Из Шелка и Дыма

Эльфы устроли под деревьями грандиозный пир для всей общины. Фонари висели в воздухе, словно падающие звёзды, а столы ломились от яств и напитков. Вскоре Шэнь Цинцю заметил, что лесные сады расцвели с небывалой пышностью, будто сама земля желала отпраздновать это событие. Эльфы, разумеется, восприняли это как знак возвращения удачи и решили устроить пиршество, дабы продемонстрировать своё богатство и щедрость. Звучала музыка: нежные переливы арфы, птичьи трели флейт и барабанный бой, от которого гудел воздух. Смех вздымался мягкими волнами, звенел, словно серебро с золотом, изредка прерываясь возгласами подвыпивших гномов или людей. Как и ожидалось — конечно же, как и всегда — Ло Бинхэ оказался в центре событий. Он был подобен волку среди овец, но улыбался, как безобидный пёс, очаровывая эльфов тщательно отточенной учтивостью, то и дело склоняя голову и тихо посмеиваясь. Они слетались к нему, протягивали бледные руки к его рукавам, подносили чаши с вином и тарелки с фруктами. Он использовал свою привлекательную внешность и растущую репутацию в коварных целях. Время от времени он искоса поглядывал на Шэнь Цинцю, словно проверяя, смотрит ли тот на него. (Шэнь Цинцю был не в восторге! И уж точно не ревновал!) Шэнь Цинцю сидел в тени дерева и с многострадальным вздохом потягивал чай. «Типично», — пробормотал он, прикрывшись веером и наблюдая, как его ученик управляется с толпой, будто рождён для этого. Даже на ломаном, неуклюжем наречии этот человек — Ло Бинхэ, бич рассудка Шэнь Цинцю — мог растопить самые холодные сердца одной лишь полуулыбкой и наклоном головы. Придворные, воины, музыканты — эльфы, в чьих жилах веками текла ледяная гордость — смеялись его шуткам, склонялись ближе, когда он говорил, а их глаза блестели от выпитого вина и неподдельного интереса. Все, кроме, разумеется, короля Трандуила. Тот восседал за высоким столом, держа в изящных пальцах бокал тёмно-янтарного вина и взирая на напиток так, словно лишь он один способен уберечь его от пучины меланхолии. В его осанке сквозила хрупкость — он был прекрасен, горд и безнадёжно сентиментален. Словно увядший тополь, тщетно пытающийся призвать память о весне. Шэнь Цинцю, сидевший в стороне от веселящихся, опустил веер ровно настолько, чтобы обозреть происходящее. «Великолепно, — пробормотал он себе под нос, глядя то на Ло Бинхэ, окружённого поклонниками, то на Трандуила, взиравшего в свою чашу взглядом, способным пронзить тысячу миль. — Один упивается любовью, другой — горем. А я? Я просто пью чай и совершаю роковые жизненные ошибки». Шэнь Цинцю вздохнул и с тихим щелчком сложил веер. Если он и научился чему за годы управления пиком — и, увы, за время обучения Бинхэ, — так тому, что бездействовать и позволять катастрофам разрастаться — скверная затея. Он поднялся, прошёл через сад, где с посеребрённых ветвей свисали фонари, и с привычной грацией опустился в пустое кресло рядом с королём Трандуилом. Эльфийский владыка едва взглянул на него, его взор был отстранённым, отягощённым древней скорбью и выпитым вином. Спустя некоторое время он перевёл взгляд с вина на опалённое лицо Шэнь Цинцю, а затем снова на вино. Шэнь Цинцю мягко откашлялся и начал, его голос был тихим, но звучным, интонации — точными и текучими, словно падающая вода: «琴心剑胆对春光，明月清风入酒觞». Он позволил словам повиснуть в воздухе, затем слегка улыбнулся и перевёл для Трандуила, сохраняя поэтичность тона: «Сердцем цитры и отвагой меча встречаем весенний свет. Ясная луна и свежий ветер свободно льются в наши винные чаши». Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. «Искусство многолико, Ваше Величество, — тихо сказал он, постукивая сложенным веером по колену. — Порой оно проявляется в птичьей песне, порой — в росчерке пера… а иногда… — он бросил взгляд на музыкантов и смеющихся придворных, — …за общим столом, в глотке горького вина». Впервые за весь вечер Трандуил повернулся к нему всем телом. Бледные глаза эльфийского короля слегка прищурились, словно он заново изучал этого странного чужеземного закаляющегося, изрекающего поэзию с ироничной улыбкой. На мгновение воцарилась тишина. А затем… на устах Трандуила дрогнул намёк на улыбку — слишком мимолётный, чтобы назвать его улыбкой, но всё же. Трандуил лениво взболтал вино в бокале, склонив голову с присущей ему холодной, отстранённой элегантностью. На мгновение Шэнь Цинцю подумал, что вновь не дождётся ответа. Но затем король изрёк медленным, бархатным голосом: «Хм… Видимо, даже странствующие смертные способны слагать красивые слова. Забавно… впрочем, полагаю, следует позволять низшим существам предаваться их малым искусствам». Его тон был лёгок, непринуждёнен, с присущим королевским высокомерием. Но в нём явственно сквозила усмешка. Об этом свидетельствовала слабая искорка в его глазах. Уголки губ дрогнули от затаённого веселья. Шан Цинхуа, сидевший неподалёку, чуть не поперхнулся вином. Мобэйцзюнь фыркнул, будто его ничто не способно впечатлить. Ло Бинхэ перевёл на них взгляд, прищурившись. Шэнь Цинцю, однако, лишь сухо рассмеялся и поднял кубок в шутливом тосте. «Разумеется, Ваше Величество. Нам, простым смертным, необходимо черпать радость где только возможно». И в тот же миг двое мужчин обменялись усталыми, насмешливыми, многострадальными улыбками, понятными лишь двум утомлённым правителям нелепых народов. «Смертные, — усмехнулся эльф. — Ты и вовсе не смертный». Улыбка Шэнь Цинцю дрогнула. Он крепче сжал бокал. «Но я всё ещё человек, — произнёс он легко, почти игриво, но в словах ощущалась угроза. Трандуил изящно приподнял бровь, лениво переводя взгляд с Шэнь Цинцю на толпу, заполнившую его чертоги. Гномы громко смеялись, чокаясь кружками, люди провозглашали тосты, эльфы сверкали глазами и загадочно улыбались, а где-то среди них толпились трое весьма странных закаляющихся, которым вовсе не место в этом мире. Король эльфов тихо и пренебрежительно усмехнулся. «Неужели? — молвил он, склонив голову набок, подобно кошке, разглядывающей занятного жука. — Люди живут недолго. Сгорают быстро, влюбляются глупо, умирают рано. Ты же?.. — Его взгляд стал пристальнее. — Ты задерживаешься. Сияешь слишком ярко. Даже среди тех диковин, что ты привёл с собой, ты выделяешься. Неужели ты и впрямь человек, мастер Шэнь?» Шэнь Цинцю открыл рот, чтобы возразить… но замер. Потому что… чёрт возьми… почему все вдруг принялись ввергать его в экзистенциальный кризис? Сначала Бинхэ, затем Мобэй, потом Шан Цинхуа с его странными взглядами и туманными намёками на «сценарии судьбы» и «ореолы главных героев»… а теперь вот этот эльф? Он вздохнул, глядя в свою чашу. «Что с вами такое, что вы ставите под сомнение мою человечность? — пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. Шан Цинхуа, сидевший за соседним столиком, попытался скрыть смешок в рукаве. Шэнь Цинцю опустил чашу на стол с тихим стуком. Его голос сохранял спокойствие, но в нём ощущалась тяжесть, и каждое слово было взвешенным. — Неужели ты настолько ненавидишь смертных, — спросил он, полностью повернувшись к Трандуилу, — что даже меня отказываешься считать человеком?» В зале словно поутихло — не воцарилась полная тишина, но воздух будто замер в ожидании. Трандуил и бровью не повёл. Король эльфов, по-прежнему небрежно развалясь на троне с высокой спинкой, взирал на Шэнь Цинцю всё тем же холодным, отрешённым взором. Но что-то в его позе изменилось. Едва уловимо. За ледяной маской мелькнуло понимание. Он глубоко вздохнул и ничего не сказал. Тогда — — Не презираю, — наконец ответил Трандуил, покручивая бокал, словно выискивая в вине правду, которую не решался произнести вслух. — Пожалуй, жалею. — Он улыбнулся натянуто, хрупкой, словно стекло, улыбкой. — Ты горишь так ярко… но слишком быстро погаснешь. Такова участь смертных. — Он поставил кубок и взглянул Шэнь Цинцю прямо в глаза, уже серьёзнее. — …Легче думать о тебе как о ком-то ином. Шэнь Цинцю моргнул. На мгновение дыхание сперло в груди, но он овладел собой, натянуто улыбнулся и взмахнул рукавом. «Что ж. К несчастью для вас, Ваше Величество, — произнёс он лёгким и резким, словно взмах веера, голосом, — сей смертный намерен гореть ещё весьма