Из Шелка и Дыма

Смертный — кто-то назвал его что-то вроде «Ба-а-д», Ло Бинхэ не был уверен — тяжело вздохнул, словно на него давила гора. Его лицо было напряжённым и бледным; несмотря на холодный воздух, на висках всё ещё блестели капли пота. Взгляд его метался по всем троим, словно он не мог решить, благословение это или новая напасть. Не говоря ни слова, мужчина резко махнул рукой, приглашая следовать за ним. Движение вышло неловким, почти нетерпеливым и скованным, словно говорящим: «У меня нет на это времени, но я всё же вас проведу». За спиной у него висел лук — поношенный, видавший виды, — и Ло Бинхэ уловил исходящий от него слабый, но безошибочный запах крови и дыма. Бинхэ прищурился. Ци этого человека была слабой, едва заметной в сравнении с любым уважающим себя культиватором, а шаги — неровными от усталости. Но в его позе чувствовалась странная стойкость, мрачная, покорная решимость, словно он преодолел страх и просто продолжал идти вперёд. Ло Бинхэ было на него наплевать. Этот смертный осмелился слишком долго смотреть на Шан Цинхуа. Осмелился заговорить на языке, который резал слух Ло Бинхэ, — с плоскими гласными и отрывистыми согласными, будто камни стучат по металлической сковороде. Бессмысленные слова сыпались одно за другим. Но в самом конце своей короткой речи мужчина произнёс нечто, отдалённо напоминавшее «Цинцю» — настолько искажённое и с таким ужасным акцентом, что задело Ло Бинхэ за живое, будто тупой нож. Этот ничтожный смертный произносит имя Шицзуна так, будто знает его. Будто они близки. Ло Бинхэ убьёт его. Вырвет сердце и раздавит его. Как они смеют так говорить о Шицзуне? Отвратительно. Отвратительно. Ревность закипела в его крови. Ло Бинхэ крепче сжал рукоять Чжэн Яна. Шан Цинхуа, стоявший рядом, тихо рассмеялся — то ли нервничая, то ли забавляясь. Он ответил тем же жестом, повторив неловкое движение смертного, и заговорил на том же чужом языке — медленно, с запинками, отрывисто, словно читал плохие стихи с помятого свитка. Даже с ужасным произношением голос Шан Цинхуа звучал теплее, привычнее. И не так оскорбительно. Но в жилах Ло Бинхэ по-прежнему кипела ярость. Мужчина, этот «Ба-а-д», тяжёлыми, размеренными шагами двинулся вперёд. Ло Бинхэ последовал за ним с ледяным взглядом и мрачными мыслями. Ему не нравилось, что его исключили из разговора. Не нравилось, что незнакомцы произносят имя Шицзуна. А больше всего — вкус ци этой земли. Слишком слабый. Слишком чужой. Слишком далёкий от того места, где ждал Шицзунь. Шан Цинхуа явно пытался что-то сказать. Ло Бинхэ с едва скрываемым раздражением наблюдал, как его бывший старший брат с трудом подбирает странные, ломаные слова, складывая их в неуклюжие фразы с неверными ударениями. Время от времени Шан Цинхуа замолкал, явно пытаясь вспомнить что-то нужное, и затем выдавал невнятное предложение, от которого смертный лишь недоумённо моргал. В какой-то момент Шан Цинхуа драматично вздохнул, вскинул обе руки, сдаваясь на милость судьбы, и с преувеличенной медлительностью изобразил в воздухе пальцами хватку кисти, выводящей иероглифы на невидимом свитке. Мужчина кивнул, и они продолжили путь. Ло Бинхэ наклонил голову, нахмурившись. Он что, просит... бумагу? Чернила? Мобэй Цзюнь, сохранявший холодное спокойствие, не отреагировал. Ло Бинхэ же прищурился ещё сильнее. Если Шан Цинхуа хочет писать, Бинхэ готов вырезать послания на камне, лишь бы поскорее воссоединиться с Шицзуном. Наконец они достигли города, и первое, что заметил Ло Бинхэ, помимо оглушительного шума и вони от множества смертных, — это всеобщее веселье. Люди смеялись, кричали и подбрасывали что-то в воздух, словно на хаотичной уличной ярмарке. Но ещё больше его смутила их одежда. На этих людях не было мантий. Настоящих мантий. Их ткани выглядели плотными и грубыми, с безвкусными узорами и тусклых цветов. Рукава были короткими и жёсткими, а у некоторых и вовсе отсутствовали. Мужчины носили странные короткие туники с поясом, доходившие до бёдер или колен, а ноги были туго перетянуты, словно