Из Шелка и Дыма

Итак, похоже, у Шэнь Цинцю появилась не одна, а целых три постоянные тени. Куда бы он ни пошёл, они втроём следовали за ним, словно пёстрый парад хаотичной преданности. Ло Бинхэ следовал за ним, как разъярённая бродячая собака на слишком коротком поводке: глаза горят, зубы оскалены, а ревность и собственничество исходили от него ядовитыми парами. Каждый взгляд другого мужчины, каждое случайное слово вызывали у него желание помочиться на метафорические стены и пометить свою территорию. Собственничество буквально исходило от него волнами. Мобэй Цзюнь, напротив, двигался с тяжёлой, медлительной грацией снежного барса, рождённого на леднике: крупный, молчаливый, он смотрел на всех смертных так, словно они были недостойны его внимания. Его шаги были бесшумными, но весомыми. Его взгляд был острым и непроницаемым, словно он в любую секунду мог решить, что насилие будет наиболее эффективным решением. А ещё был Шан Цинхуа. Преданный, чрезмерно усердный, легко пугливый Шан Цинхуа; он жался к нему, как нервный маленький хомячок, обожающий прятаться в метафорических рукавах и карманах Шэнь Цинцю. Он взвизгивал при малейшем давлении, прятался от громких голосов, но всё равно был слишком глуп и предан, чтобы держаться в стороне. Вместе… Они были катастрофой. И каким-то образом они стали его катастрофой. Но, несмотря на то что они были ходячим бедствием — с трудом изъяснялись на местном языке, с подозрением относились к каждому улыбающемуся лицу, явно нервничали из-за воздуха и ци этого странного мира, — они всё же были Лордами. Ло Бинхэ, несмотря на свою угрюмость и завистливые взгляды, с головой погрузился в грязную физическую работу. Когда отрубленная голова дракона сравняла с землёй половину района, именно Бинхэ возглавил расчистку завалов, восстановление разрушенных стен и подъём балок толщиной с древние деревья, словно они ничего не весили. Смертные смотрели на него с благоговением и шептались за его спиной, но Бинхэ лишь фыркал, разминался и продолжал работать. Мобэй Цзюнь подошёл к трупу дракона, как генерал, готовящийся к сражению. С холодной эффективностью зимней бури он организовал разделку тела Смауга, отделив ценные материалы от бесполезных. Чешуя, кости, органы для алхимических целей — что-то для оружия, что-то для доспехов, что-то для торговли или хранения. Смертные охотники и мясники дрожали под его взглядом, но подчинялись его словам, как закону. И Шан Цинхуа (ах, Шан Цинхуа, повелитель логистики, лидер торговцев, единственный истинный правитель Ан Дин) с лёгкостью вернулся к своей естественной роли мастера бумажной волокиты и контролируемого хаоса. Он сновал между Бардом и Торином, как опытный дипломат, налаживая торговлю, договариваясь о распределении продовольствия, хранении сокровищ, ротации рабочей силы и цепочках поставок для восстановления. Когда вспыхивали ссоры между упрямыми гномами и скорбящими горожанами, именно Шан Цинхуа с его умиротворяющей улыбкой, плохим акцентом и отчаянными жестами сглаживал острые углы. Да, они по-прежнему были катастрофой. Но они также были компетентны. И Шэнь Цинцю мог только сидеть сложа руки, изнурённый и слегка забавляющийся, и наблюдать, как они превращают этот разрушенный город в нечто почти… функциональное. Жители города смотрели на эту четвёрку как на небесных существ — небесных чиновников, спустившихся с облаков, чтобы вмешаться в дела смертных. Высокий, с длинными распущенными волосами, которые струились, как шёлк, даже без ветра. Вежлив в той чопорной, формальной манере, которая придавала значимость каждому слову. Достаточно силён, чтобы поднимать балки или раскалывать камень, как бумагу. Они светились тем едва уловимым, тревожным светом, который излучали культиваторы: кожа слишком безупречна, движения слишком сдержанны, взгляд слишком проницателен. Они говорили на странном, прекрасном, невозможном языке — мелодичном, но с нотками стали. Они работали без жалоб, а когда ссорились, это было похоже на спор богов с физикой. «Они как эльфы, — рассмеялась однажды Мередит, вытирая пот со лба и наклоняясь к Шэнь Цинцю, — только лучше. Сильнее. Красивее. Эффектнее». Она подмигнула и толкнула его локтем. «Теперь, когда я вижу твоё настоящее лицо? Ты слишком хорош для этого, неженка». Шэнь Цинцю чуть не подавился воздухом. Мередит лишь хихикнула и вернулась к переноске припасов. Они вместе вздохнули. «Почему ты не убила Мастера?» — спросил