долго». С этими словами он поднял бокал и отпил, игнорируя странный, невыразимый взгляд, которым Трандуил ответил ему. Шэнь Цинцю тихо и устало вздохнул, на миг опустив взор, а затем вновь поднял его — взгляд был твёрдым и непоколебимым. — Ваше Величество, — промолвил он медленно, словно чернила, ложащиеся на бумагу, — вы не можете позволить горю и старым ранам навеки затмить ваше зрение. — Он сделал паузу, а затем продолжил мягче, подобно учителю, вразумляющему любимого ученика. «Окажись я не… тем, кто я есть ныне, — достаточно сильным, чтобы разорвать оковы, что вы на меня возложили, —» — он улыбнулся, но в улыбке не было и тени веселья, одна лишь усталость, — «я бы по сию пору гнил в вашей темнице. Сей град лежал бы в руинах позади нас. Ваш народ всё ещё пребывал бы в недуге, и никто из нас не восседал бы ныне здесь, деля вино и воздух под единой кровлей». — Он лениво взмахнул веером, словно желая смягчить тяжесть своих слов, но взор его оставался ясным и пронзительным. — Даже самой лютой зиме надлежит уступить дорогу весне, Ваше Величество, — заключил он почти что поэтично. — Не путайте обморожение с ясностью. Некоторое время они сидели в молчаливом согласии, потягивая вино и внимая звукам пира: смеху, музыке, звону кубков и тарелок, громогласным голосам смертных, пресыщенных яствами и исполненных глупых упований на грядущее. После долгой паузы, когда Шэнь Цинцю уже решил, что беседа иссякла, Трандуил изрёк — тихо, словно мысль, сорвавшаяся без дозволения. «Сын мой…» Взор короля эльфов устремился вдаль, будто он взирал за пределы своих чертогов. — Говорил мне то же по исходе твоего бегства. Я ж вещал, что он глупец. Сии слова прозвучали подобно вздоху, едва громче обычного дыхания. Шэнь Цинцю склонил голову набок и едва заметно улыбнулся, прикрывшись веером. «Принц Леголас довольно мудр для своих лет», — мягко молвил он тихим голосом, словно нанося бальзам на старую рану. Трандуил тихо рассмеялся — горько и нежно разом, и налил себе ещё вина. — Сердцу вашему надлежит биться далее, Ваше Величество, — тихо произнёс Шэнь Цинцю, прижав чашу к губам и скрыв за нею и улыбку, и боль. Взор его скользнул по залу и остановился на Мередит в дальнем конце. Она громко смеялась, щёки её пылали, пока она состязалась в питье с эльфийкой, что была вдвое выше и, вероятно, вдвое выносливее. Исход был предрешён, но сие не мешало Мередит пытаться изо всех сил, с безрассудной решимостью, что часто остаётся уделом горькой утраты. Разные расы. Разная долгота жизни. Разные обычаи. И всё же… та же рана, та же боль утраты. Та же настойчивость в движении вперёд. Тот же сумбурный танец меж скорбью и надеждой. Шэнь Цинцю тихо выдохнул, покрутив в чаше остатки вина. «В конечном счёте, — пробормотал он себе под нос, — мы не столь уж и различны». Трандуил не ответил, но краешком глаза Шэнь Цинцю заметил на устах эльфийского короля едва уловимую усталую улыбку. В тот вечер воздух был напоен ароматом вина и хвои, но за ним таилось нечто острое и холодное, словно обнажённый клинок где-то вдали. Взор Трандуила устремился поверх крон деревьев, туда, где первые ночные ветры кружили в Лихолесье, словно тревожные призраки. Его серебристые волосы колыхнулись, будто и они прислушивались. — Ветер вещает о войне, — наконец изрёк король эльфов низким и отрешённым голосом, словно забытая песня, разносящаяся по долинам. Шэнь Цинцю проследил за взором короля, устремлённым к горизонту, где звёзды ещё не зажглись. Его одеяние колыхалось на ветру, рукава струились, подобно туману. Он глубоко вздохнул и постучал сложенным веером по ладони. «Готов спорить, сей ветер зовут Гэндальф», — с горечью пробормотал он по-китайски, прищурившись, словно кот, слишком уставший для новых бед. А затем по-английски: — Сей старый плут. Куда бы он ни ступил, воздух меняется, а беда следует за ним по пятам, как пёс преданный. Острый слух короля уловил интонацию, если не слова. «Ты вещаешь о серых странниках и назойливых дланях?» — пробормотал Трандуил, и в уголках его губ мелькнуло нечто среднее меж иронией и смирением. «Я вещаю