плохо наложенной повязкой. Сапоги — огромные и неуклюжие, будто для хождения по грязи. Женщины выглядели не лучше. Их юбки были тяжёлыми, многослойными, но не струящимися, не из шёлка, а из жёсткой шерсти или льна, похожими на переделанные мешки. Волосы уложены небрежно: ни нефритовых гребней, ни серебряных шпилек — лишь растрёпанные косы или туго натянутые капюшоны, скрывающие головы, будто они прятались от небес. И шляпы… Боже, избавь его от этих шляп. Круглые, плоские, с перьями, на меху… Некоторые напоминали перевёрнутые миски. Казалось, это труппа плохо одетых нищих из дурной пьесы, но все они держались с гордым видом, будто подобная модная катастрофа — в порядке вещей. Ло Бинхэ с отвращением сморщил нос. По крайней мере, настроение у людей было приподнятым. Они кричали и смеялись, словно только что выиграли войну. Шан Цинхуа пробормотал что-то о «фех-сс-ти-ва-л» себе под нос и неловко помахал группе детей, уставившихся на них во все глаза. Ло Бинхэ не стал махать в ответ. Он лишь крепче сжал Чжэн Яна и продолжил идти. Дома оказались… странными. Ло Бинхэ с неприкрытым презрением смотрел на них, пока они углублялись в город. Где изогнутые крыши? Элегантные карнизы? Лакированное дерево и расписные балки? Вместо этого здания стояли приземистые и уродливые, словно упрямые быки, отказывающиеся склонить голову. Стены были сложены из грубого камня и неровных кирпичей, подогнанных кое-как. Некоторые дома были наполовину деревянными, наполовину глинобитными, с торчащими каркасами, похожими на сломанные кости. Крыши — острые, крутые, покрытые тёмной, гнилой соломой или пёстрой деревянной черепицей. Никакой симметрии, никакого баланса. Лишь груды уродливых, бесформенных хижин, нагромождённых друг на друга без намёка на фэншуй или элементарное человеческое достоинство. Улицы были ещё хуже. Узкие, грязные, забитые повозками и скотом. А этот запах… Ло Бинхэ едва не подавился. Гнилая еда. Мокрая шерсть. Помет животных. Дым от сырого дерева. Зловоние множества немытых тел, прижатых друг к другу. Вдоль тротуара тянулась канава с медленно текущей водой, но вместо чистого ручья она была заполнена коричневым илом и плавающим мусором. Торговцы перекрикивали друг друга, их лотки шатались, готовые рухнуть в любой момент. Мясо висело на открытом воздухе, облепленное мухами. Хлеб и овощи лежали, словно жалкие подношения, покрытые землёй. Люди бесцеремонно толкались, задевая плечами, подходя слишком близко, что вызывало у Ло Бинхэ раздражение. Ребёнок, перепрыгнувший через лужу, брызнул грязной водой на его одежду. У Ло Бинхэ дёрнулся глаз. Он сжал Чжэн Ян так, что костяшки пальцев побелели, сдерживая порыв зарубить следующего, кто осмелится прикоснуться. Это место… Всё это место раздражало его. Оно было шумным, многолюдным, грязным и неправильным. Он взглянул на Шан Цинхуа, который, бесстыдная крыса, казался совершенно невозмутимым и даже неловко улыбался торговцу фруктами, будто так и должно было быть. Ло Бинхэ медленно выдохнул. Если Шэнь Цинцю и вправду застрял в этой жалкой дыре… им следовало вытащить его. Немедленно. Наконец они вошли в дом — или в то, что в этом убогом месте считалось домом. Потолок был низким, воздух пах железом и камнем, а пол под ногами скрипел, словно старые кости. А потом… Ло Бинхэ вытаращил глаза. Люди внутри были… маленькими. Не детьми, а взрослыми мужчинами с широкими плечами и толстыми руками, крепкими, как горные скалы. Их лица обрамляли заплетённые бороды и дикие, неукротимые волосы, отчего они походили на чрезмерно гордых духов зверей в разгаре линьки. Кожа их была грубой, потемневшей от солнца и покрытой шрамами, словно они боролись с самой землёй всю свою жизнь. Их ци — та малая часть, что у них была, — прилипла к ним, как пыль к поту. Тяжёлая, упрямая, недвижная. Они не были похожи на культиваторов, чья ци струится и танцует, подобно горным рекам. И не походили на демонов, отточенных и язвительных, как зимний ветер. Нет, эти люди казались… неподвижными. Глубокими и сокрытыми, будто