Из Шелка и Дыма

— Итак, мы развязали гражданскую войну, — сказал Фили, и на его лице появилась кривая, почти безрассудная улыбка. В его голосе звучали знакомые нотки. Те самые, что балансируют между юмором и страхом, когда планы становятся слишком масштабными, слишком опасными и слишком неуправляемыми. Шэнь Цинцю тихо фыркнул и в раздражении провёл рукой по волосам. «Формально это всё ещё просто… социальные волнения». Фили приподнял бровь. — Пока что. Бильбо тихо вскрикнул от ужаса и закрыл лицо руками. «О звёзды над головой… Я всего лишь взломщик…» Торин сделал долгий, глубокий вдох, чтобы успокоиться. Его взгляд стал более сосредоточенным, несмотря на усталость. — Хватит. Сосредоточьтесь. Дракон всё ещё спит в горе. Наши планы ничего не стоят, если мы погибнем в огне Смауга. Фили выпрямился, и его непринуждённая улыбка сменилась более серьёзным выражением лица. — Верно, — сказал он, скрестив руки на груди. — А что насчёт дракона? Взгляд Шэнь Цинцю стал ещё мрачнее. «Мы всё равно пойдём, — сказал он. — Мы поднимемся на гору. Мы изучим зверя. Мы найдём его слабое место». Его тон изменился, стал низким и резким, как лезвие, наполовину вынутое из ножен. «Я могу справиться с двумя бедствиями одновременно, большое вам спасибо». Торин бросил на него усталый, кривой взгляд. «Только постарайся не начинать третью». Это вызвало у группы тихий, натянутый смешок. Но, несмотря на это, напряжение всё ещё чувствовалось. С одной стороны — война, с другой — дракон… и время, которое на исходе. — Формально, — рассмеялся Шэнь Цинцю, театрально потирая висок, — есть ещё эльфы. На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Затем Фили издал сдавленный смешок, в котором смешались недоверие и веселье. — Ах да, — простонал Бильбо, проводя руками по лицу. — Как я мог забыть о другом политическом кризисе? Торин окинул Шэнь Цинцю долгим сухим взглядом. «Напомни мне ещё раз, почему я сделал тебя своим стратегом?» Шэнь Цинцю лишь улыбнулся, излучая лисье очарование и бесстыдную браваду. «Потому что у меня это хорошо получается, — мило сказал он, обмахиваясь рукавом, как веером. — И потому что ты точно знал, на какие неприятности нарываешься, когда спрашивал». Торин издал звук, похожий то ли на ругательство, то ли на смешок. — Три катастрофы, — сказал Фили, с притворным поражением откидываясь на спинку стула. — Замечательно. Воистину. — Не забудь про дракона, — добавил Бильбо, приглушив голос из-за стола. — Конечно, — драматично вздохнул Шэнь Цинцю, и в его глазах мелькнул тот усталый юмор, который свойственен только мужчинам на грани катастрофы. — Всегда дракон. Несколько секунд они молчали, и тяжесть их безвыходного положения окутывала их, словно густой туман. Затем Шэнь Цинцю откашлялся, нарушив тишину, и постарался сохранять самообладание, но едва скрываемая усталость выдавала его с головой. Он расправил рукава, вздёрнул подбородок и произнёс мягким, размеренным голосом: — Ваше Величество... Я могу спеть для города завтра. Торин моргнул, на мгновение опешив от внезапной смены тона. Взгляд Шэнь Цинцю смягчился, стал отстранённым, но уверенным. — За эти дни, пока я шпионил и болтал без умолку, мне удалось... восстановить силы. Он улыбнулся, едва заметно и почти смущённо. — Ци здесь застоявшаяся, да... но не мёртвая. Для меня — нет. Бильбо поднял глаза, широко раскрыв их. «Ты… ты собираешься попробовать… волшебное пение?» На лице Торина появилось одновременно любящее и понимающее выражение, а уголки его губ дрогнули, словно он хотел улыбнуться, но не позволил себе этого. — Значит, немного поэзии ради революции? Шэнь Цинцю пожал плечами, но блеск в его глазах выдал его. «Ничто так не разжигает огонь в сердцах людей, как правильные слова... в нужное время». Они не говорили об этом вслух, но все чувствовали: правила игры снова меняются. «В любом случае в городе меня считают сбежавшим бардом», — невозмутимо ответил Шэнь Цинцю. На мгновение воцарилась тишина. Затем все засмеялись. Громко, внезапно и с недоверием, поражённые