о тех, кто вызывают бури, а нам оставляют собирать молнии», — спокойно перевёл Шэнь Цинцю, поднимая взор и встречаясь глазами с королём. На мгновение двое мужей — властитель леса и усталый заморский герой — застыли плечом к плечу, в молчаливом осознании неотвратимости грядущей погибели. Персты Трандуила изящно обхватили кубок, и бледное вино заиграло в свете факелов, словно жидкое золото. Он медленно отпил, не сводя очей с Шэнь Цинцю, и во взоре его, за столетиями взращённого безразличия, мелькнул искусительный огонёк. — Коли я помогу, — наконец молвил Король эльфов, лениво слизывая с губ последние капли вина, — что взамен обретёт корона моя? Шэнь Цинцю тяжело вздохнул, уже пресытившись политикой ещё до начала брани. — Кроме чертогов, свободных от орков, огня и тленной смерти? — Он приподнял бровь. — Торин с Бардом уже вещают о возрождении торговых стезей. Монет и товаров хватит на всех. При упоминании о торге Трандуил выпрямился, словно тетива лука. Взор его стал холоднее и пристальнее. — Я также желаю обрести Белые самоцветы Ласгалена, — молвил король мягко, словно шёлк, но столь же остро. Шэнь Цинцю на миг замер. Имя сие ничего ему не вещало, но по весомости сих слов, по внезапной прохладе, воцарившейся в воздухе, он понял, что притворяться не стоит. Чем бы ни были сии самоцветы, они были не просто драгоценностями. Не для сего мужа. Он склонил голову набок, избрав лучший для дипломата уклончивый ответ. Голос его был ровен, как вода, стекающая по камню. «Я побеседую с Торином», — молвил он. Сие было всё, что он мог обещать. Всё, что он отважился обещать. Трандуил лишь склонил голову в ответ, и на устах его заиграла тень улыбки — слишком довольной, слишком опасной. Шэнь Цинцю одним решительным глотком осушил остатки вина, относясь к изысканному эльфийскому сорту как к дешёвому пойлу из придорожной таверны. Вино опалило ему гортань, даровав достаточно отваги и, быть может, достаточно хмельного безрассудства, чтобы переступить грань здравомыслия. Единым плавным движением он поднялся с места. Музыка вновь зазвучала, ярко и стремительно, и эльфы начали заполнять зал своими лёгкими, изящными стопами. С улыбкой, слишком беззаботной для того, кто лишь минуту назад читал наставления королям, Шэнь Цинцю простёр к Трандуилу руку ладонью вверх в дерзком жесте. «Давай, — молвил он тихим, но озорным голосом. — Пойдём потанцуем». Как братья, — добавил он про себя, уже сожалея обо всём, но слишком упрямый, чтобы отступить. На мгновение в зале воцарилась тишина — по крайней мере, так показалось Шэнь Цинцю. Серебряный взор Трандуила устремился на него, словно хищник оценивал нечто нелепое и малое, что забрело на его территорию. Затем, после долгой паузы, король эльфов рассмеялся — резкий, пугающий звук рассек воздух, подобно первой летней молнии. «Простите?» — молвил Трандуил с величайшим недоверием, и уголки его губ дрогнули, словно он не мог решить, смешно сие или оскорбительно. Шэнь Цинцю стоял на своём, не прекращая улыбаться, но пульс его участился. «Ты сентиментален, — сухо молвил он, раскрывая веер и указую им на Шэнь Цинцю, словно вынося обвинение. — И сей настрой вечеринке вредит». Чего он не молвил — что осталось сокрыто за его невозмутимым ликом, — так это истинную причину: если война грядёт, люди должны видеть Трандуила рядом с ним, а не в стороне, во тьме. Если король станцует с ним, пусть даже в шутку, сие станет символом ещё до исхода ночи. Знаком единения, поддержки, безмолвного союза. Хе-хе! Ловушка! Видишь, он и впрямь мог провернуть нечто подобное. Трандуил приподнял бледную бровь, и очи его медленно сузились от изумления. «Ты либо отважнее, либо глупее, нежели я полагал», — пробормотал эльф. «И то, и другое», — ответил Шэнь Цинцю с улыбкой, в которой было больше оскала, чем обаяния. К крайнему его изумлению, Трандуил поднялся со своего тронообразного кресла с медленной, смертоносной грацией древнего и опасного существа, решившего — всего на одну ночь — подыграть смертным. Так они и танцевали. И, как водится, Шэнь Цинцю оказался раздражающе и удручающе