору. Вся его жизнь казалась до смешного фальшивой. Может, ему всё же стоит сбежать пока не поздно? Отказаться от фамилии, привилегий, статуса, а затем устроится в какую-нибудь нишевую старомодную кофейню, будет светить лицом и продавать булочки с корицей. Сможет ли он сам жить без того, к чему привык? Конечно, сможет. Он сощурился, пытаясь припомнить сколько денег на его личном счёте. Всё, что заработал в театре, он не тратил, в этом не было нужды. Немного пораскинув в голове, Сатору пришёл к выводу, что на простенькую жизнь ему должно хватить без проблем. Пусть он и не сможет пить изысканные вина или есть нежнейшую говядину, этот вариант ему казался куда заманчивее, чем жить под одной крышей с родителями и вечно наступать себе же на незаживающую мозоль. Он ещё раз потёр лицо, затем прикрыл уставшие глаза. Нужно просто пережить завтрашний день, а потом можно будет подумать об этом всерьёз. Сатору отложил мысль о таких радикальных изменениях, проглотив собственную гордость. Перед сном его снова сковала тревога. Лунный свет, пробивающийся сквозь шторы, рисовал на стене дрожащие силуэты, будто предупреждая о грядущих переменах. Казалось, что завтра наступит конец света. Одна только мысль о том, что ждёт его на благотворительном вечере приводила в ужас. Ему не хотелось никого видеть, не хотелось ни с кем встречаться и улыбаться. Сатору хоть и добивался места примы ради одной единственной цели, но тогда она у него хотя бы была. А сейчас? Ему вновь придется подчиниться родителям, как это было в детстве. Он долго ворочался в кровати, периодически проваливаясь в беспокойные короткие сны. Сатору бросало то в жар, то в холод. Ближе к рассвету, ему всё же удалось хоть немного отдохнуть перед сложным днём. В девять утра к нему с недовольным видом ворвалась мать. Резкий свет из коридора проник в тёмную комнату, ослепляя его. Она яростно ругалась, активно жестикулируя. Сатору превозмогая жгучую боль открыл глаза. Голова нещадно пульсировала от недосыпа, а ворчание Кимико лишь усугубляло его положение. Он не понял ни слова, что как лезвия летели в его сторону. Ему лишь хотелось, чтобы мать замолчала и ушла. — Сатору! — кричала Кимико. Её нос в гневе раздувался, а лицо раскраснелось. —Живо поднимайся! — Встал, — хрипло произнес Сатору, усаживаясь в постели. Он потер болящие от недосыпа глаза, взъерошил волосы и вновь посмотрел на мать. Та показалась ему до ужаса некрасивой в своей злости. В детстве он боялся её такого вида, но сейчас, хоть его и сердце сжалось в тревоге, он был слишком измотан, чтобы в самом деле испугаться. Кимико нервно раздернула шторы, а затем с недовольным видом вновь посмотрела на кровать. — Ты почему ещё не в ванной? — сквозь зубы процедила она, сжимая в руках подол юбки. Она в два шага преодолела расстояние между окном и кроватью. — Скажи мне, ты хочешь на всю жизнь остаться один? Или, не дай Бог, провести её с альфой, которого тебе подберет государство? Сатору вздернул голову вверх, встречаясь глазами с Кимико. Он пытался найти в ней хоть отблеск любви и заботы, но наткнулся лишь на холодную, крепкую стену безразличия. — Будь серьезнее, — сказала мать с раздражением, отходя обратно к окну. Она изнемождено вздохнула, поправляя растрепавшиеся волосы. «Боже, как же я устала…» — прошептала она так тихо, что Сатору едва расслышал. Но в следующее мгновение её голос вновь стал жёстким, будто и не было этой секунды слабости: — Все были на твоём месте. Я в том числе. Не стоит так рьяно сопротивляться и всем своим видом показывать неприязнь. — Сопротивляться? — на выдохе удивленно произнес Сатору, тут же вскакивая с кровати. Ему было невыносимо оставаться с этой женщиной в одной комнате и слушать чушь, которую она позволила себе сказать. — Да, — развернулась Кимико. Уголки её губ опустились, а глаза сделались печальными и как будто потухли. От былой ярости не осталось и следа. — Неужели ты думаешь, что я с рождения мечтала выйти замуж за твоего отца? Сатору молчал, нахмурив брови, не совсем понимая, к чему этот разговор завела его мать. — Я плохая мать, а не слепая, — с