абсурдностью этой мысли. Даже Торин тихо усмехнулся и покачал головой. — Бард, — прохрипел Фили, вытирая слезу. — О, это круто. Бильбо чуть не согнулся пополам. «Я — о нет, я действительно вижу это. Драматичные рукава… поэзия… о, звёзды над головой». Шэнь Цинцю позволил им посмеяться, и в уголках его губ заиграла едва заметная ухмылка, прежде чем он с притворным достоинством откашлялся. «Смейтесь, — сказал он, лениво отмахиваясь от них. — Но это работает в мою пользу. Люди доверяют бардам. Они слушают песни, даже если не хотят слушать речи». Его тон стал тише и серьёзнее. «Я уже проверил это. Вчера я пытался расставить талисманы по всему городу, но... они слишком слабы, чтобы охватить всю территорию. Воздух слишком густой, земля слишком неустойчивая. Здесь слишком много разлагающейся ци». Шутки в комнате стихли. — Значит... поём, — наконец сказал Шэнь Цинцю, и это прозвучало почти как вздох. Его взгляд устремился к окну, за которым на горизонте виднелся тёмный и холодный Озёрный край. — Я могу поставить защиту, настоящую защиту. Огнеупорная защита города... По крайней мере, этого хватит, чтобы выиграть время, если Смауг решит нанести удар первым. Снова повисла тишина, на этот раз более тяжёлая. Но теперь в ней появилась ещё одна нить: надежда. С наступлением сумерек, когда в Озёрном городе стало тише и рыбаки вытащили свои последние усталые сети, Шэнь Цинцю вышел в центр площади. В воздухе пахло сырым деревом, старой рыбой и угольным дымом. Тяжёлый запах бедности и долгих зим. Доски под его ботинками скрипели от старости, а ци этого места была затхлой и хрупкой, как сухой тростник. Даже после нескольких дней медитации и сбора остатков духовной энергии земля сопротивлялась ему. Но сегодня вечером сопротивление было невозможно. Он потратил больше времени, чем мог себе позволить, на то, чтобы очистить свою одежду от дорожной пыли, и теперь она снова была мягкой и струящейся. Его волосы, тёмные и блестящие, были аккуратно заплетены заботливыми руками Фили в тот же день. Этот небольшой жест дружеского расположения задержался в памяти Шэнь Цинцю дольше, чем ему хотелось бы признавать. Коса лежала на его плече, словно доспех. Теперь, стоя перед людьми, он был точной копией странствующего барда, за исключением тяжести во взгляде и тихого жжения силы, пульсирующей под его кожей. Площадь была усеяна людьми, которые заканчивали свой скудный ужин: жидкий суп в треснувших мисках, хлеб, которого не хватало на всех. Дети сидели босиком на перилах, болтали ногами и щурились от голода, но им всё равно было любопытно. Старики опирались на расколотые трости, их глаза были усталыми, но внимательными. Даже охранники, ленивые и безынициативные, повернули головы. Шэнь Цинцю медленно вдохнул. Затем он шагнул вперёд и без лишних слов поднял рукава, словно занавес на сцене. Его голос звучал низко и проникновенно, сформировавшись под влиянием веков поэзии и войны, самосовершенствования и выступлений. «君不见，黄河之水天上来，奔流到海不复回。» ( «Разве ты не видишь? Воды Хуанхэ приходят с небес и устремляются к морю, чтобы никогда не вернуться». ) Слова лились богато, неторопливыми волнами. Даосское заклинание, наполовину поэма, наполовину магический ритуал, вибрирующее древней силой. Он пел, как жрец, призывающий богов в свидетели, но в ритме генерала, собирающего войска перед войной, в которой не победить. Воздух дрогнул. Пыль у его ног медленно закружилась спиралью. В трещинах между камнями зашевелились слабые отблески золотого, серебряного и нефритового света, притягиваемые к нему, как мотыльки к пламени. Его ци, истончившаяся за дни напряжения, теперь хлынула наружу, заполняя площадь, словно невидимый прилив. Дети ахнули, когда вокруг них заплясали крошечные огоньки — бледно-розовые и белые лепестки, образующие в воздухе нежные цветы. Кролик, сделанный из цветущих сливовых лепестков, игриво прыгал вокруг их ног, а затем растворился в мерцающей пыли. Старейшины замерли на полуслове. Торговцы оторвались от пересчёта медных монет и широко раскрыли глаза. И