прав. Угрюмая, отстранённая маска Трандуила — наполовину скорбная, наполовину царственно-холодная — стала трескаться. Сначала медленно, лишь лёгкой дрожью в уголках губ. Но с каждым поворотом, с каждым шагом, с каждым умышленно небрежным движением эта ледяная маска вновь оживала. Выражение его лица сменялось от горькой отрешённости до театрального страдания, а затем до лукавой усмешки, полной колкостей и высокомерия. Исчез король с пустыми глазами, упивавшийся меланхолией. Теперь Трандуил двигался с ленивым высокомерием, словно припоминая, как носить тщеславие, подобно шёлковой мантии. Он вновь вошёл в роль, маскируя горе надменностью и насмешкой. Что ж, отлично. Нам не нужен король в депрессии на празднике надежды. (Трандуил был недоволен, но он снова выступал, а Шэнь Цинцю именно этого и добивался.) Шэнь Цинцю не ведал ни единого па из официальных эльфийских придворных танцев, но танцевать ему доводилось. И юношей на пирах смертных, и бесстыдным главой пика на неловких празднествах, и человеком, с трудом осваивающим очередную чужеродную сцену. Он позволил инстинкту и ритму вести себя, а музыке и смеху вокруг — заполнить пробелы. Зал ответил взаимностью. Сначала послышались сдержанные смешки, а затем и полнозвучный хохот. К ним присоединились другие эльфы — кто изящно, а кто с поддразниванием — откликаясь на новообретённое настроение своего короля. Гномы захлопали в ладоши в такт музыке, а люди принялись хватать первых попавшихся партнёров и кружиться в грубоватых, но весёлых плясках. Даже Тауриэль, стоявшая в другом конце зала, беззаботно смеялась, её глаза блестели от слёз, пока она танцевала с сияющим Кили. А когда музыканты сменили мелодию, и настала пора менять партнёров... Шэнь Цинцю почувствовал, как знакомая мозолистая рука охватила его запястье. Он обернулся и оказался в объятиях Леголаса. Принц улыбнулся и легко подхватил его на лету, будто они проделывали это сотни раз. Шэнь Цинцю рассмеялся — резко, срывисто и слегка безрассудно. Сегодня вечером горю придётся подождать. Леголас двигался с грацией лесного ветра — стремительно, легко, уверенно. Он не кичился вычурными па, но каждое движение его было плавным, словно листья, уносимые невидимым потоком. Шэнь Цинцю, несмотря на всю свою выучку, едва поспевал за ним. Ритм эльфов был ему чужд, но завораживал. Леголас присел с лёгкостью рождённого танцевать под звёздами, и голос его прозвучал мягко, как падающий снег, и остро, как натянутая тетива. «Ты играешь в опасную игру, Шэнь Цинцю с Горного Пика, — пробормотал он, прикрыв глаза, подобно охотнику, выслеживающему добычу. — Мой отец веками водил хороводы с горем и гордыней, и немногие сумели очаровать камень, переживший столько бурь. Он — король холодного мрамора и далёких светил... а ты искушаешь его растаять». Слова были облечены в музыку, будто стихи, вырезанные на инее. Шэнь Цинцю на мгновение задумался, не стоит ли ему обнажить политические нити, что они плетут. Но один взгляд в упрямые, понимающие глаза Леголаса сказал ему, что эльфийский принц и так всё ведает. Потому с неторопливой, отточенной улыбкой Шэнь Цинцю возложил руку на собственное плечо, словно знамя полководца, и тихо изрёк, подбирая каждое слово, как поэт подбирает рифму: «Высокомерный король копит пыль на холодных тронах, но никогда не снискает верности в тёплых сердцах, — молвил он голосом, ровным, как лунный свет на воде. — Песни остаются там, где нет корон. И гордыня, и скорбь... — Он умолк, окидывая взглядом собравшихся, их смех, жизнь, вновь загорающуюся в усталых очах. — ...