Лето по протоколу… и без

Симон отрепетировал свою часть — тот самый откровенный, ироничный перформанс. Он уже чувствовал себя увереннее в чужой одежде, движения становились более плавными, а взгляд из-под очков — более дерзким. И тут Прю, наблюдавшая за всем с хитрой ухмылкой, поймала за плечо Вильгельма, который стоял поодаль, стараясь быть невидимкой. — Ты тоже будешь участвовать, — заявила она, не оставляя места для возражений. — Я… что? Нет, — попытался отказаться Вильгельм, его плечи напряглись. — Я не… — Будешь, — настаивала Прю, притягивая его ближе так, что их разделяли сантиметры. Она наклонилась и что-то прошептала ему на ухо. Всего пару фраз. Лицо Вильгельма залилось таким густым румянцем, что он мог бы служить маяком для заблудившихся кораблей. Он отшатнулся, глаза его были полны ужаса, смущения и… чего-то еще, чего он сам не понимал. Его взгляд непроизвольно метнулся в сторону Симона. — Я… это… нет! Это невозможно! — выдавил он, и голос его сломался. — Думай, — парировала Прю, отпуская его. Ее взгляд был серьезным. — Решение за тобой. Но шанс выйти из роли жертвы и сделать что-то по-настоящему смелое — только один. Она отошла, оставив Вильгельма в состоянии полного когнитивного диссонанса. Он стоял, словно парализованный, сжимая и разжимая кулаки, а в ушах у него звенели ее слова. Воздух над главной площадью лагеря трепетал от напряжения и формальности. Сто подростков, выстроенных в безупречные шеренги по отрядам, напоминали молодое пополнение элитного военного училища. Даже сосны вокруг, казалось, вытянулись в струнку. Под мощные, ритмичные аккорды эпической оркестровой музыки, знаменная группа — четверо старшеклассников с безупречной выправкой — вынесла на площадь флаг «Академии Северный Ветер». Полотно с эмблемой — стилизованной снежинкой, вписанной в щит, — медленно взмыло вверх по флагштоку. В этот момент даже самые несдержанные ребята, вроде Винсента, замолчали. На импровизированную трибуну поднялся Директор — мужчина лет пятидесяти с осанкой отставного офицера и пронзительным взглядом. — Каждый из вас, — его голос, поставленный и холодный, рубил тишину, — был отобран сюда за ваш потенциал. Но потенциал — это ничто без трех столпов, на которых стоит эта Академия». Он говорил четко, без эмоций, но каждое слово имело вес: — Уважение. К правилам, которые созданы для вашей же безопасности. К тренерам, чье время и знания — бесценный ресурс. К сопернику, ибо в его лице вы видите свое отражение. И к инфраструктуре лагеря — это ваш дом, а не казарма» Дисциплина. Основа любого достижения. В спорте, в учебе, в жизни. Дисциплина — это не ограничение свободы. Это оружие, которое позволяет ей существовать в цивилизованных рамках. Команда. Вы здесь не одни. Ваш личный успех зависит от вашей команды, а успех команды — от вас. Запомните это. Эгоизм — главный враг прогресса. Затем слово взяли тренеры. Каждый был одет в форменную куртку с символикой своей «Лиги», подчеркивая их уникальную идентичность. Тренером по функциональному тренингу была мускулистая женщина с короткой стрижкой.  — Лига Стали. Мы не качаем мышцы. Мы куем функциональность. Каждое движение имеет цель. Наша идентичность — эффективность и выносливость. Тренером по единоборствам был подвижный мужчина с выразительным шрамами на брови. — Лига Воли. Бокс, ММА. Это не про драку. Это про контроль. Контроль над телом, над эмоциями, над страхом. Наша идентичность — самопознание через преодоление. Тренером по игровым видам был высокий парень с мячом в руках.  — Лига Стратегии. Футбол, волейбол, аэробол. Мысль важнее скорости. Тактика побеждает грубую силу. Наша идентичность — интеллект, замаскированный под азарт. Тренером по экстриму была худощавая девушка с цветными дредами. — Лига Стихии. Выживание, вейкбординг, скалолазание. Диалог с гравитацией и скоростью. Наша идентичность — граничащая с безумием смелость. Тренером по фехтованию выступил худощавый аристократичного вида мужчина с тростью.  — Лига Благородства. Историческое фехтование. Здесь ценятся не только сила и скорость, но и тактика, изящество и честь. Каждый удар — это шахматная партия. Наша идентичность — достоинство и интеллект, закаленные в стали. Настал кульминационный момент. Директор подошел к небольшой стилизованной бронзовой чаше, в которой пылал «священный» огонь — символический очаг Академии. Он зажег от него массивный факел. — Самому юному участнику нашей смены — чтобы он помнил, с чего начинается путь. И самому опытному — чтобы он не забывал, куда этот путь ведет. Самому юному оказался один из «гномиков» Генри, который, зажмурившись от страха и гордости, взялся за древко факела. Самым опытным был признан Август Хорн. Его лицо в этот момент озарила такая мощная, почти фанатичная гордость, что, казалось, он мог бы зажечь огонь силой одного своего взгляда. Вместе они поднесли факел к главной чаше лагеря — огромной металлической конструкции в центре площади. С шипением и ревом пламя перекинулось на нее, возвещая о начале смены. — Смена Академии «Северный Ветер» открыта! — прогремел голос Директора. Сразу после этого помощники начали раздавать подарки — небольшие, но дорогие и функциональные: многослойные кемпинговые браслеты из черненой стали со встроенным компасом и свистком, на которых была выгравирована личная фамилия каждого участника и дата смены. Август держал браслет так, будто это королевская печать. Речь Директора была для него священным писанием. Он ловил каждое слово, мысленно сверяя с собственными принципами. Ритуал с факелом — момент его личного триумфа, публичное признание его заслуг. Прю же стояла, скрестив руки, с едва заметной усмешкой. Все это пафосное шоу она находила забавным. «Лиги», «столпы»... Она ловила взгляд Винсента и чуть заметно закатывала глаза. Браслет надела не глядя, сунув в карман. Винсент стоял с невозмутимым видом, но в его глазах читался сарказм. Он тихо прошептал Нильсу: «Ничего, щас мы им покажем, что такое настоящая Лиг». На вручении браслета кивнул с деловым видом, как будто ему вручили ключ от сейфа. Нильс внимательно слушал, мысленно составляя конспект речи. Одобрительно кивал на пункт о дисциплине. Браслет осмотрел со всех сторон, оценив функциональность и качество исполнения. Генри смотрел на все с широко раскрытыми глазами, полностью поддавшись общему настроению. Когда его «гномик» пошел с факелом, он чуть не расплакался от умиления. Браслет надел сразу и с гордостью смотрел на него. Симон стоял немного отстраненно. Вся эта помпезность вызывала у него смесь иронии и неловкости. Он ловил себя на мысли, что фраза «успех команды зависит от вас» отзывается в нем странным эхом. Браслет покрутил в руках — дорогая вещица, но ему было не по себе от такого подарка. Вильгельм находился в состоянии, близком к клаустрофобии. Все эти речи о долге, команде и дисциплине давили на него, напоминая обо всем, от чего он сбежал. Ритуал с огнем показался ему языческим и пугающим. Когда ему вручили браслет, он судорожно сжал его в кармане, как улику. Фелис воспринимала все как должное — подобные церемонии были частью ее жизни. Но она внимательно следила за Сарой, видя, как та нервничает. Когда Саре вручили браслет, та смотрела на него с благоговением, как на нечто недосягаемое. Фелис мягко тронула ее за локоть и прошептала: «Носи на здоровье. Ты заслужила». Сара улыбнулась ей с безмерной благодарностью. Церемония подошла к концу. Официальная часть, с ее строгими ритуалами и напутствиями, завершилась. Но главное событие дня — то, ради чего все и затевалось — было еще впереди. Директор объявил, слегка смягчив тон: — А теперь — время для творческого самовыражения. Общелагерное представление отрядов начинается! Напряжение на площади сменилось оживлением. Стройные шеренги тут же превратились в хаотично двигающиеся группы. Вожатые начали перекрикиваться, собирая свои «Лиги» для последних наставлений перед выходом на сцену. Огонь в главной чаше трещал, отражаясь в глазах подростков, в которых теперь горели уже не только дисциплина и уважение, но и азарт, волнение и желание показать себя. Цирк начинался. Под первые, чистые ноты струнного квартета свет мягко лег на фигуры танцоров. Фелис парила в центре, ее тело в темно-сином трико было воплощением грации. Каждое па, каждый бросок и поддержка были выверены с математической