усмешкой продолжила она. — Я не намерен вести подобные диалоги с самого утра, — резко перебил Сатору. Он накинул шелковый халат и заперся в ванной, оставляя мать в одиночестве. Ему было всё равно, что Кимико догадалась о его безответной любви. Только дурак бы не заметил, а она уж точно дурой не была. Он обязательно с этим разберется, но не сейчас. Весь день он провел в подготовке к ужину под цепким взглядом матери, которая раздавала указания стилистам. Его слегка накрасили, придав коже здоровый, сияющий вид; подстригли и уложили волосы, подцепив их заколками по бокам. Наконец, когда пришло время одеваться, Сатору совсем уже был без сил. Недосып давал о себе знать пульсацией во всём теле, но, как и любой омега, он любил красивые вещи. Увидев наряд, который подобрала мать, он невольно встрепенулся. Тонкий розоватый материал блузы был украшен едва заметными узорами, напоминая иней на зимних ветках. Сатору осторожно надел её, чувствуя, как мягкие рукава ниспадают складками, собираясь у запястья в нежные рюши. Брюки того же оттенка повторяли утреннюю нежность — высокий пояс подчеркнул его изящную талию, а прямой крой создавал ощущение лёгкости. — Твоя мамочка постаралась, — прошептала Кимико на ухо. — Теперь твоя очередь её не подвести. Обзаведись сегодня альфой. Её слова прозвучали, как гром среди ясного неба. Сатору замер от неожиданности, а затем обречено кивнул. На секунду ему удалось забыть, зачем его вновь наряжают как куклу. Проглотив горечь, а вместе с ней и свою гордость, Сатору вышел на улицу. Он тоскливо посмотрел на розовое небо, будто в последний раз, и садится в ожидающую их машину. Выражение его лица меняется, принимая мягкие, спокойные черты, которые так нравятся альфам. Сатору послушно и безмятежно ждёт своих родителей, аккуратно сложив руки на колени. — Молодой господин, если позволите… — начинает водитель, поворачиваюсь назад, к пассажирским сиденьям. Сатору слегка кивает, разрешая продолжить. — Вы сегодня очень хорошо выглядите, приятно видеть, что вы снова расцвели. Старик, старый бета, который прислуживает слишком долго его семье, слегка щурился и по-отцовски мягко улыбался. Видно, что он хотел сказать что-то ещё, но сдерживался. Только Сатору открыл рот, чтобы поинтересоваться, в машину сели его родители. Водитель отвернулся и как ни в чем не бывало начал поездку. Сатору хотел спросить, какой он. Что представляет из себя его будущий альфа? Красив ли, умён? Чем занимается и как живет? Но в то же время понимал, что нет никакого смысла ни в его вопросах, ни в ответах на них. Люди на публике и за закрытыми дверьми совершенно разные. Своего будущего мужа он сможет узнать гораздо позже, чем ему хотелось. За собственными мыслями и догадками, Сатору не заметил, как они подъехали к отелю, где будет проводится вечер. Он слегка шлепает себя по щекам, пытаясь придать лицу более румяный и здоровый вид, затем оглядывает себя в зеркало и с глубоким вдохом выходит из машины. Здание было большим, даже огромным. Тени от колонн у входа легли на него, как тюремные решётки. Сатору с равнодушием осмотрел теплую подсветку на стенах отеля, красные цветы по бокам от центрального входа. Бутоны были настолько яркие, что невольно напомнили Сатору паучьи лилии, которые росли рядом с кладбищами. Легкая усмешка коснулась его губ. Атмосфера мероприятия ничем для него не отличалась от церемонии погребения. На душе было так же горестно и мерзко. Несмотря на терзающие мысли, Сатору продолжал идти вперед. У входа их встретил работник и без лишних вопросов любезно открыл стеклянную дверь, приглашая внутрь. Сатору осмотрел зал, в котором уже собирались люди. Все должны прибыть не позже семи вечера, опоздавших попросту не пустят. Гостей, которые не уважают чужое время, никто не любит, поэтому всякая задержка, даже по веской причине, считается оскорблением. Сатору в тревоге пытался отыскать взглядом Кенто, перескакивая с одного лица на другое. Но его поиски прервал толчок костлявым локтем в бок. — Улыбайся, — сквозь зубы прошипела мать. Она крепко вцепилась, хватая его за плечо, ощутимо давя