могут рождать изваяния и сказания, но не побеждают в войнах. Сие под силу лишь единству. Лишь вместе, единым фронтом... в дерзновении, в надежде, в песне». Улыбка его стала шире, наполовину насмешливой, наполовину искренней. «А я всегда был искусен в убеждении людей. Ты и сам видел, — пробормотал Шэнь Цинцю, шагая вперёд, и их рукава взметнулись на ветру, словно шёлковые стяги, — что даже король Трандуил не высечен изо льда и мрамора... даже исполинские древа гнутся под напором урагана». Они кружились под музыку, легко ступая по полу, и Шэнь Цинцю заметил, как взор Леголаса изменился — принц задержал его на Тауриэль и Кили, смеявшихся в дальнем конце зала. На лице его, подобно грозовым тучам на фоне зари, легла тень долга. Бинхэ стоял в углу с бокалом вина и взирал на них пылающими очами. Шэнь Цинцю отвел взгляд. Им сегодня не нужна была сия драма. «Не обращай на него внимания», — сказал он себе. Леголас долго хранил молчание, чувствуя груз многовекового ожидания на своих плечах. Но наконец, вздохнув, словно осенние листья накануне смены сезонов, он тихо произнёс голосом, полным спокойной решимости: «Если грянет война... Я буду с тобой, — пообещал он с серебряной уверенностью в голосе. — И ведаю, что народ мой также будет с тобой. Луки их готовы защищать тех, кому отданы их сердца». Шэнь Цинцю склонил голову набок, и изящная бровь его приподнялась, словно первая горная вершина на рассвете. «Но пойдут ли за тобой люди Трандуила или их король? — В тоне его не было обвинения — лишь взвешенная, дразнящая угроза. — Не имею я жажды развязывать междоусобицу среди эльфов». Леголас тихо, почти горестно фыркнул, и в улыбке его читались и нежность, и ирония. «Ты уже учинил переворот среди людей, Владыка Песен, — молвил он легко, но взор его был зорким. Шэнь Цинцю рассмеялся и наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись, а веер приоткрылся, словно храня секрет. «Не ведаю, о чём ты говоришь, — произнёс он с улыбкой, что могла спровоцировать и схватку, и поэтический вечер. Мелодия переменилась, подобно временам года: нежные эльфийские струны уступили место глубинному, пульсирующему ритму гномьих барабанов. Воздух словно сгустился, в нём стало больше земли и камня, нежели воздуха и небес. Внезапно Шэнь Цинцю почувствовал, что ритм его стал отчётливее и грубее. Торин Дубощит стоял перед ним, гордый и несокрушимый, как гора, что зовётся его домом. Уголок его рта дёрнулся в редкой, почти мальчишеской ухмылке. «Не стану я плясать под эльфийские баллады, — провозгласил Торин голосом, где звенели гордость и упрямство. — Сие... сие напев, под коий мы плясали в чертогах Эребора. Прежде нежели золото затмило наши сердца. Много зим миновало с последней такой пляски». Шэнь Цинцю моргнул от нежданной смены темпа, но, разумеется, приноровился. Повелитель Пика Цинцзин мог извлечь пользу из любого течения. «Понимаю, — поддразнил он, лукаво приподняв бровь, когда Торин ускорил шаг. Торин усмехнулся и резко развернул их обоих. Гномьи пляски состояли из твёрдых шагов и тяжёлых поворотов — ни намёка на лёгкость или неземную грацию эльфов. То был танец с самой землёй, устойчивый и упорный. Стук гномьих сапог вторил ритму барабанов — песне камня, кузницы и очага. А Шэнь Цинцю... Что ж, он продолжал, тихо посмеиваясь и поправляя осанку, позволяя танцу нести себя, а не парить над ним. Они сцепились предплечьями, отбивали дробь ногами, и на мгновение, окружённые музыкой и аплодисментами, Шэнь Цинцю рассмеялся — громко, подлинно и свободно, — когда Торин с неожиданной силой развернул его. «У тебя тот взгляд, — пророкотал Торин, прищурившись. Они кружили друг вокруг друга в тяжёлом, свойственном гномам ритме. Шэнь Цинцю склонил голову набок, и на устах его медленно расцвела невинная улыбка. «О?» — тон его был воздушен, полон обаяния и притворной хитрости, подобно лисе, прикидывающейся мёртвой, дабы заманить охотника. Торин фыркнул и слегка наклонился к нему, понизив голос, будто они были заговорщиками в тёмном переулке. «Ты что-то замышляешь, строишь козни, — обвинил он, и уголки его губ дёргались от сдерживаемого смеха. — Вижу это по твоему лику. Какую бурю ты ни поднимал... посвяти меня. Я насмотрелся на дворцы и военные советы, чтобы распознать, когда кто-то расставляет фигуры на доске». Улыбка Шэнь Цинцю стала шире, а веер раскрылся, словно шёлковый щит меж ними. «Я? Замышляю? И в мыслях не было, — сладко воззвал он, и в очах его блеснули невысказанные планы. — Сей господин всего лишь предаётся 政事 (чжэн ши)». Но понимающее фырканье Торина ясно давало знать, что он ни на миг не поверил, даже