когда по толпе пробежала первая волна изумления, Шэнь Цинцю позволил своему голосу измениться — заскользить, заплестись, почти как шёлковая лента, разматывающаяся с катушки, — и перейти с китайского на вестрон, общий язык. Переход был плавным, но в то же время эффектным. Так мог бы сыграть только мастер своего дела. «Огонь, что падает с неба... пусть он пройдёт мимо нас, как река мимо камня... Пусть он разобьётся о наши крыши, как волны о скалы... Пусть ни один ребёнок не проснётся от дыма или пепла... Пусть ни одна мать не похоронит своего сына до рассвета». Его слова звучали то громче, то тише, словно боевой гимн, облачённый в поэзию. Люди останавливались. Миски со звоном падали на пол. Младенцы затихали на руках у матерей. По деревянным балкам домов, по потрескавшемуся кирпичу и заплесневелому камню начали расползаться едва заметные золотые линии — обереги, которые Шэнь Цинцю установил несколько дней назад. Они были незаметны, забыты и написаны чернилами, которые нужно было озвучить, чтобы пробудить их. Теперь, когда он запел, защитные барьеры зашевелились и засияли, словно нити света, вплетённые в ткань города. Фонарные столбы освещались бледным, призрачным пламенем. Оконные рамы гудели под воздействием невидимых барьеров. В воздухе витал резкий запах озона. И всё это время Шэнь Цинцю стоял прямо, его рукава развевались, горло горело от напряжения, но голос оставался ровным. На его висках выступил пот, дыхание стало прерывистым, но он продолжал. Ради детей, которые смотрели на него широко раскрытыми глазами. Ради женщин, стоявших со слезами на глазах. Ради уставших мужчин, которые в недоумении сжимали друг друга в объятиях. Для Лейктауна. Прозвучала последняя нота — тихо, почти шёпотом. А затем... тишина. Он стоял, тяжело дыша, всё ещё охваченный последними отголосками ци, и лишь слегка покачивался, прежде чем взять себя в руки. Затем, в истинном стиле Шэнь Цинцю — с маской на лице, — он выпрямился, разгладил невидимую складку на рукаве и отвесил жителям Озёрного города неглубокий театральный поклон. — Добрый вечер, — сказал он непринуждённым тоном, как будто всё произошедшее было не более чем случайной мыслью. — И… удачи вам. Несколько секунд люди могли только смотреть. Затем — сначала тихо, а потом всё громче — раздались аплодисменты. Сначала нерешительные, а потом уже в полную силу. Где-то сзади ребёнок закричал: «Ещё! Сделай это ещё раз!» Итак, он сделал это снова. И ещё раз. К третьему разу люди начали собираться задолго до того, как он открыл рот. Приходили целыми семьями, протискивались на площадь с усталыми глазами и полными надежды лицами, держась за руки, словно боялись пропустить хоть одну ноту. Рыбаки оставляли свои сети, запутавшиеся в доках. Бабушки тянули внуков вперёд, ругая их за то, что они забираются слишком высоко на бочки, чтобы лучше видеть. К четвёртому разу весь центр города был заполнен. Где-то между первым и вторым куплетом люди начали подпевать. Ко второму повтору кто-то уже выкрикивал слова вместе с ним — с ужасным произношением, фальшиво, но громко и от души. К пяти часам дети уже бегали по улицам и смеялись, гоняясь за маленькими огоньками, которые парили в воздухе, как светлячки. Мужчины притопывали в такт, женщины хлопали в ладоши, и даже некоторые городские стражники у ворот дока постукивали пальцами по копьям и невольно улыбались. Это было не красиво — клянусь небесами, это было сумбурно, хаотично, с ужасным ритмом и на разных языках. Его даосские стихи перемежались с грубыми попытками говорить на вестроне, а его тщательно выверенный поэтический ритм тонул в потоке фальшивых голосов и смеха. Но Шэнь Цинцю допустил это. Более того, он подпитывал его. Он дал волю своей ци, сплетая воедино свет и звук, позволяя маленьким вспышкам тепла распространяться в холодном воздухе. С каждой песней обереги горели всё ярче. Город, каким бы бедным и разрушенным он ни был, уже не казался руинами, а скорее местом, которое пытается вернуться к жизни. К финальному раунду дети собрались