железные жилы в толще земли. Ло Бинхэ чувствовал в них силу, да, но то была медленная, неумолимая мощь камня, а не ловкость фехтовальщика или дикость демонических тварей. Их одежда тоже была странной: толстые слои ткани и кожи, стянутые металлическими кольцами и украшенные геометрическими узорами, ничего не значащими для Ло Бинхэ. На поясах висело оружие — топоры, молоты — грубое, лишённое всякого изящества и утончённости. Они двигались, как солдаты, но стояли, как шахтёры. Когда один из них рассмеялся — низким, раскатистым смехом, от которого содрогнулась его широкая грудь, — стены задрожали, словно брюхо спящего дракона. Ло Бинхэ прищурился. Странные маленькие горные духи. Невоспитанные. Грязные. Но не слабые. Он положил руку на рукоять Чжэн Яна и порешил: если кто-то из них попытается его тронуть, он разрубит их пополам — вместе с их бородами. В глубине комнаты, полускрытая тенями и мерцанием свечей, стояла женщина. Поначалу Ло Бинхэ едва удостоил её взглядом, счтя заурядной смертной, но нечто в её позе заставило его замереть. Она стояла слишком неподвижно. Её осанка была слишком безупречной, будто у фарфоровой куклы, которую мастер вырезал, потратив уйму времени и вложив ничтожно мало души. Конечности её были длинными и изящными, но в них чувствовалась странная скованность, словно она ни разу в жизни не позволяла себе по-настоящему расслабиться. Её лицо… было красивым, да, но какой-то неправильной красотой. Не мягкой, цветущей прелестью культиваторши, и не ослепительным сиянием небожительницы. Черты её были слишком утончёнными, скулы — слишком острыми, а глаза — слишком бледными. Словно иней, укрывший мёртвые ветви. И её уши… Ло Бинхэ прищурился. Удлинённые. Заострённые на концах, подобно ушам демона-лисы, но без и намёка на живую ауру или опасность. Просто… почти что декоративные. Скорее украшение, нежели орудие. Не то что его, подлинно демоньи. Её ци была на месте, но истончилась, стала почти хрупкой — будто её растягивали слишком долгие годы. Старая, выцветшая, словно древний шёлковый свиток, пролежавший на солнце. Она двигалась не так, как у людей или демонов, — она мерцала вокруг неё, словно туман, запертый за стеклом. Ло Бинхэ счёл это отвратительным. Существо, настолько одряхлевшее, что устало от самого себя. Цепляющееся за жизнь лишь по упрямству. И всё же, когда она наконец подняла на него взгляд, что-то в её глазах поведало о сокрытых стрелах, далёких лесах и холодных войнах, что ведутся в безмолвии. Если бы она напала, Ло Бинхэ убил бы её первым. Мужчина — невысокий, широкоплечий, с руками, словно высеченными из камня, и грудью, широкой, как горная стена, — поднялся с места. Даже стоя он едва достигал Ло Бинхэ по пояс. Его лицо наполовину скрывала густая борода, заплетённая в косичку, как у закалённого воина, а от него самой исходило ощущение тяжёлое и неприятное, будто запах смертельного яда. Ло Бинхэ прищурился. Что это — дух зверя? Диковинка, рождённая в горах? Или же просто низкорослый смертный, который рос не ввысь, а вширь? Кем бы он ни был, этот мужчина двигался с тяжёлой, незыблемой уверенностью лидера секты или младшего генерала. Он не был строен, как культиватор, но в его осанке чувствовалась властность, будто сама земля прислушивалась к его шагам. Смертный с луком — «Ба-а-д», или как там звучали эти диковинные слоги, — обратился к нему на их варварском наречии. Для Ло Бинхэ это по-прежнему оставалось бессмыслицей — набором гортанных звуков, перемежающихся резкими согласными и странными переливами, будто кто-то душит флейту. Их голоса звучали напряжённо, но сдержанно. Без откровенной вражды, однако с достаточной долей настороженности. Такая вежливость свойственна тем, кто не доверяет культиваторам. И всё же… Они знали Шицзуна. Ло Бинхэ чувствовал это. Ему не нужно было понимать слова — то, как они поглядывали на дверь, мельчайшие проблески облегчения на их лицах, смутные упоминания «Цинцю», даже изуродованные чудовищным акцентом, — всё кричало об одном: они знакомы. Шицзунь сражался плечом