когтями. Сатору повернулся к ней. Кимико выглядела довольной, несмотря на стальную хватку. В масках она преуспела гораздо больше, чем он. Он понимал, что этот вечер — еще один спектакль. Не для него, а для них. Для родителей, которым нужен был не сын, а идеальная куколка. — Вспомни мои слова, — едва двигая губами произнесла мать. Голос её был тихим, но угрожающим. Она посильнее сжала руку на его плече. — Приведи альфу, иначе я выдам тебя за первого попавшегося бродягу. Сатору засмеялся, высвобождаясь от хватки матери. Его смех прозвучал неестественно громко, заставив нескольких гостей обернуться. Правильно, пусть видят этот цирк. Он подошел к ней поближе, а затем обнял. — Маменька, — прошептал он ей на ухо, — не угрожай мне. Я найду альфу. Сатору отодвинулся с легкой улыбкой. Ласково поправив темные волосы Кимико, он взглянул на отца, который со скучающим видом смотрел на развернувшееся представление. — Вы закончили? — устало кинул Хитоши, а затем взглянул на наручные часы. — Нам пора занять места. Сатору кивнул и направился в след за отцом, прихватив мать под руку. По пути до стола, им то и дело приходилось останавливаться и здороваться со знакомыми Кимико, которых оказалось немало. Сатору уже начинало казаться, что они никогда не дойдут. Ему приходилось снова и снова представляться, кланяться и обворожительно улыбаться. — Ты знаешь как потом сказать своей мамочке спасибо, — прошептала Кимико, утянув его к следующему столику. Сатору непонимающее уставился на мать, но послушно позволил ей себя вести. Когда он понял истинную причину её слов, было уже слишком поздно. Его сердце пропустило удар, стоило ему перевести взгляд от матери к месту, к которому они направлялись. Он едва не оступился, но цепкие руки матери не позволили ему это сделать. — Что это… — шепотом начал Сатору, но Кимико шикнула на него, даже не посмотрев. С каждым шагом, который делал Сатору в сторону столика, стук его сердца ускорялся, а ладони потели. В панике ему хотелось развернуться и убежать, но вместо этого крепче сжал руку матери, шагая навстречу альфе, которого боготворил и любил всем сердцем. — Гето, милый, как поживаешь? — начала Кимико, привлекая к ним внимание. Сугуру сидел один, заинтересованно листая что-то в телефоне. Сатору шумно потянул носом, и его едва не унесло на волнах наслаждения. Знакомый запах густых, сильных феромонов, заполнили его лёгкие, не давая опомниться, не позволяя прийти в себя. Слишком близко. Слишком опасно. Слишком… Сатору едва заметно выдохнул, цепенея от наслаждения. По разгоряченной тревогой коже пробежали мурашки, а тело охватила приятная дрожь. Безусловно, он помнил этот запах — мечтал о нём, фантазировал, но сейчас, оказавшись непозволительно близко, его сердце пропустило удар. Это ощущение оказалось забытым, почти что чужим, не таким, каким он его запомнил в последний раз. Тогда, в детстве Сатору не мог понять и ощутить то, насколько сильны были эти феромоны, насколько они были пленительны и опасны для него. Теперь же он осознал, насколько сильно отличались его воспоминания от действительности. Сатору с жалким отчаянием позволил дымному запаху ладана, с легкой нотой влажности леса окутать его, проникнуть под кожу, впитаться в каждую клеточку тела, сжигая остатки здравомыслия. — Госпожа Годжо, — начал Гето, отрываясь от экрана. У Сатору земля ушла из-под ног от низкого, с едва заметной хрипотцой, голоса. Голоса, которого он не слышал слишком долго; который согревал, утешал и ласкал. Сатору с особым усилием заставил себя хотя бы снаружи выглядеть непоколебимым. Сугуру с интересом посмотрел на него, встречаясь с ним глазами. Полный уверенности взгляд, бегло осмотрел лицо, а затем и наряд. Губы Гето дернулись в едва заметной улыбке, — поживаю хорошо, а как Ваши дела? — Чудесно! — Кимико подтолкнула Сатору вперед, как бы выставляя его напоказ. — Ты помнишь моего сыночка? — Конечно. Он так и не разговаривает? — Сугуру мягко, почти заботливо улыбнулся, жестом приглашая присоединиться к столу. Сатору пару раз моргнул в непонимании, а затем пришло осознание: подходя к столу, он