Шэнь Цинцю после паузы, глядя на воду в озере. Его отражение дрогнуло в воде. Он выглядел уставшим и похудевшим, но это был всё тот же он. Мередит резко и сухо фыркнула. «Я вспомнила твою грёбаную песню, — сказала она с кривой улыбкой. — И я подумала о надежде». Шэнь Цинцю удивлённо посмотрел на неё. «Надежда не убивает», — добавила она, слегка пожав плечами, как будто это было самое очевидное на свете. «Я убил дракона», — сказал Шэнь Цинцю, гордо расправив плечи. Мередит снова фыркнула, на этот раз ещё громче. «Это был Бард». Шэнь Цинцю от возмущения даже ахнул. «Простите?! Я смягчил формулировку!» — возразил он, обмахиваясь веером, как обиженная девушка в плохой пьесе. Мередит лишь рассмеялась и отвернулась, оставив его в недоумении. Они молча стояли и смотрели на раздувшийся труп чудовища у кромки озера. Вода плескалась у его бока, угрожая поглотить его целиком, как она сделала со многими другими вещами в этом проклятом городе. Шэнь Цинцю скрестил руки на груди, чувствуя, как холодный воздух пробирает его до костей, и медленно выдохнул. Его взгляд задержался на тёмном пятне, где в землю впиталась кровь. — Я никогда не верил, что ты действительно его убьёшь, — сказал он наконец тихим, но ровным голосом. Мередит снова рассмеялась — громко, с присвистом, словно смех вырвался прямо из её груди. Она смеялась так сильно, что чуть не упала, облокотившись на старые деревянные перила. — Неправда! — прохрипела она, вытирая глаза грязным рукавом. «Это правда!» — Шэнь Цинцю уставился на неё, то ли в ужасе, то ли в гневе. — Ты только и делаешь, что болтаешь. Я думал, ты в последнюю секунду передумаешь. «Посмотри на меня, — сказала она, широко взмахнув рукой и указывая на себя: на впалые щёки, сутулую спину, отсутствующие зубы, грязь под ногтями, поблёкшие синяки на руках. — Я старая, голодная, в трауре, уродливая и злая . Любой в этом городе перерезал бы глотку этому ублюдку и спокойно лёг бы спать после этого». — Но ты этого не сделала. Это заставило её замолчать. Улыбка сошла с её лица, а губы сжались. На долю секунды в её глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, но она тут же скрыла это. — Знаю, — пробормотала она, отводя взгляд к озеру. — Думала, что... но не вышло. И снова наступила тишина — они оба делали вид, что атмосфера не такая напряжённая, какой казалась. — Надежда — это как болезнь, — вздохнула Мередит. Её голос звучал грубо и сухо, как гравий под ногами. — Подхватываешь её, и всё. Ты никогда не перестаёшь надеяться. От неё не избавиться. Не могу выспаться. Сон не приходит. Шэнь Цинцю склонил голову набок и посмотрел на неё с лёгким недоверием. «Ты говоришь так, будто это что-то плохое». Она горько рассмеялась и крепче скрестила руки на груди, словно защищаясь от невидимого ветра. «Разве нет?» — пробормотала она, не сводя глаз с озера, где вода рябила вокруг трупа дракона. — Ты надеешься, и надеешься, и надеешься… а в конце концов мир остаётся прежним. Мой сын не вернётся только потому, что есть надежда, — тихо сказала Мередит. Эти слова упали, как камень в стоячую воду, — тихо, но от них по воздуху между ними пробежала бесконечная рябь. Её голос не дрогнул. Он был слишком сухим для этого, словно всё горе давно выгорело, оставив лишь твёрдые, хрупкие останки. Шэнь Цинцю опустил глаза. В кои-то веки он не знал, что сказать. «Этот ублюдок в тюрьме, он, может, уже мёртв, — сказала Мередит ровным и горьким тоном, не сводя глаз с воды, словно пытаясь добиться справедливости от её отражения. — Но мой Эдвард всё ещё мёртв». Её губы скривились, словно она почувствовала во рту что-то гнилое. Шэнь Цинцю промолчал, сложив руки в рукавах. Что он мог сказать? Что ему жаль? Что справедливость важна? Что надежда всё исправит? Ничто из этого не вернёт её сына. Шэнь Цинцю долго молчал, глядя на серую гладь озера, где давно истекла кровь дракона, растворившись в грязи и холодной воде. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом железа и сырого дерева. Наконец он сказал тихим, но ровным голосом: «В нашей стране есть стихотворение... «野火烧不尽，春风吹又生» (Е хуо шао бу цзинь, чунь фэн чуй ю шэн)». Мередит моргнула и слегка нахмурилась. «Это значит... “Лесной пожар не может уничтожить всё полностью. С весенним ветром оно снова вырастает”». Он криво улыбнулся, словно извиняясь. «Речь о сорняках. Об устойчивости. О той глупой, упрямой жизни, которая отказывается умирать, сколько бы раз её ни сжигали». Он выдохнул и потёр ладони друг о друга, словно стряхивая с них старую грязь. «Надежда такая же. Некрасивая, неудобная... почти всегда ненужная. Но она всё равно возвращается. Даже когда ты хочешь, чтобы она исчезла навсегда». Мередит сухо рассмеялась и вытерла лицо краем рукава. Шэнь Цинцю посмотрел на неё со смесью сочувствия и неохотной нежности. «Горе... горе остаётся с тобой, несмотря ни на что. Но если ты всё равно собираешься страдать... то можешь позволить чему-то зелёному вырасти рядом с ним». Мередит долго смотрела на него, а затем устало улыбнулась. «У вас очень надоедливые сорняки». «Да, — согласился Шэнь Цинцю. — И с ними очень неприятно иметь дело». — Кстати, о «твоём народе», — сказала Мередит, приподняв обе брови и озорно ухмыльнувшись. Её тон был лёгким, но коварным. — Кто эти красавцы, которые всё время ходят за тобой по пятам? Тот высокий, с хмурым лицом? Тот, что похож на резную статую? И тот, что постоянно строит всем глазки? — Мередит! — чуть ли не вскрикнул Шэнь Цинцю, и кровь прилила к его лицу. Его щёки заметно покраснели. — Это... это неприлично! Она рассмеялась, громко и резко, запрокинув голову, как будто не улыбалась по-настоящему уже несколько дней. «Да ладно тебе, дорогая, ты являешься в наш мир со своим личным гаремом и думаешь, что никто этого не заметит?» Шэнь Цинцю закрыл лицо обеими руками. «Ненавижу это место», — пробормотал он сквозь пальцы. Шэнь Цинцю вздохнул и провёл рукой по ещё горячему лицу. «Они беспокоились обо мне и пришли меня искать, — сказал он, стараясь говорить непринуждённо и спокойно. — Вот и всё. Друзья». Мередит бросила на него взгляд. Такой взгляд, который говорил, что она не верит ни единому его слову, но ей слишком весело, чтобы указывать ему на это — пока. «Друзья, — повторила она, растягивая слово с усмешкой, как будто это была самая забавная ложь, которую она слышала за всю неделю. — Тот, что в красном, выглядит так, будто хочет тебя съесть», — фыркнула она, неопределённо ткнув большим пальцем в сторону Ло Бинхэ. «Съесть меня? Как… в смысле каннибализма?!» — выпалил Шэнь Цинцю, широко раскрыв глаза от ужаса. Они оба на мгновение замерли, а потом расхохотались. Это был искренний, неприкрытый и немного слишком громкий для такой ситуации смех. — Ах... — Мередит вытерла глаза, продолжая широко улыбаться, так что была видна щель между зубами. — Я уже много лет так не смеялась. Шэнь Цинцю улыбнулся, на этот раз более мягко. «Рад быть полезным», — сказал он с теплотой в голосе. Конечно, всё пошло не так. А как могло быть иначе? Ло Бинхэ был грубым всезнайкой, который превращал самую простую задачу в соревнование. Будь то складывание припасов или переноска балок для восстановления, он должен был делать это быстрее, сильнее, лучше — и так, чтобы все это видели. Мобэй Цзюнь был худшим из них. Он выглядел как представитель другого вида. У него была голубоватая кожа, холодные глаза, острые когти и клыки. Люди смотрели на него с открытым ртом. Они перешёптывались, словно он был новой блестящей игрушкой. Повелитель демонов привлекал внимание, как пламя — мотыльков. А Шан Цинхуа… ну. Шан Цинхуа при каждом удобном случае притворялся трусом. Слишком широко улыбался, слишком низко кланялся, вёл себя так, будто у него совсем нет хребта. Шэнь Цинцю практически видел слово «безобидный», вытатуированное у него на лбу. Все трое были похожи на странствующую цирковую труппу, состоящую из неудачных решений. Фили и Кили стояли у берега озера и переводили взгляд с огромного гниющего трупа дракона на стройную, невзрачную фигуру Шэнь Цинцю, стоявшую в нескольких шагах от них. Их взгляд снова упал на дракона. Затем снова на Шэнь Цинцю. Затем снова на дракона. Первым заговорил Кили. Его голос звучал слишком высоко и дрожал, что было не похоже на его обычную браваду. «Мастер Шэнь…» — сказал он почти благоговейно. — Я… я больше никогда не буду вас злить. Фили яростно закивал, нервно улыбнувшись и широко раскрыв глаза. Шэнь Цинцю глубоко вздохнул и потёр переносицу. «Это даже не я его убил…» — пробормотал он себе под нос, слишком измотанный, чтобы объяснять. — Итак, — протянул Шэнь Цинцю, лениво прислонившись к деревянным перилам и с интересом глядя на братьев прищуренными глазами, — как прошёл переворот? Вы наконец-то научились вести себя как подобает принцам? Фили напыжился, испытывая смесь гордости и смущения, а Кили почесал затылок, как виноватый щенок. Фили шагнул вперёд, выпрямив спину, словно докладывал военному генералу. — Ну… сначала мы собрали все улики. Письма, украденные записи, показания торговцев и солдат. Это было несложно, ведь Мастер оставил след длиннее караванной дороги. Вмешался Кили, ухмыляясь, как лиса: — Оказывается, разозлённых людей легко мотивировать. Они ждали, когда кто-нибудь подожжёт фитиль. Особняк был разгромлен, и я слышал, что кто-то решил, что будет неплохо сжечь его целиком. Но не я. — Он ухмыльнулся, явно довольный собой. — Но настоящий толчок произошёл после… ну… после того, как ты спел. Шэнь Цинцю моргнул. — ...