к плечу с этими людьми. Смеялся вместе с ними. Выживал бок о бок с ними. Осознание это обожгло Ло Бинхэ изнутри, горькое и едкое. Затем, когда напряжение достигло пика, один из младших — светловолосый, с золотистой гривой и открытым, по-дурацки мягким выражением лица — с непозволительной нежностью произнёс имя Шицзуна. И все вокруг тут же расплылись в улыбках. От этого… Ло Бинхэ сжал рукоять Чжэн Яна так, что костяшки его пальцев побелели. Он прикусил губу до крови, и на язык просочился вкус железа. Златовласый смертный произнёс имя Шицзуна так, словно это было нечто драгоценное, нечто сладкое, что он привык держать во рту. Ло Бинхэ возненавидел то, как от этого имени в комнате становилось теплее, а взгляды чужаков смягчались. Он им нравился. Его Шицзунь нравился этим людям. Пальцы Ло Бинхэ впились в ножны, заставляя клинок замереть, прежде чем тот успел начать гудеть. В другом конце комнаты Шан Цинхуа стоял в своей обычной нервной позе: плечи ссутулены, пальцы подрагивают, будто он не до конца контролирует собственные конечности. Но Ло Бинхэ заметил, что взгляд его был остёр, как лезвие. Он наблюдал. Впитывал каждую мелочь: малейшие изменения в языке тела, напряжение в челюстях незнакомцев, проблески настороженности или дружелюбия. Конечно. Шан Цинхуа был трусом, лжецом и надоедливой крысой, но при этом — мастером шпионажа. Человеком, пережившим худшие дворцовые интриги и не один десяток покушений. Он умел читать людей. Ло Бинхэ медленно и размеренно выдохнул, заставляя ревность отступить. По крайней мере, Шан Цинхуа должен был понять. Даже если Ло Бинхэ не произносил этого вслух… он отдавал себе отчёт: всё обстояло хуже, чем он предполагал. Мысль о том, что Шицзунь улыбается этим смертным, сражается плечом к плечу с ними, выбирает их… обожгла его грудь чем-то горячим и диким. И всё же, несмотря ни на что, имело значение лишь одно: он был здесь, чтобы забрать Шицзуна назад. «Шан Цинхуа, — позвал Ло Бинхэ, и голос его прозвучал низко и холодно, как сталь. — Докладывай». Шпион, по обыкновению, вздрогнул, но тут же выпрямился, и нервная дрожь в руках исчезла, будто её срезало лезвием. «Шэнь Цинцю спит, — произнёс Шан Цинхуа, подбирая слова с осторожностью канатоходца. — Я выяснил… он в коме уже более десяти дней. Ожоги и истощение. Они не решаются подпускать нас к нему, не говоря уж о том, чтобы позволить исцелить. Эти люди… им нелегко доверять, Цзюньшан». Ло Бинхэ сузил глаза. Шан Цинхуа поспешил продолжить, словно боясь, что его прервут: «Их род… они были в изгнании сотни лет. Судя по всему, жили как беглецы. А теперь, после того как убили дракона, возвращаются домой». Ло Бинхэ нахмурился, с трудом сдерживая беспокойную вибрацию Чжэн Яна под пальцами. «И этот город… находится на пороге переворота, — Шан Цинхуа издал короткий, сухой смешок, словно не веря собственным словам. — Смертный правитель — тиран. Настоящий деспот, хоть в учебник вноси. А Шэнь Цинцю… он возглавляет народное восстание». Воцарилась тишина. Выражение лица Ло Бинхэ не изменилось, но аура его сгустилась, словно грозовой фронт, заставив скрипнуть деревянный дверной косяк. Шэнь Цинцю. Возглавляет восстание. Без него. Без любого из них. Что-то тёмное и электризующее сжалось в груди Ло Бинхэ. Когда Шан Цинхуа своим обычным небрежным тоном произнёс: «独夫民贼 (dú fū mín zéi)» — эффект был мгновенным и острым, как удар лезвия. Атмосфера в комнате, до этого напряжённая, но сносная, вдруг стала ледяной. Казалось, все присутствующие разом задержали дыхание, будто из помещения выкачали воздух. Ло Бинхэ, стоявший в стороне со скрещёнными руками, мгновенно это уловил. Даже не понимая языка, он почувствовал перемену: ци сгустилась, взгляды заострились, тела подались вперёд в готовности к движению. Златоволосый «горный дух» удивлённо моргнул, но его темноволосый товарищ — невысокий, но с плечами солдата — мрачно кивнул и ответил на их уродливом, ломаном наречии, сказав нечто многозначительное и угрожающее. Затем приземистый лидер — тот, что, несмотря на