вокруг него, протягивая руки, словно пытаясь поймать парящие огоньки. А когда затихла последняя нота, они разразились пронзительными радостными возгласами. Шэнь Цинцю стоял в центре всего этого, раскрасневшийся от напряжения, с хриплым голосом, но улыбающийся. На этот раз это была настоящая улыбка. И в тени разрушающегося города Лейктаун впервые за много лет рассмеялся. Меридит стояла у края толпы, не сводя с него своих больших проницательных глаз. Шэнь Цинцю заметил блеск серебра у неё на поясе — это был подаренный им кинжал, который она сжимала в трясущихся руках, как спасательный круг. Она держала его не как воин, а как женщина, давшая себе клятву, которую намерена сдержать. Другие лица на площади — те самые соседи, которых он очаровал своими улыбками и рассказами, торговцы, портовые рабочие, уставшие бабушки и безрассудные мальчишки — тоже повернулись к нему. Шэнь Цинцю почувствовал, как их взгляды притягиваются к нему, словно подсолнухи, тянущиеся к слабому солнечному свету, который им удаётся поймать. Их глаза были слишком яркими. Слишком голодными. Опасная разновидность надежды. У него сжалось сердце. Он не хотел такой преданности. Он хотел защитить их… а не стать той искрой, которая подожжёт их. И все же. На самом краю толпы, у входа в тёмный переулок, стояла одинокая фигура, закутанная в плотную ткань и низко надвинувшая капюшон. Высокий. Слишком высокий для местного рыбака. У Шэнь Цинцю перехватило дыхание. Фигура стояла неподвижно и наблюдала. Ждала. Ци Шэнь Цинцю покалывало в затылке, как перед летней грозой. Он не знал, друг это или враг, шпион или незнакомец… но инстинкт обострился, как лезвие в его животе. Игры менялись. И игроки менялись. Бард стоял в толпе, а его дети жались к нему с обеих сторон, и на их маленьких лицах читалось изумление. Впервые с тех пор, как Шэнь Цинцю встретил обычно невозмутимого мужчину с широкими плечами, Бард выглядел... молодым. По-настоящему молодой. Он уставился на него широко раскрытыми глазами, слегка приоткрыв рот. В его взгляде читалось нечто среднее между недоверием и благоговением. Когда последнее эхо голоса Шэнь Цинцю растворилось в ночном воздухе, город вокруг него взорвался. Аплодисменты, свист, хлопки в ладоши от искренней, неподдельной радости. Даже дети прыгали и кружились на месте, хихикая, как будто их животы не были пусты, а холод не пробирал их до костей годами. Шэнь Цинцю, несмотря на жжение в горле и боль в груди, вздёрнул подбородок и отвесил городу долгий, размашистый поклон. Его рукава струились, как вода, а движения были полны старосветской грации, даже несмотря на потрёпанные края его дорожной одежды. — Спасибо вам за внимание, — сказал он хриплым, но тёплым голосом. Радостные возгласы становились все громче. Не успел он полностью выпрямиться, как Бард практически прорвался сквозь толпу и направился к нему с поспешностью, почти не свойственной ему. На его лице читалось нечто среднее между обвинением и изумлением. — Что это было? — спросил Бард, затаив дыхание и широко раскрыв глаза, словно увидел какое-то чудо — или, возможно, опасное предзнаменование, к которому он не был готов. Шэнь Цинцю тихо и устало рассмеялся и привычным движением руки раскрыл веер, спрятав половину лица за расписным шёлком. «Надежда», — ответил он просто, но в этом слове было столько драматизма, что оно навсегда застряло в памяти каждого. И на одну невероятную, золотую секунду... Лейктаун поверил ему. — Это была песня, — наконец произнёс Бард тихим голосом, как будто всё ещё не мог оправиться от увиденного. Шэнь Цинцю тихо, с придыханием рассмеялся. Такой смех вырывался из его груди, когда он был измотан и одновременно воодушевлён. Он резко захлопнул веер и посмотрел на Барда с долей иронии. — Ты очень проницателен, — поддразнил он, приподняв бровь. Но Бард не улыбался. Даже близко не улыбался. Его взгляд был твёрдым и пронзительным, он рассекал затянувшееся изумление. «Это была не просто песня. Это была магия, — сказал он грубым, но ровным голосом, с присущей