Прости, что? Фили почесал затылок и покраснел. — Ты пел в тот день в центре города. До того, как появился дракон. Люди… запомнили это. Песню о надежде. О сопротивлении. После того как дракон пал, она распространилась со скоростью лесного пожара. Кили энергично закивал. — Ты стал… своего рода символом? Люди говорили: «Если Бард Озера осмелится спеть для нас, то и мы можем осмелиться встать на защиту». Шэнь Цинцю уставился на них, не в силах поверить своим ушам. — Значит, я... спел один раз. И теперь я — лицо народного восстания? Фили беспомощно пожал плечами, но ухмыльнулся. — Сработало, не так ли? Без кровопролития. Хозяин в цепях. В городе по-прежнему беспорядок, но… он стоит. Кили хихикнул. — И не волнуйтесь, мастер Шэнь, мы позаботились о том, чтобы все узнали, что вы героически восстанавливаетесь после битвы с драконом. Ваша репутация сейчас безупречна. Шэнь Цинцю провёл рукой по лицу. — Отлично. Революционный герой поневоле. — Мередит была первой, кто это начал, — хихикнул Кили, толкнув брата локтем. — Она сказала, что ты как… святой или что-то в этом роде. Бард тоже подхватил эту волну, теперь все называют его «союзником Барда Дракона». — И гномы снова в милости, — добавил Фили с ухмылкой. — Мы с Кили начали распространять слухи о том, что старые торговые пути, существовавшие во времена лорда Гириона, снова откроются. Люди мечтают о золоте и бизнесе. Шэнь Цинцю задумчиво хмыкнул. — Ты знаешь моего друга? — Тот парень из Шана? Тот, кто шпионит и каким-то образом управляет твоим домом? — спросил Кили, ухмыляясь. — Да. Тот самый. — Шэнь Цинцю лукаво улыбнулся. — Думаю, вам двоим не помешало бы взять у него пару уроков. Братья настороженно переглянулись. — Для... управления делами или для шпионажа? — медленно произнёс Фили. — Да, — не моргнув глазом, ответил Шэнь Цинцю и сладко улыбнулся, словно во рту у него таяло масло. — Именно. Кили тихо присвистнул. — Ужасно. Фили вздохнул. — Мы обречены. Ло Бинхэ, конечно же, начал осваивать общий язык гораздо быстрее, чем это было удобно для Шэнь Цинцю. Каким-то образом он нашёл небольшую группу пожилых прачек, которые были без ума от его красивого лица и вежливой улыбки. Теперь каждое утро Шэнь Цинцю заставал его сидящим с ними на улице, где они практиковались в словах и фразах, и он с помощью обаяния исправлял свою плохую грамматику и ещё более ужасное произношение, но тем не менее улучшал свой язык. Мобэй Цзюнь, с другой стороны, явно не хотел утруждать себя. Он разговаривал только с Ло Бинхэ и Шан Цинхуа, используя их язык с холодным высокомерием человека, который совершенно не намерен учить что-то ещё. Время от времени он бросал на кого-то устрашающий взгляд или многозначительно мычал, и этого было достаточно, чтобы донести всё, что ему было нужно. А что касается Шан Цинхуа… Шэнь Цинцю знал, что этот человек понимает общий язык лучше, чем показывает. Каждый раз, когда кто-то проговаривался и говорил что-то слегка оскорбительное (или интересное), уши Шан Цинхуа дёргались, как у виноватого кролика. Его глаза вспыхивали, а губы сжимались, словно он сдерживал комментарий. Этот ублюдок. Однажды Шэнь Цинцю поклялся, что загонит его в угол и заставит заговорить бегло, просто чтобы доказать свою точку зрения. Бильбо хихикнул, его щёки раскраснелись от удовольствия. Он отломил кусочек тёплого хлеба и щедро обмакнул его в горшочек с мёдом — одним из первых предметов роскоши, доставленных торговцами, которых Шан Цинхуа безжалостно рассылал с самого утра. «Никогда не думал, что снова смогу нормально позавтракать», — сказал он со счастливым вздохом, слизывая мёд с большого пальца. Шэнь Цинцю, сидевший напротив него, с отточенным изяществом завершил финальный этап чайной церемонии. Каждый его жест был элегантным и точным, словно каждая