смертную природу, нёс себя с достоинством правителя пика — медленно, с насмешкой облизнул губу. Хмурясь, он метнул взгляд, в котором вспыхнула настоящая властность. Напряжение лопнуло, как тетива. Комната мгновенно наполнилась враждебностью. Руки потянулись к оружию. Даже женщины сзади, приподнявшись на цыпочках, ухватились за клинки и луки. Шан Цинхуа слегка побледнел и втянул голову в плечи, словно пёс, пойманный на воровстве. Пальцы Ло Бинхэ заходили по рукояти Чжэн Яна. Если им нужна битва — они её получат. Но прежде чем Ло Бинхэ обнажил меч, прежде чем «горные духи» ринулись в атаку, Шан Цинхуа уже смеялся. Это был громкий, слишком истеричный хохот, хрустящий, как тонкий лёд. Вскинув обе руки в жесте капитуляции, он драматично ткнул пальцем в Ло Бинхэ и принялся яростно мотать головой. Затем он что-то затараторил на их уродливом языке, но даже сквозь акцент Ло Бинхэ уловил отчётливое «不 (bù)», спрятанное в потоке слов. Нет. Не надо. Не делай этого. Так или иначе, Шан Цинхуа не желал, чтобы всё обернулось резнёй. Затем — абсурдно, нелепо — Шан Цинхуа выпятил грудь, словно задиристый петух, и величаво указал на Ло Бинхэ, будто представляя его коронованной особе на пиру. Он растянул губы в ослепительной, отчаянной улыбке, в которой было больше животного страха, чем обаяния. Ло Бинхэ на мгновение замер. Ах… он изображал «благородное происхождение». Ло Бинхэ прищурился, но остался на месте, позволяя своему шпиону расхлёбывать кашу, которую тот чуть не заварил. Некоторые из «горных духов» засомневались. Пальцы разжали хватку на рукоятях. Они вновь переглянулись, на сей раз с недоумением. Коротышка-предводитель по-прежнему смотрел с убийственной подозрительностью, но, по крайней мере, пока никто не обнажал оружия. Шан Цинхуа вытер рукавом пот со лба и бросил на Ло Бинхэ взгляд, красноречивее любых слов говоривший: «Умоляю, Цзюньшан, не устраивай резню в чужой гостиной. Нам нужен их «приз». Смертный — «Ба-а-д», или как там его — положил руку на грудь и вновь медленно, по слогам, будто объясняясь с малолетними детьми, произнёс своё имя. Шан Цинхуа закивал с такой готовностью, что голова его грозила отвалиться. С не меньшим драматизмом он шлёпнул себя ладонью по груди и возгласил с нарочитой чёткостью: «Шан Цинхуа!» Затем, развернувшись, он указал на Ло Бинхэ, словно представляя призового быка: «Ло Бинхэ!» И наконец, с размахом и выражением, подозрительно похожим на нежное раздражение, махнул рукой в сторону Мобэй Цзюня, восседавшего в своём привычном молчаливом и холодном презрении: «Мобэй Цзюнь!» Ло Бинхэ взирал на это представление с плохо скрываемым раздражением, но хранил молчание. По крайней мере, атмосфера в комнате несколько разрядилась. «Горные духи» и смертные переглянулись, перешёптываясь на своём корявом, невнятном языке, непонятном Ло Бинхэ. Но представление состоялось. Пока что… обходилось без трупов. Пожилой «горный дух» — с бородой белой, как старый снег, и лицом, испещрённым морщинами, будто выветренный камень, — раскатисто рассмеялся. Голос его был грубым, но звучала в нём неподдельная теплота, когда он повторил имя Ло Бинхэ, коверкая его самым ужасным образом. «Бин…хэ!» — из-за акцента мужчины тона слились воедино, делая речь почти неузнаваемой. Остальные — смертные, духи, молодые и старые — на мгновение замерли, а затем тоже разразились хохотом. Они перебрасывались именем, словно забавной шуткой. Ло Бинхэ растерянно моргнул, а затем резко нахмурился. Неужели… Неужели Шицзунь рассказывал им о нём? То, как они улыбались, произнося его имя… будто были уже знакомы. Будто ходили какие-то слухи. Будто имя «Бинхэ» звучало в этих стенах и прежде. Странная смесь гордости, зависти и чего-то горького обожгла ему грудь. Он закусил изнутри щёку, уставился в пол, стиснув челюсти, и гадал, что же такого Шицзунь мог сказать о нём этим незнакомцам, что вызывало у них такой смех. Шан Цинхуа, уловив настроение, энтузиазмно закивал. «Бинхэ!» — повторил он с широкой улыбкой, словно представлял соседям любимого