ему прямолинейной рыбацкой честностью. — Ты… ты защитил нас». Выражение лица Шэнь Цинцю изменилось, стало мягче и серьёзнее. Маска немного сползла по краям. Он медленно, почти с благоговением склонил голову — на этот раз не в шутку, а с полной серьёзностью. — Мастер Бард, — сказал он низким и уверенным голосом, и каждое его слово было словно обещание, скреплённое сталью и шёлком. — Когда мы сказали, что защитим ваш город... мы не говорили загадками. Не прибегали к дипломатии. Не лгали красиво. Он на мгновение замолчал, давая словам прозвучать в полной мере. — Мы серьёзны. С мечом... с заклинанием... со всей силой, что осталась в наших телах. — У него перехватило дыхание, но он продолжил. — Если это значит, что я должен растратить остатки своей ци, опустошить себя... если это значит, что я буду петь, пока не сорву голос... — Он постучал веером по груди, прямо над сердцем. — Тогда так тому и быть. — Толпа вокруг них затихла. Даже дети Барда замерли, вцепившись в рукава отца и глядя на Шэнь Цинцю так, словно он был персонажем старой сказки. Шэнь Цинцю вздёрнул подбородок. Его следующие слова, тихие, но твёрдые, пронзили прохладный ночной воздух, как лезвие: «Я пришёл так далеко не для того, чтобы смотреть, как горит твой народ». Бард тяжело сглотнул, звук застрял у него в горле. Его взгляд был прикован к Шэнь Цинцю, как будто он не был до конца уверен, смотрит ли он на мужчину... или на что-то более древнее и неприкосновенное. «Я»… «Я верю тебе», — наконец сказал Бард, его голос слегка дрожал. Он быстро заморгал, как будто осознание только сейчас полностью проникло в его кости. «Я верю тебе». В течение долгой, напряжённой секунды ни один из них не произнёс ни слова. Ночной воздух был густым от запаха озёрной воды, древесного дыма и едва уловимого волшебства. — Что теперь? Затем Шэнь Цинцю тихо и устало рассмеялся, в его смехе слышались и усталость, и что-то более острое. Он снова резко раскрыл веер, спрятав половину лица за шёлком, как актёр на сцене, произносящий финальную реплику. — А теперь, — сказал он непринуждённо, как будто говорил о самой очевидной вещи на свете, — мы убьём дракона. Бард фыркнул, и в его смехе прозвучало не столько веселье, сколько недоверие. «Так просто?» — спросил он, то ли смеясь, то ли пребывая в оцепенении. — Проще простого, — эхом отозвался Шэнь Цинцю, и в уголках его глаз появилось что-то похожее на озорство, но не совсем. Теперь за шёлком скрывалась сталь, и Бард видел это как божий день. На мгновение Бард застыл, разрываясь между страхом и решимостью. Затем, медленно, словно человек, который слишком долго держал что-то в руках, он выдохнул и пробормотал: «У меня есть Чёрная стрела». Эти слова упали в тишину, как камень в стоячую воду. «Я прятал её все эти годы, — добавил Бард хриплым от давнего гнева и ещё более давнего горя голосом. — Я помогу тебе убить дракона». Улыбка Шэнь Цинцю смягчилась, и он наконец полностью перестал притворяться. Он мягко закрыл веер и низко поклонился, выражая искреннее, учтивое почтение — такой поклон можно сделать воину накануне битвы. «Это всё, о чём я прошу тебя», — тихо сказал он. И вот так просто... союз был заключён. Все они устраивались на ночлег, чувствуя, как усталость сковывает их после нескольких дней планирования, слежки, а теперь ещё и выступлений на городской площади. В доме Барда всё ещё чувствовался слабый запах рыбы и древесного дыма, а с улицы ветер приносил резкий запах соли и гнили с озера. Шэнь Цинцю складывал верхнюю одежду, когда Бард появился в дверях маленькой комнаты, где ему предложили спальный мешок. Силуэт мужчины заполнил дверной проём: широкоплечий, усталый, но решительный. Выражение его лица было нечитаемым, где-то между мрачным и решительным, а в одной руке он держал ту самую побитую бутылку с чем-то дурно пахнущим, из которой, как видел Шэнь Цинцю, он пил раньше. В другой руке он держал две чашки с трещинами. Не дожидаясь приглашения, Бард вошёл в комнату. Он налил тёмной жидкости в обе чашки и молча протянул