складка его рукава и наклон чайника были отрепетированы задолго до этого момента. Он налил чашку сначала себе, а затем осторожно протянул её Бильбо, который взял её обеими руками. «Ты это заслужил», — сказал Шэнь Цинцю с лёгкой искренней улыбкой. — Я слишком нервничал, — признался Бильбо, тихо посмеиваясь и отламывая ещё один кусочек хлеба. — Когда ты ворвался в сокровищницу… я был прямо за тобой, знаешь ли. Прятался за одной из колонн. Шэнь Цинцю удивлённо приподнял бровь. Бильбо ещё больше покраснел и потёр затылок. — Я слышал, как ты… пел. Как сумасшедший. Шэнь Цинцю чуть не подавился чаем и закашлялся, прикрыв рот тыльной стороной ладони, чтобы не рассмеяться. «Необходимое безумие, — сухо сказал он, с преувеличенным достоинством ставя чашку на стол. — Иногда представление — это самый острый меч». «Шпионы, артисты, воры... мы держимся вместе», — сказал Бильбо с заговорщической ухмылкой, снова обмакивая хлеб в мёд. Шэнь Цинцю тихо усмехнулся и покачал головой. «Отличная подборка сомнительных профессий». Бильбо поднял свой хлеб, словно произнося тост. «Сомнительно… но действенно». — К сожалению, да. «Думаю, мне стоит поговорить с этим мастером Шаном», — рассмеялся Бильбо, озорно сверкнув глазами. «Он сильный?» Шэнь Цинцю коротко и гордо фыркнул. «Я сильнее». Бильбо широко ухмыльнулся и снова обмакнул хлеб в мёд. «Вы не считаетесь нормальными людьми». Шэнь Цинцю удивлённо приподнял бровь. «Ты хочешь сказать, что я ненормальный?» Бильбо лишь пошевелил бровями. «Я говорю, что ты пугающий». «Справедливо», — сказал Шэнь Цинцю, пряча улыбку за чашкой чая. «Твой меч… больше подходит для форм Шан Цинхуа, — сказал Шэнь Цинцю, оценивающе глядя на Бильбо. — Его стиль больше подходит для твоего телосложения». Бильбо приподнял бровь, делая вид, что обиделся. «То есть ты хочешь сказать, что я коротышка?» Шэнь Цинцю слегка рассмеялся и покачал головой. «Я хочу сказать, что ты скорее быстр, чем силён, вот и всё». Бильбо ухмыльнулся, явно наслаждаясь происходящим. «Хороший ответ, мастер Шэнь. Хороший ответ». В общем, это были девять хороших дней отдыха — настолько спокойных, насколько это вообще возможно для Шэнь Цинцю, окружённого хаосом, иностранными языками и тремя Лордами-Демонами, которые следовали за ним, как непослушные домашние питомцы. Сначала исчезли синяки. Затем прошла боль в мышцах. Жгучие раны, глубокие и медленно заживающие, лечились дольше, но Шэнь Цинцю переносил всё это со спокойным упрямством человека, который давно смирился с тем, что комфорт — это роскошь, а не право. Ни ци, ни медитация, ни эльфийское исцеление, ни даже гномы не могли полностью убрать шрам от ожога на его лице. (Он посмотрел в зеркало и подумал, что никогда больше не будет красивым. Поэтому он не обращал на это внимания и никогда ни с кем не затрагивал эту тему. Осталось только смириться!) Дни были странными, но по-своему приятными. Он совершал утренние прогулки вдоль озера, где туман клубился у его ног, словно ленивые духи-лисицы, а воздух пах чистотой — холодной, но не резкой. Иногда появлялся Бард с отчётами по логистике или просто стоял рядом, как призрак-сопровождающий, всегда слишком серьёзный. Торин часто размышлял о чём-то своём, но держался на почтительном расстоянии от Шэнь Цинцю. Тауриэль заходила с новостями с лесных границ, и они не раз вели тихие беседы о лидерстве, долге и невероятной ответственности. Шэнь Цинцю проводил дни, помогая реорганизовать то, что осталось от городской обороны, отвечая на стратегические вопросы Барда, консультируя Фили и Кили по вопросам дипломатии и, конечно же, постоянно вытаскивая Шан Цинхуа из неприятностей — будь то слишком агрессивный торг с торговцами или тайное пронесение еды в казармы городской стражи, словно он был каким-то уличным мальчишкой-переростком. Бильбо стал завсегдатаем их встреч, где они делились хлебом, мёдом и сплетнями. Они говорили о поэзии, политике и хитроумных способах выживания с непринуждённой лёгкостью людей, которые оба умеют лгать с улыбкой. А по ночам, когда город затихал, Шэнь Цинцю сидел на крыше маленького домика, который ему одолжил Бард, с остывающим чаем в руках и смотрел на далёкую линию, где Лихолесье встречалось с горизонтом. Приближалась война. А завтра, на десятый день, Леголас и капитан Тауриэль придут, чтобы снова забрать его. Шэнь Цинцю глубоко вдохнул, ощущая, как холодный воздух обжигает лёгкие. А пока он будет наслаждаться