питомца. Затем, с пафосом уличного актёра, он что-то проговорил на ломаном, медленном варианте их языка и притворился, что падает в обморок, подобно нежной деве. В конце он с драматичным вздохом изрёк: «Шэнь Цинцю!» — перепутав порядок имён и превратив достойное имя в нелепый иностранный титул. Лидер, невысокий мужчина с мрачным лицом, усталыми глазами и перегаром, склонил голову. «Шэнь?» — переспросил он, наконец уловив знакомый слог в этом представлении. Широко ухмыльнувшись, Шан Цинхуа обвёл собравшихся жестом, словно плохой актёр, доносящий до аудитории суть шутки, и провозгласил: «Фа-ми-ли!» По залу прокатился коллективный стон. Несколько человек принялись отчаянно махать руками, демонстрируя универсальный жест «Нет!». Кто-то с не меньшим пылом выкрикнул: «Только не я!» Шан Цинхуа залился ещё громче и принялся мотать головой, будто делился личной шуткой со всем городом. Плечи его тряслись, когда он присоединился к их хору: «Нет! Нет!» Самый младший из «горных духов», с загорелой кожей и смеющимися глазами, хлопнул в ладоши и прощебетал: «Опс!» — тоном, который Ло Бинхэ мгновенно распознал как виноватое признание, будто поймали на проказе. Ло Бинхэ переводил взгляд с одного на другого: они смеялись, стонали, дразнили друг друга и хихикали, будто разыгрывали хорошо отрепетированную пьесу, а он был единственным, кому не дали сценарий. Ло Бинхэ чувствовал, как погружается в себя, прячась за железными стенами собственного разума, словно загнанный зверь. Он ненавидел это. Ненавидел смущение, ползущее по коже, словно муравьи. Ненавидел непонятный язык, жесты и шутки, ускользавшие, как вода сквозь пальцы. Ненавидел, как они все смеялись — над ним? Над Шицзуном? Над какой-то старой шуткой, в которой он не участвовал? И больше всего он ненавидел то, каким… бесполезным себя ощущал. Бесполезно было стоять здесь с Чжэн Яном, когда не было врага, которого можно сразить, не было угрозы, что можно устранить. Лишь комната, полная незнакомцев, корчащих рожи и шумящих, а Шицзунь… где-то… всё ещё вне досягаемости. Ло Бинхэ сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Острая боль помогла. Вернула на землю. Он был Цзюньшанем. Повелителем Царства Демонов. Он не был создан для этого беспомощного барахтанья. Но пока всё, что он мог, — это стоять и смотреть, как Шан Цинхуа играет роли дипломата, шпиона, шута и лжеца… одновременно. «Где Шицзунь?» — спросил Ло Бинхэ низким, напряжённым голосом, в котором звучало слишком много невысказанного. Шан Цинхуа, разумеется, лишь расплылся в своей скользкой, полу-обеспокоенной, полу-развязной улыбке. «Полагаю, его… лечат», — произнёс он, неопределённо махнув рукой в сторону задних комнат. Челюсть Ло Бинхэ напряглась. «Эти смертные не ведают, как восполнить его ци», — сказал он, уже направляясь к двери. Шаги его были тяжёлыми от едва сдерживаемой ярости, а Чжэн Ян холодно и нетерпеливо гудел у бедра, словно встревоженный страж. «Этот господин идёт к нему». Он не обращал внимания на пёстрое разнообразие волос — жёлтых, как спелая пшеница, коричневых, как влажная земля, чёрных, как чернила, и даже русых, отливавших медью в свете ламп. Их глаза не были похожи на его — слишком большие и круглые, а их цвет вызывал беспокойство: бледно-голубой, как лёд, зелёный, как мох после дождя, коричневый, как старое дерево. Кожа их была от бледной, словно снег, до тёмной, как речной ил, и всех оттенков между. Ло Бинхэ игнорировал всё это — весь этот незнакомый, слишком яркий, слишком смертный хаос — и перевёл взгляд на Шан Цинхуа. Единственное знакомое лицо. Единственная точка опоры на этой чужой земле. «Скажи им, — тихо прорычал Ло Бинхэ, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости, — если они посмеют помешать мне увидеть Шицзуна, этот господин заставит их пожалеть». Шан Цинхуа вздрогнул, словно виноватый пёс, попавший под ливень. «Цзюньшан, ты же… — залепетал он, нервно размахивая руками, — не можешь просто так начать драку! Не здесь! Не сейчас! Эти люди… они только что убили дракона, во имя