одну из них. Шэнь Цинцю приподнял бровь, но взял бокал, принюхался и сморщил нос от лёгкого отвращения. Тем не менее он приподнял бокал в знак приветствия, а затем аккуратно поставил его рядом с собой. Бард, однако, сделал большой глоток и устало вытер рот тыльной стороной ладони. Затем Бард посмотрел ему прямо в глаза и произнёс низким, но ровным голосом: — Я знаю, — начал Бард, крепче сжимая чашку, — что если Смауга не остановить… Озёрный город в любом случае обречён. — В его словах не было драматизма. Не было громких заявлений. Только тихая, жестокая правда. Она повисла между ними, как дым от умирающего костра. Шэнь Цинцю почувствовал, как тяжесть этого груза легла ему на сердце. Он встретился взглядом с Бардом и в кои-то веки не стал прятаться за юмором или маской. Он просто медленно кивнул, как один выживший другому. Бард сделал долгий обжигающий глоток, с трудом проглотив его. Он резко выдохнул, затем прислонился спиной к дверному косяку и уставился в потрескавшийся потолок, словно взвешивая каждое слово. «Я также знаю, — снова начал он хриплым, но ровным голосом, — что ты и твои друзья полны решимости совать нос туда, куда не следует». Он снова перевёл взгляд на Шэнь Цинцю, острый и непоколебимый. «Ты всё портишь. Будишь то, чему лучше было бы оставаться спящим». В его голосе не было гнева — только усталая покорность человека, который слишком долго притворялся, что не замечает, как его город гниёт изнутри. Бард медленно вдохнул, его плечи поднимались и опускались, как волны на озере. «Если это происходит… если народ восстаёт…» — он тихо и горько рассмеялся, но без тени юмора. «Лучше я буду с ними, чем позволю пролиться крови без руководства. Я не хочу насилия. Боги, я не хочу. Но если переворот неизбежен… со мной или без меня…» Он замолчал, оставив конец предложения висеть в воздухе, как лезвие. Шэнь Цинцю на мгновение замолчал, слегка прищурившись — не осуждающе, а понимающе. Такое понимание приходит, когда ты слишком хорошо знаком с этим видом безнадёжного прагматизма. Бард одним махом допил свой кубок и с глухим стуком поставил его на пол. «Я помогу сделать это быстро», — наконец пробормотал Бард, почти про себя. «И я позабочусь о том, чтобы город уцелел». Бард широко раскрыл глаза и целую секунду просто смотрел на Шэнь Цинцю, словно не был до конца уверен, стоит ли ему восхищаться... или глубоко, очень глубоко встревожиться. — Кого ты завербовал? — наконец спросил Бард тихим, почти неуверенным голосом. Шэнь Цинцю едва заметно улыбнулся и потёр горло, сделав осторожный глоток отвратительного напитка, который предложил Бард. На вкус он был как плохие решения и ещё более отвратительное утро, обжигая всё внутри. Он закашлялся, поморщившись. «Шпионить? За всей улицей. За личными служанками в доме хозяина — их семь. За рыбаком. За мясником». Он перечислил их по пальцам, как ингредиенты для опасного рагу. Бард моргнул. «...А что насчёт переворота?» На мгновение Шэнь Цинцю устало улыбнулся ему кривой улыбкой. Затем, почти с театральной покорностью, он снова поднял чашу, сделал ещё один обжигающий глоток этого ужасного напитка и хрипло ответил: «Весь округ». Бард тихо присвистнул и провёл рукой по волосам. «Это было… быстро». Шэнь Цинцю тихо фыркнул и хлопнул себя по груди, чувствуя, как напиток обжигает его желудок. «Я учитель, мастер Бард. Заставлять людей слушать — и действовать — моя работа». Бард протяжно выдохнул и провёл рукой по волосам, словно пытаясь физически стряхнуть надвигающееся чувство обречённости. «А что насчёт эльфов? Трандуил не позволит вам, гномам, пересечь его лес только для того, чтобы разбудить дракона. Он отрубит вам головы ещё до того, как вы доберётесь до горы». Улыбка Шэнь Цинцю стала медленной и загадочной, как завиток дыма от погасшего пламени. «С этим… разбираются». Бард моргнул. «Как справился?» Шэнь Цинцю наклонился вперёд и заговорил низким размеренным голосом, словно делился финальным ходом в давно спланированной игре. «Перед тем как мы покинули Лесное королевство, я