не поприветствовал Сугуру как подобает, даже не поклонился в знак уважения! Лицо Сатору стремительно приобрело алый оттенок, чем рассмешило мать. — Ты знаешь, Гето, он ведь такой же стеснительный, — понизив голос сказала Кимико, усаживая Сатору за стол. — Его хоть и признали лучшим танцором десятилетия, но он так и не смог побороть в себе эту застенчивость. Сатору опустил глаза, притворно улыбнувшись. Улыбка была в точности такой же, как и у его матери. Стеклянной, немного пустой, безликой и не принадлежащей ему. Она казалась чужеродной на его лице. «Стеснительный» Она всегда так говорила про него, когда требовалось сгладить углы. Так проще всего объяснить почему он постоянно молчал, вечно зажимался и пытался улизнуть. Лучше стеснительный, чем ненормальный. Сейчас, сгорая от теплого взгляда карих глаз Сугуру, он не в состоянии был вымолвить из слова. Да и стоило ли устраивать сцену перед ним? Он крепко сцепил руки в замок под столом и, чуть зардевшись, кивнул. — Вот как? — Сугуру приподнял брови, ещё раз внимательно, почти с отцовской заботой, осматривая Сатору, который теперь сидел напротив. Его взгляд плавно блуждал по алому лицу, пытаясь получить нужные ответы на не заданные вопросы. — Да. Однако, ему спешно пришлось завершить карьеру. Травма ноги, да и сам понимаешь…— с легкой напущенной угрюмостью продолжила Кимико, поглаживая плечо сына, словно жалела его. — Ему ведь пора замуж. Даже не знаю… Какому альфе так повезет? Сугуру наклонил голову вбок, внимательно слушая. Он слегка постукивал аккуратными пальцами по столу, будто и сам задумался над вопросом. Сатору же в это время не мог оторвать взгляд от рук Сугуру. Было в них что-то невероятно привлекательное, что-то, что будоражило его нутро и желание. Ему отчаянно хотелось, чтобы эти пальцы, кисти, руки, трогали его тело, а не этот проклятый стол. Он представлял как очаровательно смотрелись бы они на его тонкой шее, какие прекрасные следы они могли бы оставить на его коже. Сатору слегка задрожал от собственных мыслей, от близости к альфе, который сводил его с ума. Он в смущении опустил взгляд, прикусывая губу, надеясь, что феромоны не выдали его с потрохами. — Гето, дорогой, — ласково начала Кимико, оглядываясь по сторонам, — не мог бы ты присмотреть за ним, как в старые добрые? Я отойду на пару минут. — Конечно. Кимико в тот же миг испарилась, не кинув и слова на прощание. Сатору отчетливо ощущал фантомное тепло её рук на своих плечах. От этого ему стало совсем не по себе. — Как у тебя дела, Тору? — ласково произнес Сугуру. Его лицо украсила мягкая, добрая улыбка. — Я…— начал Сатору, стараясь проглотить ком в горле. Отчего-то ему безумно хотелось пролить все те слёзы, которые он держал в себе. Он больно ущипнул себя за руку, пытаясь привести себя в чувства. Не без усилий, Сатору мягко отразил улыбку, — тяжело, если честно. — Вот как? — Спешный брак и завершение карьеры… — Сатору взмахнул рукой, пытаясь жестами донести то, что он так и не смог произнести вслух. — Понимаю, — с сожалением произнес Сугуру, опасно близко пододвигая свой стул к Сатору. Гето едва заметно повёл носом, принюхиваясь. Лицо лишь на секунду вытянулось в удивлении, а затем вновь приобрело характерную ему мягкость. — Ты вырос очень красивым омегой. — Спасибо, — в смущении посмеивается Сатору, отворачиваясь. «Красивым, но не счастливым» — подумал он. — «И ты это прекрасно осознаёшь». Ему хотелось спрятаться где-нибудь под столом или в самом дальнем и темном углу зала, лишь бы перестать ощущать этот пристальный, но очень желанный взгляд. Концентрация гормонов доминантного альфы достигала своего апогея. Сугуру был опасно близко к нему, к его сердцу. Сатору хотелось одновременно и смотреть, запоминать, впитывать каждый его вздох, каждое едва уловимое движение губ, и сбежать прочь. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее. Сатору потёр раскрасневшиеся щеки, а затем уши, пытаясь согнать нахлынувшую краску. Он сделал пару успокоительных вдохов, а затем продолжил: — Почему ты не приходил, Сугуру? — атмосфера вокруг них сгустилась, стала липкой и такой же отчаянной, как и сам Сатору. Он не сводил взгляда с губ альфы, прекрасно осознавая, что любой ответ обязательно ранит. Вопрос был лишь громким эхом той самой раны, которая гниёт и воняет все эти годы. «Почему же ты бросил меня с этими людьми?» — кричало всё его существо, надеясь, что слова будут правильными, способными исцелить его. Глубоко вдохнув, Сатору ощутил металлический прикус во рту. Он в напряжении случайно прикусил губу. Только бы постыдно не заплакать. На миг Сугуру растерялся. Толкаясь языком в щеку, он задумчиво посмотрел куда-то вдаль, будто смотрел не на Сатору, а сквозь него — туда, где на него смотрел ребенок: с растрёпанными волосами и большими голубыми глазами. Сугуру тяжело вдохнул. На его лице не было ни растерянности, ни сожаления — лишь спокойствие человека, который прошёл через многое и не живёт прошлым. Он медленно выдохнул, будто выбирая не что сказать, а как сказать проще. — Наша жизнь состоит из встреч и расставаний, Тору — наконец заговорил он. Тон его голоса был ровный, почти будничный. — Кто-то уходит, кто-то остаётся. Не потому, что хотят, а потому, что так устроена жизнь. Сугуру, словно выпадая из своего транса, несколько раз моргнул, а затем, чуть прищурившись, заглянул в глаза Сатору. — Ты был маленьким чудом в моей хаотичной жизни, — произнёс он чуть тише, его взгляд потеплел и приобрел ту самую мягкость, от которой становилось физически больно. — Но всему своё время. Где-то разбился бокал, звон хрусталя разнесся по залу, но для Сатору мир сузился до одно лица и губ, что произнесли сладкие, бесполезные слова. На миг Сатору показалось, что все люди вокруг исчезли, будто их и не было. Даже шум разговоров притих. Сейчас, смотря Сугуру в глаза, Сатору явно ощущал ту нить судьбы, что прочно привязала его к альфе. Ему хотелось пересчитать все ресницы, что обрамляли его теплые, карие глаза. Запомнить этот взгляд, что пронзал его душу и сердце. — Можем ли мы снова начать общаться? — почти умоляя прошептал Сатору. — Конечно, — с улыбкой произнес Сугуру. — Я буду рад помочь тебе с выбором альфы. Если ты дашь мне время, я подберу тебе хорошую партию. Сатору замер, пытаясь перебороть в себе такое знакомое, но по-прежнему горькое чувство предательства. Он знал, что Сугуру вряд ли бросит свою невесту только стоит его поманить пальцем. Но знать и принимать — разные вещи. Тем не менее, Сатору натянул на себя мягкую улыбку, будто ему только что не вонзили нож прямо в сердце. — Запиши свой номер. Гето протянул свой телефон. Подрагивающими руками, Сатору лишь слегка, почти играючи, погладил пальцы Сугуру, пока забирал телефон. От этой выходки, у него самого замерло сердце. Внутри он ликовал от собственной смелости. Набирая заветные цифры в телефон, Сатору периодически поглядывал на реакцию Сугуру, но тот, казалось, ничего не заметил или не подал вида. Годжо перепроверил цифры несколько раз, затем подписал себя коротко и лаконично: Тору. Он сделал прозвон себе на телефон, чтобы позже тоже сохранить себе номер Сугуру. — Готово, — улыбнулся Сатору, передавая телефон обратно в руки владельца, вновь едва заметно поглаживая его пальцы. Затем пододвинулся ближе, так, чтобы губы были совсем рядом с ухом альфы. — Сугуру, я буду надеяться, что ты пригласишь меня в место, куда более располагающее к беседам. Сатору наклонился слишком близко, едва не касаясь мочки уха. Это было так опасно и волнительно. На грани безумия. Но именно таким сейчас он себя и ощущал: свободным, сумасбродным и немного сумасшедшим. Он отодвинулся, невинно улыбаясь. Было в его лице что-то такое, от чего Сугуру обманчиво поверил в то, что с ним не бесстыже флиртуют, а лишь по-детски забавляются. Его взгляд скользнул по Сатору, ненадолго задерживаясь на притягательно-розовых губах, но, словно осознавая куда смотрит, отвернулся. А сам Сатору ощущал дрожь в пальцах и был уверен: если бы Сугуру коснулся его по собственному желанию, он бы потерял сознание. Их маленький мир схлопнулся, когда Сатору сначала уловил теплый и глубокий запах сандала, а затем ощутил крепкие руки на своих плечах.