всего святого! У них на носу переворот!» «Могу, — возразил Ло Бинхэ, улыбаясь без тени юмора, обнажая зубы в жесте, сулящем жестокость. — И сделаю это». Шан Цинхуа испустил страдальческий вздох и потер переносицу, словно человек, замученный и богами, и детьми. Затем с видом мученика, готового на унижение ради высшего блага, он повернулся к приземистому лидеру «горных духов». Он указал на Ло Бинхэ и медленно, чётко произнёс: «Ло Бинхэ». Затем он указал вверх, в сторону комнаты, где держали Шэнь Цинцю. «Шэнь Цинцю», — добавил он с особым ударением. А потом — он пожалел об этом в ту же секунду — Шан Цинхуа поднёс два пальца к своим губам и изобразил нелепый, театральный поцелуй. На мгновение в комнате воцарилась гробовая тишина. Её нарушил лишь Мобэй Цзюнь, который фыркнул — низко и резко, словно волк, сдерживающий смех. Старый «горный дух» с белой бородой чуть не сложился пополам от хохота, такого же трескучего и сухого, как зимняя ветка. Остальные тут же присоединились к нему: кто-то прикрывал рот, а кто-то ухмылялся во весь рот. Шан Цинхуа покраснел до корней волос, но не отступил. «Ну вот, — пробормотал он себе под нос. — Теперь все поняли». Ло Бинхэ стиснул зубы так сильно, что у него заныла челюсть. Унижение жгло его изнутри — этот человек, этот предатель, нелепый Шан Цинхуа, корчащий глупые рожи и выставляющий его любовь к Шицзуну на посмешище перед комнатой, полной чужаков. Но… как бы ни было горько это признавать, без Шан Цинхуа их жалкие попытки дипломатии были бы обречены. Ло Бинхэ, возможно, был достаточно силён, чтобы одним взмахом Чжэн Яна снести крышу этого города, но грубая сила не приведёт его к Шицзуну. Не сейчас. Не здесь. Поэтому, низко зарычав, Ло Бинхэ отпустил обиду — пока что. Он сосредоточился, сердце его забилось чаще, когда он закрыл глаза и обратился к духовному чутью. Там. Слабое, мерцающее… но безошибочно узнаваемое. Ци Шэнь Цинцю, тонкая, но стойкая, как последний вздох весны над промёрзшей землёй. Не дожидаясь разрешения — или дальнейших унизительных пантомим, — Ло Бинхэ развернулся и зашагал в сторону комнаты, откуда тянулась драгоценная нить ци. Там, на убогой продавленной кровати, под грубыми шерстяными одеялами, пропахшими дымом и чужой землёй, лежал Шэнь Цинцю. Его кожа была бледной и тонкой, словно пергамент, натянутый на острые скулы. Губы — потрескавшиеся, бескровные. Под глазами залегли тени, достаточно тёмные, чтобы сойти за синяки. Одежда его — если её можно было так назвать — была изорвана и залатана, в каждом шве виднелась въевшаяся грязь. Всё тело было в бинтах, а на обожжённой коже лица виднелся толстый слой заживляющей мази. Шицзунь выглядел так, будто его пытали. Но… Но… Ло Бинхэ с глухим стуком опустился на колени у кровати. Руки его задрожали, прежде чем он осмелился протянуть их. Воспоминания нахлынули лавиной: холодное, недвижимое тело в его мире, пустая оболочка, ощущение безжизненной руки Шицзуна в его ладони. Но здесь… здесь… Медленные, неглубокие вдохи Шэнь Цинцю прорвались сквозь пелену его паники, словно колокольный звон в ночной тиши. Ло Бинхэ издал прерывистый вздох, нечто среднее между всхлипом и смешком. На его лице проступила улыбка — неровная, натянутая, но искренняя. «Шицзунь… Шицзунь, ты дышишь», — прошептал он дрожащим голосом, в котором смешались радость и отчаяние. Вся его шея и складки одежды были в засохшей драконьей крови, запечённой уродливыми полосами цвета ржавчины. Никто не привёл его в порядок так, как сделал бы Ло Бинхэ. Не было ни тёплой воды, ни ароматических масел, ни нежных рук, благоговейно омывающих его тело. От него больше не пахло бамбуком и благовониями. Нет. Теперь от него пахло смертью и отчаянием. Пахло железом и гарью, пахло страхом, что слишком долго витал в воздухе. А под всем этим — что-то горькое и обугленное, что застревало в горле Ло Бинхэ с каждым вдохом, словно призрак сражения, что не желал исчезать. Дыхание Ло Бинхэ прервалось при виде изуродованного тела Шэнь Цинцю. Каждая рана была немым укором миру, посмевшему