заключил сделку с капитаном Тауриэль. После того как дракон падёт… я помогу исцелить Лихолесье». Бард уставился на него, прищурившись. «Исцелить Лихолесье?» «Порча… отравленный воздух… распространяющаяся болезнь леса, — сказал Шэнь Цинцю тихим, но ровным голосом. — Я могу это исправить. Или, по крайней мере… уменьшить последствия, чтобы их народ снова мог дышать». Бард надолго замолчал, обдумывая услышанное. Затем он устало и недоверчиво рассмеялся и покачал головой. «Значит, ты купил расположение капитана с помощью… магии?» Шэнь Цинцю пожал плечами, и в уголках его губ заиграла улыбка. «На самом деле надежда. В наши дни это редкая валюта». Бард сделал большой глоток из своей чаши и уставился на озеро. «Ты играешь на стороне всех, не так ли?» «Я поддерживаю баланс», — просто ответил Шэнь Цинцю. «Пока дракон не падёт… и у твоего народа будет будущее, за которое стоит бороться». Взгляд Барда стал более пристальным, в его усталых глазах мелькнули страх и невольное восхищение. «А если дракон не упадёт?» — спросил он тихим голосом, словно не хотел слышать ответ. Шэнь Цинцю медленно выдохнул, чувствуя на языке привкус этого ужасного напитка. Он облизнул губы, чтобы избавиться от него, и его взгляд оставался ровным и непоколебимым. «Тогда…» — он наклонил голову и улыбнулся с той особой долей горького юмора, на которую способны только люди, привыкшие к катастрофам. «У тебя будет огнеупорный город… и четырнадцать воинов, обречённых на смерть, которые будут следить за тем, чтобы Смауг истекал кровью за каждый пройденный им дюйм». Его взгляд потемнел, голос стал тише, но гораздо более решительным. «Ничего более. Не меньше». Какое-то время Бард молчал — просто смотрел на него, словно взвешивая ценность этого мрачного обещания. Затем, устало усмехнувшись, он сделал ещё один обжигающий глоток из своей чаши. «Да поможет нам всем Господь Эру…» Он хрипло рассмеялся, недоверчиво проведя рукой по лицу, словно не мог поверить своим ушам. «Ты сумасшедший». Шэнь Цинцю широко и ярко улыбнулся, как будто ему только что сделали самый изысканный комплимент. Он поднял свой бокал в шутливом тосте и произнёс лёгким, но стальным голосом: «Спасибо». Бард вздохнул и допил свой напиток до последней горькой капли, словно это могло придать ему терпения. Он встал, разминая затекшие плечи. «Пока я не забыл… есть ещё кое-что». Его тон стал сухим, почти раздражённым. «Какой-то незнакомец в капюшоне весь день расспрашивал о тебе». Шэнь Цинцю прищурился. «О?» Бард бросил на него многозначительный взгляд через плечо. «Женщина. Каштановые волосы. Держится в тени, как будто считает себя утончённой». Ещё один многострадальный вздох. — Ты притягиваешь неприятности, как пламя привлекает мотыльков, ты знаешь это? Шэнь Цинцю моргнул, мысленно перебирая возможные варианты... а затем слабо улыбнулся и склонил голову набок, выражая нечто среднее между любопытством и смирением. «Конечно, знаю». «Впусти её», — спокойно сказал Шэнь Цинцю, уже расправляя рукава и придавая лицу невозмутимое и непроницаемое выражение. Но внутри... его сердце забилось быстрее, предвкушение клубилось в груди, как дым. Прошло некоторое время. Достаточно, чтобы воздух в комнате стал напряжённым и наполнился ожиданием. И тут дверь открылась. Тихие шаги. В комнату вошла фигура в тёмном плаще и остановилась на пороге. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась, между всеми присутствующими возникло тихое напряжение. Шэнь Цинцю не двигался, внимательно следя за каждым её движением. Медленно, с особой осторожностью незнакомка подняла руки и откинула капюшон. Рыжие волосы рассыпались по её плечам, переливаясь в свете ламп. Глаза Шэнь Цинцю слегка расширились. «Капитан?» — выдохнул он, и в его голосе прозвучало узнавание. Тауриэль встретилась с ним взглядом. Выражение её лица было нечитаемым, но в глубине души она, похоже, сдерживала раздражение (а может, даже неохотное уважение). «Мастер Цинцю, — сказала она ровным, но тихим голосом. — Нам нужно поговорить». Улыбка Шэнь Цинцю