не поняв слов. Торин нахмурился, когда Шэнь Цинцю заговорил тихо и быстро, не сбивая шага. Они двигались в унисон, несмотря на разницу стилей гномов и людей. «Король эльфов желает Белые Самоцветы Ласгалена в уплату за вступление в союз, — пробормотал Шэнь Цинцю лёгким, но ровным голосом. — Понятия не имею, что сие такое, но по тому, как он изрёк... они важны. Полагаю, дело в старых ранах». Выражение лица Торина мгновенно омрачилось. «Опять эти проклятые самоцветы, — прорычал он. — Знаю я сию повесть. Дед мой обещал их... но не отдал. С тех пор они — яблоко раздора меж нашими народами». Шэнь Цинцю криво улыбнулся. «Так я и думал». — Что ещё? — настаивал Торин, прищурясь. «Принц Леголас дал мне слово». — Улыбка Шэнь Цинцю на миг смягчилась при воспоминании о той серьёзности, с коей были произнесены слова во время танца. «Если грянет война, он будет на нашей стороне. Говорит, народ его также будет с нами. Но будет ли Трандуил? Не ведаю». — Его веер с тихим щелчком сложился. «Потому я и устроил сие представление, потому и втянул его в пляс. Теперь люди видели, как он смеялся со мною, выступал на одной сцене, под единой кровлей. Если он ныне не вступит в войну... вопросы возникнут у всех. Не только у людей и гномов, но и у его собственного двора». Торин долго смотрел на него, затем коротко и удивлённо рассмеялся. «Ты плетёшь политику, словно гобелен». «Предпочту "созидаю искусство"», — молвил Шэнь Цинцю с ложной скромностью, застенчиво взмахнув веером. — Но какой ценою? — спросил Торин, вновь становясь серьёзным. Улыбка Шэнь Цинцю слегка померкла. «В том и суть политики, Торин. Не узнаешь цены, пока не предъявят счёт». Торин сухо и весело фыркнул. «Люди с нами, сие ясно. После твоего... выступления, они, верно, последую за тобой и в саму гору». Шэнь Цинцю мысленно вздохнул. То была не политика мира cultivation, но, казалось, не менее изнурительная. Снаружи же он ухмыльнулся, довольный, но и слегка раздражённый. «Не то чтобы я сие планировал, но я согласен». В глазах Торина блеснули искорки редкого для него юмора. «Что до гномов... — лицо его стало чуть серьёзнее. — Соплеменники мои с Железных Холмов идут сюда, покуда мы беседуем. Даин не оставит обиду неотомщённой и не позволит Эребору стоять в одиночестве. Они скоро явятся». «И в каком настроении явятся?» — спросил Шэнь Цинцю, склонив голову и постукивая веером по подбородку. «Друзья? Или же более врагов, коих мне предстоит очаровать дурным пением и ещё худшей политикой?» Торин расхохотался. «Явятся они, готовые к войне, и всех подряд будут подозревать. Но... — он искоса взглянул на Шэнь Цинцю, и в голосе его прозвучала редкая мягкость. — Видел я, как ты управляешь толпой. Коли ты сумел заставить Трандуила плясать, а Барда — возглавить переворот, полагаю, даже Даин в конце концов последует твоему примеру... в конечном счёте». Шэнь Цинцю фыркнул. «Теперь я опасаюсь за свою репутацию». Торин широко улыбнулся и хлопнул его по плечу. «Что ж. Так и должно быть». Музыка вилась вокруг них, тихая, но настойчивая, наполняя обширный зал медленными, величавыми мелодиями, что требовали благопристойности и изящества. Гномы плясали с присущей им тяжеловесностью, люди — с нерешительной лёгкостью, а эльфы... что ж, эльфы скользили, словно рождённые из самого воздуха. Шэнь Цинцю, со своей стороны, двигался с подчёркнутой элегантностью, позволяя Торину вести себя лишь потому, что сие было проще, нежели оспаривать главенство на глазах у всех. Они шествовали, взявшись за руки, размеренно, и слои придворной учтивости меж ними казались почти столь же удушающими, сколь и тугой воротник взятой напрокат парадной мантии Шэня. Торин крепко держал его за талию, придавая устойчивости. Однако взор короля гномов оставался зорким: он стремительно окидывал им покои, выискивая любую возможную политическую угрозу. После третьего круга по залу Шэнь Цинцю тихо рассмеялся — так, чтобы лишь Торин услышал. Он наклонился, будто собираясь поведать нечто скандальное, но голос его оставался сухим и насмешливым. «Поделись советом, как убедить твоего вспыльчивого