последней мирной ночью. Ло Бинхэ не обращал на него внимания. Не драматичное игнорирование, не гневные крики и не полные скорби убийственные взгляды, с которыми Шэнь Цинцю до боли свыкся в их мире. Нет, это было хуже. Было… тихо. Ло Бинхэ смотрел на него — долгим, неподвижным, оценивающим взглядом из другого конца двора или поверх прилавков на рынке — но не говорил ни слова. Ни надутых губ, ни жалкого «Шицзунь~», ни тонких манипуляций. Ни криков, ни попыток придушить. Просто… тишина. Словно каменная статуя. Всякий раз, когда их взгляды встречались, взгляд Ло Бинхэ задерживался на шее Шэнь Цинцю, словно тяжесть меча. Не то чтобы враждебный, не то чтобы тёплый, просто наблюдающий. Оценивающий. Как будто Шэнь Цинцю стал для него загадкой, которую он ещё не разгадал, или, что ещё хуже, призом, который он уже выиграл, но сомневается, стоит ли его хранить. И это пугало Шэнь Цинцю больше, чем прежние крики или детский плач Бинхэ. Раньше Ло Бинхэ был опасен в громком, ярком, яростном проявлении. Такая опасность заставляла все нервы напрягаться. Такая опасность вызывала желание бежать. Почерневший лотос. Но этот… этот холодный, тихий Бинхэ? Это было всё равно что стоять в зимнем лесу и слишком поздно понимать, что все птицы замолчали. Это не вызывало всепоглощающей паники, как раньше, не заставляло сердце биться где-то в горле… но ощущалось под кожей, как медленно распространяющееся обморожение. Шэнь Цинцю не знал, что означает это новое молчание. И это — больше всего остального — приводило его в ужас. Ло Бинхэ был с Чжэн Яном не разлей вода. Ни Синь Мо, ни дикой демонической ци, клубящейся, как дым, на его коже, ни подавляющей энергии ян, сжигающей воздух, как лесной пожар. Только Чжэн Ян, спокойно сидящий у него на поясе, как послушный питомец, как напоминание о тех временах, когда Ло Бинхэ был всего лишь учеником с мечом, а не ходячей катастрофой. И почему-то... от этого становилось ещё больнее. Сердце Шэнь Цинцю болезненно сжималось каждый раз, когда его взгляд падал на меч. Он вспомнил, как впервые подарил этот клинок на пике Вань Цзянь. Как засияли глаза Бинхэ, как задрожали его руки, когда он получил клинок. Глупая сентиментальная привязанность Шэнь Цинцю к тому моменту. Теперь этот меч висел на боку Бинхэ, словно холодная, далёкая реликвия из той жизни, которой больше не было ни у одного из них. Ни Синь Мо, ни ужасающих отклонений ци. Ни безумных срывов, вызванных ненавистью. Только Ло Бинхэ, тихий и отстранённый, с мечом, который когда-то символизировал доверие, а теперь казался надгробием между ними. Призрак. Когда Шэнь Цинцю, не в силах усидеть на месте, оттащил Шан Цинхуа в сторону и прошептал вопрос «Что случилось с Бинхэ?» — мужчина замешкался на долю секунды. Затем Шан Цинхуа улыбнулся, обнажив зубы и нервы, и пробормотал что-то невнятное о том, что «даже боги могут изменить дух человека», что бы это ни значило. Но Шэнь Цинцю знал это лицо. Он знал его так же хорошо, как собственное отражение. Это было не просто нервное колебание или усталое смирение. Это было выражение лица Шан Цинхуа, которое говорило: «Я замышляю что-то опасное, но собираюсь солгать тебе в лицо, потому что тебе ещё рано об этом знать». Взгляд был острым, несмотря на кажущуюся беспомощность. Плечи были слишком напряжены для непринуждённой позы. Ло Бинхэ слишком долго смотрел на него, словно тактик, изучающий поле боя. Шэнь Цинцю сглотнул, чувствуя сухость в горле. Шан Цинхуа наблюдал. Рассчитывал. Спокойно анализировал каждое изменение ци Бинхэ, каждое микровыражение, каждую мелочь. Искал слабое место. Искал причину. И, вероятно, уже готовился к худшему. Двое его самых близких людей — один из них был главным героем катастрофы, а другой — её автором — кружили вокруг него, как волки. Шан Цинхуа с его фальшивыми улыбками и бегающими глазами делал мысленные пометки, перебирая информацию в своей коварной голове, словно фигуры на шахматной доске. Он уже просчитывал, как лучше всего нейтрализовать угрозу, которая ещё даже не сформировалась. И Ло Бинхэ… Ло Бинхэ совсем не улыбался. Не выпрашивал ласку, не крутился под ногами, как обычно. Ни сладкого голоса, ни цепких рук. Ни сердитых взглядов, ни рычания. Ни ухмылок, ни мести. Просто молчалив, отстранён, спокоен, как замёрзшее озеро, и в два раза опаснее. Они оба — его самая большая головная боль и самый страшный кошмар — готовились наброситься на него. А Шэнь Цинцю... Он