причинить вред его Шицзуну. Дрожащие пальцы замерли над смертельно бледным лицом, не решаясь прикоснуться, боясь оборвать и без того хрупкую нить жизни. С отчаянным рыком он провёл когтями по собственной ладони — одним плавным, отточенным движением рассек кожу. Тотчас же выступила густая тёмная кровь, стекая по запястью. Осторожно, почти благоговейно, он раздвинул пальцами губы Шицзуна ровно настолько, чтобы влить в них несколько капель. «Выпей… прошу… выпей», — хрипло прошептал он, и каждое слово будто выжигалось в его сердце. Он знал, что кровяные паразиты сработают. Они всегда срабатывали. Его кровь могла сращивать плоть, сращивать кости, возвращать жизнь в умирающее тело. Он с отчаянной надеждой наблюдал, как губам Шэнь Цинцю медленно возвращается цвет, а дыхание становится чуть глубже. На лице Бинхэ отразилось облегчение, яркое и явное, но оно быстро померкло, когда его взгляд упал на ожоги. Они оставались нетронутыми: воспалённые, багровые, кожа на местах, опалённых драконьим пламенем, была деформирована и покрыта пузырями. Смятение пронзило Бинхэ острее любого клинка. Он попытался снова, влил ещё больше крови, подталкивая и направляя исцеляющую энергию. Но сколько демонической силы он ни вливал в обугленную плоть, ничего не менялось. Почему? Он чувствовал это. Его кровь сращивала кости, залечивала глубокие раны, укрепляла сломанное. Но ожоги оставались стойкими, невосприимчивыми, будто невидимая стена отражала все его попытки. Драконье пламя не просто опалило плоть; оно несло в себе древнюю, почти божественную силу, предназначенную для полного уничтожения, для выжигания не только тела, но и самой основы жизненной силы. Это была не простая рана, не порез или перелом. Это было клеймо небесной кары, пламя, наделённое духовным смыслом, которое не могла очистить или обратить вспять даже самая могущественная демоническая кровь. (Пусть даже это была ящерица, а не истинный дракон, — мелькнула у него мысль.) Бинхэ вцепился пальцами в одеяло, когда до него дошла тщетность его усилий, и низко склонил голову над рукой Шицзуна. «Я не могу… я не могу исцелить это», — прохрипел он, и в голосе его впервые прозвучала беспомощность. И всё же под этим отчаянием тлело нечто иное: обещание. Даже если он не в силах стереть эти шрамы, он будет хранить их, лелеять. Как доказательство того, что Шицзунь выжил. Что он боролся и выстоял. Доказательство того, что он всё ещё здесь. Ло Бинхэ сжал кулаки на коленях. Его сердце одновременно ныло и пылало. Как они посмели допустить, чтобы он дошёл до такого состояния? Как смеет этот мир отнимать у его Шицзуна всё мягкое и чистое? Он взял руку Шицзуна — всё ещё слишком холодную, слишком безжизненную, но такую мягкую, что у Ло Бинхэ защемило сердце. Как они могли оставаться такими нежными после всего? После драконьего пламени, отчаянного бегства и бессчётных бессонных ночей? Он выдохнул тёплое дыхание на эти пальцы, словно пытаясь прогнать остатки холода. «Шицзунь», — прошептал он тихим, дрожащим, будто порванная струна, голосом. Он медленно, благоговейно целовал каждый палец, боясь, что они рассыплются в прах у него на глазах. Кожа была хрупкой, нежнее тончайшей шёлковой нити. Затем он приник губами к центру ладони Шицзуна и замер, зажмурившись, словно силой воли мог удержать его здесь — такого хрупкого, живого — ещё хоть ненадолго. «Шицзунь… — выдохнул Ло Бинхэ, содрогаясь и вновь целуя эту слишком нежную ладонь, — я уже не знаю, что и чувствовать». Голос его дрогнул на последнем слове, треснув, как лёд под тяжестью. «Я хочу причинить тебе боль, я хочу целовать тебя, я… я не знаю. Я больше не жажду ответов, Шицзунь может хранить молчание вечно. Но останься со мной. С твоим Бинхэ. Я… я люблю тебя — я ненавижу тебя — я люблю тебя». Дыхание его прервалось, и он закусил губу до крови. «Пожалуйста, скажи этому глупому ученику, что ему должно чувствовать. Я больше не хочу гнева, я не хочу…» Горячие слёзы скатывались по его щекам и падали на неподвижную руку Шицзуна, словно последние подношения.