стала натянутой, и он с тихим щелчком сложил веер. «Что ты здесь делаешь?» — спросил он низким, но резким голосом, словно шёлк, обёрнутый вокруг лезвия. Тауриэль стиснула зубы. Мгновение она молчала, а потом вошла в комнату, и дверь за ней закрылась, словно последняя нота барабанной дроби. Она окинула взглядом его, комнату, едва заметные следы ци в воздухе, оставшиеся после его предыдущего заклинания. Её глаза сузились, словно она почувствовала неладное. — Я должна вас арестовать, — наконец сказала она хриплым голосом, в котором смешались долг и усталость. — За то, что вы сделали. За ложь, за интриги. За то, что вы… сеете смуту в городе, который вам не спасти. Но в её голосе прозвучала нотка горечи и нежелания, как будто она ненавидела каждое слово, слетавшее с её губ. Она перевела дыхание, и следующие слова прозвучали тише, но были более весомыми: «Но я пришла сюда не за этим». Их взгляды встретились — острый, яркий и обжигающий, как клинок, слишком долго пробывший в кузнице. «Я пришла сюда, — продолжила она, подходя ближе, — потому что твой огненный щит осветил небо… и я поняла, что если сейчас не встану на твою сторону, то мой народ тоже сгорит». Она остановилась перед ним и понизила голос. «Мглистые горы больны. Я годами наблюдала, как они гниют. Так что, если ты всё ещё готов сдержать своё обещание… исцелить их…» Она сглотнула, борясь с гордостью и отчаянием. «Его Величество заметил твой побег… и гномов», — сказала Тауриэль низким напряжённым голосом. «Но он не подозревает меня. Или Леголаса. Он верит… что ты действовал в одиночку». Что ты проскользнула мимо его стен, опираясь лишь на силу воли и... силу. Её тон зацепился за это слово — силу — как будто она всё ещё не была до конца уверена, что с этим делать. — В сумерках, когда твой голос разнёсся над озером... песня достигла леса. Она сделала паузу, словно прокручивая в голове это воспоминание. — Деревья зашевелились. Земля задрожала. Лихолесье... пробудилось. На мгновение в комнате повисла напряжённая тишина. Воздух между ними сгустился от невысказанных слов. Шэнь Цинцю… даже не волновался. Если уж на то пошло… он был немного польщён. Конечно, песня дошла до него. Конечно, земля откликнулась. Его Ци наполнила каждый уголок этого застойного воздуха, словно свежий дождь, пробивающийся сквозь сухую землю. Но что его действительно удивило — больше, чем пробуждение леса, больше, чем отдалённая реакция Трандуила, — так это она. Он наклонил голову, изучая её, словно она была новой и интересной книгой, которую он не ожидал с таким удовольствием читать. «Ты так быстро сюда добралась… только чтобы послушать, как я пою?» — поддразнил он, лениво и весело улыбнувшись. Лицо Тауриэль дрогнуло — то ли от гнева, то ли от неохотного выдоха, который мог бы сойти за смех, если бы она так старалась злиться. — С тобой невозможно, — пробормотала она. Он привычным движением раскрыл веер. — Спасибо. — Сделка заключена, — сказала Тауриэль с сухим, почти недоверчивым смешком, как будто сама не могла поверить, что произносит это вслух. Но так же быстро она выпрямилась и взяла себя в руки, вернувшись к холодному, официальному тону солдата, отдающего приказы. — Мастер Шэнь Цинцю, — объявила она, подчёркивая важность своего положения, — король Трандуил официально просит вас о помощи... в исцелении Лихолесья. Она сделала паузу, а затем с понимающей ухмылкой добавила: — В обмен на... полное сотрудничество капитана Тауриэль из Лесной стражи. Его Величество милостиво позволил мне предложить помощь... при условии, что я буду докладывать о том, что увижу. Она ухмыльнулась ещё шире, словно подначивая его насладиться шуткой. На секунду Шэнь Цинцю лишь моргнул, а затем запрокинул голову и радостно рассмеялся. Его смех прозвенел в маленькой комнате, как колокольчик, — громкий, яркий и невероятно весёлый. «Что ж, — сказал он сквозь смех, раскрывая веер и прятая за ним половину своей ухмылки. Его глаза сверкали озорством и торжеством. — Кто бы отказался от такого… благородного предложения?»