сидел на берегу озера и думал о том, сколько дерьма ему придётся вытерпеть от Шан Цинхуа. «Шицзунь Цзюньшан слишком много думает», — раздался низкий, хриплый голос. Шэнь Цинцю даже не нужно было смотреть, чтобы понять, что это Мобэй Цзюнь. Ци Мобэй Цзюня представляла собой глубокий, резонирующий гул древнего ледника, потрескивающего в глухую ночь. Звук был настолько тихим, что скорее ощущался костями, чем ухом, и отдавался холодным, неумолимым терпением льда. В нём чувствовалась острота клинка, обнажённого в абсолютной тишине, и безмолвие снежного ветра, проносящегося над бескрайней равниной. В нём не было ни тепла, ни дрожи сомнения… только устойчивое, непоколебимое присутствие, которое давило на мир, как тихая, неподвижная сила. Это был звук, который не заявлял о себе, а просто был, необъятный и неумолимый, ничего не требующий, но и не оставляющий выбора. Шэнь Цинцю вздохнул, не обращая внимания на звуки. Конечно. Почему все самые важные разговоры в эти дни происходят рядом с гниющим трупом дракона? Это что, новое кармическое наказание? Смерть в драматичной обстановке? — Это работа хозяина — думать, — пробормотал Шэнь Цинцю, скрещивая руки на груди и глядя на озеро, где вода лениво плескалась о холодную, раздувшуюся чешую дракона. Мобэй Цзюнь тихо хмыкнул в знак согласия — или, по крайней мере, в знак того, что он это услышал, — и вонзил клинок глубоко в бок зверя, отрезав ещё кусок жёсткой мускулатуры. Они ели этого дракона уже девять дней. Это было невкусно. На вкус как старое железо, горелое дерево и сожаление. Слишком много сухожилий, слишком мало жира. Но голодный человек съест что угодно. Даже гордость. Даже страх. Даже что-то на вкус как горе, сваренное в коже. «Цинхуа знает, что делает», — просто сказал Мобэй Цзюнь, лениво и в то же время эффективно вытирая кровь с рукава. — Именно это меня и беспокоит, — сухо ответил Шэнь Цинцю, запрокинув голову и уставившись в серое небо, словно оно должно было ему что-то объяснить. Мобэй Цзюнь медленно и тщательно слизывал кровь с пальцев. Шэнь Цинцю смотрел на него со слабым ужасом. Это было негигиенично. С другой стороны, что в Мобэе Цзюне было гигиеничного? «Цзюньшан стал более рациональным», — сказал Мобэй Цзюнь, с лёгкостью разгрызая толстую кость и отправляя осколок в рот, чтобы отделить от мяса оставшийся хрящ. — Да? — невозмутимо спросил Шэнь Цинцю. Мобэй Цзюнь издал низкий звук, нечто среднее между ворчанием и ленивым согласием. «Хм. Синь Мо не кричит у него в голове». Шэнь Цинцю выдохнул через нос. Эту часть… да, эту часть он заметил. Ло Бинхэ был так спокоен, что у Шэнь Цинцю мурашки побежали по коже. Слишком спокоен. Расчётлив. Сосредоточен. Не было ни диких колебаний ци, ни яростных вспышек, только холодная, свернувшаяся кольцом неподвижность, словно охотничья змея, выжидающая идеальный момент для броска. А ещё было кое-что, что не давало ему покоя несколько дней. Он наклонил голову и искоса посмотрел на Мобэй Цзюня. «…Шан Цинхуа что-то говорил о Боге?» Это не давало ему покоя, как заноза под ногтем. Какой бог? Христианство? Буддизм? Даосские бессмертные? Небесная бюрократия? Местный горный дух с дурным характером? Эта неопределённость убивала его. Мобэй Цзюнь совсем перестал двигаться. Ни жевания, ни нарезки, ни ленивых взглядов в сторону воды. Полная неподвижность. Как будто температура воздуха упала на несколько градусов. Затем он склонил голову набок, как скучающий кот. «Мы встретили Эру». Шэнь Цинцю замер. У него перехватило дыхание. О. Он не знал всего о мифологии этого мира, но основы были ему известны. Эру. Илуватар. Единый. Создатель этого плана бытия. Буквальный автор вселенной. Шэнь Цинцю уставился на Мобэя Цзюня. Долгое, очень долгое время он молчал. —…И? — наконец прохрипел он, и его голос предательски дрогнул. — Как это было? Мобэй Цзюнь ненадолго задержался, взглянув на далёкий город, где смертные смеялись и работали, упорно восстанавливая его. Затем, словно повинуясь инстинкту, он поднял взгляд выше, к небу, окрашенному в бледно-золотые и нежно-голубые тона, к медленным и ленивым облакам. — Прекрасно, — наконец произнёс он низким и грубым, но на удивление искренним голосом. Шэнь Цинцю моргнул. Это… это было, пожалуй, самое длинное сентиментальное предложение, которое Мобэй Цзюнь произносил за последние годы. Мобэй Цзюнь не стал задерживаться на этом. Он сразу же вернулся к работе, его острые когти делали чёткие, отточенные надрезы, отделяя сухожилия от мышц, кости от хрящей, чешую от шкуры с эффективностью мясника, который делал это уже тысячу раз. «Этот господин…» Мобэй Цзюнь начал говорить, но на мгновение замолчал. В конце концов, пожав плечами и тихо фыркнув, он продолжил резать. «Он так и не увидел, насколько прекрасен наш мир». Шэнь Цинцю уставился на него, слегка опешив. Для Мобэй Цзюня это было… практически поэзией. В груди у него возникло странное, тяжёлое чувство. — ...