кузена», — пробормотал Шэнь Цинцю, изогнув уста в обманчиво ленивой улыбке и не сводя глаз с приближающихся послов Железных Холмов в дальнем конце зала. Торин фыркнул — короткий, язвительный звук, что едва ли можно было назвать смехом. «Даина не убеждают, — тихо молвил он, попадая в такт музыке, когда они вновь закружились. — Он таит обиды. И бьётся лбом. И устраивает состязания в питье». Шэнь Цинцю невозмутимо приподнял бровь. «Очаровательно. Воистину так». Он позволил себе покружиться, отчасти для виду, отчасти дабы скрыть на миг своё страждущее выражение лица. «Сие — не стратегия, а перечень способов затеять потасовку в таверне». Кривая и резкая ухмылка Торина не померкла. — Ты сам спросил. Шэнь Цинцю вздохнул и одним изящным движением раскрыл веер, когда они вышли из поворота, чем снискал несколько одобрительных взглядов от присутствующих. «Если в итоге я подерусь с твоим кузеном на глазах у половины двора, винить стану тебя... громко... и, вероятно, с великим поэтическим размахом». В ответ Торин низко и весело рассмеялся, не ведая ни капли раскаяния. «Что ж. Даин уважает драматичных безумцев. Ты прекрасно впишешься». Музыка вновь переменилась, став медленнее, но не утратив энергии. Танцоры двигались словно заведённые, меняя партнёров с лёгкостью давно отрепетированного ритуала. Ещё одна грубая, мозолистая длань сомкнулась на запястье Шэнь Цинцю, и, подняв взор, он узрел Барда. Выражение лица сего мужа было тщательно бесстрастным, будто то была лишь очередная случайная встреча, а не неизбежный итог всё более подозрительных танцевальных ходов Шэнь Цинцю. «Трандуил, Леголас, Торин... а ныне и я, — пробормотал Бард себе под нос, приподняв бровь с сухим весельем. — Ты собираешь вожаков, словно дипломатическая сорока. Следует ли мне тревожиться?» Шэнь Цинцю театрально ахнул и прижал руку к груди, изображая обиду. «Я? Я всего лишь забавляюсь». Оба они ведали, что он лжёт. Шаги их были ленивы и синхронны, легки и отточены, несмотря на происхождение из столь разных миров. Где-то меж свечных огней и приглушённого золотистого сияния зала Бард тихо, почти нехотя рассмеялся. Смех сей вырвался из груди его, словно он не мог сдержать сего. — Скоро явится кузен Торина, — небрежно молвил Шэнь Цинцю, словно то были обыденные сплетни, а не грядущая политическая катастрофа, коей они и являлись. — Торин вещает, что кузен его вспыльчив... Сие — угроза политическому равновесию, — пробормотал Шэнь Цинцю тихим голосом, в коем слышалась улыбка. — Так что... будь готов. Он скоро здесь. Бард испустил страждущий вздох, и на лице его появилось выражение человека, уже предвкушающего новую головную боль. «Чудесно, — пробормотал он, качая головой. — Ещё одна». Они обменялись ещё одним взглядом — взаимная покорность судьбе, прикрытая тонкой плёнкой юмора, — и продолжили танец, будто надвигающаяся катастрофа уже стучалась в их врата. «Беседа твоя и пляска с Трандуилом взволновали двор», — пробормотал Бард низким голосом, с удивительной лёгкостью и непринуждённостью опуская Шэнь Цинцю в низком поклоне. В движении сем не было особой церемонии — просто Бард оставался Бардом, прямолинейным и слегка безрассудным, — но сие сработало. Шэнь Цинцю улыбнулся ему, изогнув уголки губ с рассчитанным очарованием. «Кой двор?» — вопросил он голосом лёгким, как шёлк. — Весь их, — вздохнул Бард, выпрямляя его с полувздохом, что прозвучал слишком устало для человека посреди бального зала. — Что ж, — невозмутимо ответил Шэнь Цинцю, разглаживая ладонью полы своего халата, будто Бард лишь что не швырял его, словно тренировочный манекен. — Услышал ли ты нечто важное? Бард оглянулся через плечо, с привычной настороженностью окинув взором зал. Сперва он воззрился на группу людей, столпившихся у винных столов, затем на гномов, застывших, словно каменные изваяния, по краям зала, и, наконец, на эльфов, что стояли у дальних колонн с бесстрастными ликами и масками. — Люди — на твоей стороне, — тихо молвил Бард, почти как признание. — Не тревожься о сем. Впервые за весь вечер Шэнь Цинцю позволил себе улыбнуться подлинно.