Глубоко, — пробормотал Шэнь Цинцю себе под нос, не сводя с него глаз. — Для тебя это довольно глубоко, Мобэй Цзюнь. Мобэй Цзюнь не ответил. Но уголок его рта едва заметно дёрнулся. Несколько мгновений они молчали, наблюдая за тем, как тусклое сияние драконьей крови впитывается в почву, а тяжесть их разговора повисает в воздухе, как влага. Затем Мобэй Цзюнь заговорил низким и грубым голосом. «Цзюньшан напуган», — пробормотал он, не поднимая глаз и погружая пальцы по локоть в кровь, пока разделывал сухожилия и кости. Его руки двигались с привычной эффективностью, словно слова были просто ещё одним нежелательным побочным продуктом разделки. Шэнь Цинцю моргнул, опешив от такой прямоты. Ло Бинхэ… испугался? — И как же? — осторожно спросил он. Тон был непринуждённым, но взгляд — проницательным. Мобэй Цзюнь нахмурился, его губы плотно сжались. На секунду он просто вдохнул через нос, продолжая рубить и ломать кости, как будто они ничего не значили. Затем он слегка повернул голову, чтобы взглянуть на Шэнь Цинцю, и раздражённо прищёлкнул языком — то ли по поводу себя, то ли по поводу слов, то ли по поводу всего этого языка, который никогда не подходил ему по размеру. — ...Не знает, что делать, — пробормотал он наконец. — Как жить... теперь. Он сделал последнее движение запястьем, с влажным хрустом отделив хрящ от кости, и, не говоря ни слова, вернулся к работе. Шэнь Цинцю не знал, что и думать. Какое-то время он просто наблюдал за тем, как работает Мобэй Цзюнь — хладнокровно, методично, словно это была очередная охота, очередное поле боя, очередной труп, с которого нужно содрать кожу. Повелитель демонов был не из тех, кто разбрасывается пустыми словами или сентиментальной чепухой. Если Мобэй Цзюнь что-то говорил... он имел в виду именно это. Но все же. Должен ли он ему верить? Ло Бинхэ? Испугался? Тот самый Ло Бинхэ, который разорвал небеса, чтобы убить его? Тот, кто смеялся в лицо и богам, и сектам? И все же… Шэнь Цинцю помнил выражение глаз Бинхэ в последние несколько дней. Слишком неподвижный. Слишком тихий. Такая тишина — это не покой. Это расчёт. Сдерживание. Ожидание следующего повода, чтобы снова сорваться. У него болезненно сжалось сердце. — ...Он разберётся, — наконец пробормотал Шэнь Цинцю, не зная, пытается ли он успокоить Мобэй Цзюня... или себя. Мобэй Цзюнь фыркнул, как буйвол, — грубый, низкий звук, который глухо заурчал у него в горле. Это было не то чтобы насмешливо, но и не сердито. Скорее… выдох, усталое раздражение, которое было чем-то средним между размышлениями и полным отказом от разговора. «Шицзунь Цзюньшана слишком много думает... и слишком мало делает», — сказал Мобэй Цзюнь ровным тоном, словно констатируя общеизвестную истину. А. Ладно. Теперь они перешли к оскорблениям. Шэнь Цинцю приподнял бровь. «Простите?» — спросил он с изысканной вежливостью, которая едва скрывала его раздражение. Но Мобэй Цзюнь уже вернулся к своей работе и сломал ещё одну кость, как будто она была должна ему деньги. Его губы дрогнули — это было лишь отдалённое подобие улыбки, а может, просто мышечная память после стольких лет, когда он сдерживал слова. «Цзюньшан был очень зол, — сказал он, как всегда, низким и грубым голосом. Его руки продолжали работать, по локоть в крови, срезая сухожилия, как будто это было очередное задание. — Без этого… он не знает, что теперь делать. Ни цели, ни чувств. Шэнь Цинцю моргнул. На секунду у него перехватило дыхание. Были ли они... были ли они знакомы с этим человеком? «Он злится?» — произнёс Шэнь Цинцю вслух, почти про себя, хмуро глядя на окровавленную траву. От этой мысли у него защемило в груди. Мобэй Цзюнь сделал паузу, чтобы Шэнь Цинцю почувствовал себя неловко, а затем слегка наклонил голову. «Неужели?» — спросил он в ответ, словно бросая вызов, словно зеркало, отражающее замешательство Шэнь Цинцю. И теперь Шэнь Цинцю не мог понять, говорит ли он о гневе Ло Бинхэ... или о своём собственном.