точностью. Это был не танец, а живая архитектура, где человеческие тела становились частями идеального механизма. — Вот это да… — прошептал кто-то из младших, и в его голосе слышалось благоговение. Август, стоявший в тени кулис, скрестил руки на груди. На его лице застыла удовлетворенная улыбка. Он ловил восхищенные вздохи, и каждый из них был подтверждением его правоты. Порядок. Дисциплина. Безупречность. — Скучища, — фыркнул Винсент, развалившись на ступеньках рядом с Прю. — Я в анабиоз впадаю. Интересно, они и дышат по счету? — Пять… шесть… семь… выдох, — беззлобно парировала Прю, прищурившись. — Восемь, девять, десять… зевок. Сара, сидевшая в третьем ряду, не сводила глаз с Фелис. Она видела не просто танец, а воплощение той уверенности, которой ей самой так не хватало. Ее пальцы бессознательно сжали край платья, подаренного подругой. Аплодисменты были громкими и уважительными, как и полагается при встрече с неоспоримым мастерством. Но в них не было огня. А далее свет погас, погрузив сцену во тьму. На белом экране зазмеились первые тени. — Силы древнего зла пробудились! — голос Винсента, полный трагического пафоса, прозвучал из динамиков.  На экране появилось нечто, напоминающее гигантского спрута с десятком щупалец — творение из сцепленных ладоней и растопыренных пальцев. Публика замерла, директор вжался в кресло. И тут из-за кулис, под визгливый вопль Винсента, который заставил преждевременно поседеть половину зала, высыпала орда крошечных, юрких существ — садовых гномов, воплощенных в сжатых кулаках в бумажных колпаках. — Берегись, Ктулху! — завопил Винсент, и началось невообразимое. Тени сшибались, сливались, поглощали друг друга. Кто-то из зала фыркнул. Затем хихикнул. И вот уже весь лагерь сотрясался от хохота, когда тень Ктулху с громким, изображенным Винсентом, «хлюпом» поглотила последнего гномика и сама бесславно схлопнулась. — Браво! Гениально! — кричал Нильс, вытирая слезу и хлопая Генри по спине.  Генри, красный от смеха, только кивал, не в силах вымолвить слова. Август, бледный, сжал кулаки.  — Это варварство. Профанация искусства! — Зато весело, — парировала Прю, проходя мимо. — Люди смеются. Это легально, кстати, не знал? Чтобы как-то стабилизировать овации и свист был объявлен следующий номер. На сцену, словно робкие оленята, вышли семь малышей. Они переминались с ноги на ногу, кто-то теребил край футболки. Генри, стоя за кулисами, сделал ободряющий жест. И они запели. Тоненькие, чистые голоска вывели первую строчку о ежике, заблудившемся в тумане. Песня была простой, мелодия — незатейливой. Но в их пении была такая безыскусная искренность, что шум в зале стих мгновенно. В середине номера самый маленький мальчик, тот самый, что вечно терялся, сделал шаг вперед. Его глаза были полны решимости. — И вот в тумане, средь ветвей, — прочел он звонко, — зажегся свет больших огней! Это было настолько неожиданно и трогательно, что у Фелис навернулись слезы. Она посмотрела на Сару и увидела, что та смотрит на брата Симона с такой нежностью, что сердце сжалось. Симон, сидевший рядом, улыбался своей редкой, по-настоящему мягкой улыбкой. Аплодисменты были тихими, ладонями, сложенными лодочкой, чтобы не спугивать ту магию, что только что витала в воздухе. Только Август многозадачности зевнул. Далее Нильс вывел своих подопечных. Строй, выправка, руки на сердцах. Суровые лица. Зазвучала патриотическая баллада — монотонная, чеканная, как шаг солдат. Зал слушал с почтительным равнодушием. Еще одна порция необходимой, но скучноватой традиции. Нильс стоял с каменным лицом, но в уголках его глаз таилась искорка. Он поймал взгляд того самого хрупкого мальчика с бубном, стоявшего в стороне. И почти незаметно кивнул. Баллада достигла кульминации. Наступила торжественная пауза. И в этой звенящей тишине… БА-БАХ! Оглушительный, дикий, разрывающий барабанные перепонки удар потряс сцену. Маленький мальчик, с лицом, искаженным от усилия, обрушил всю свою ярость на бубен. Звук был физическим ударом. Люди вздрогнули. Бум-бум-БОМ! — он забил дробь, древнюю, как сам ритм сердца земли. И тут стройные ряды певцов ожили. Они не сошли с мест, но их ноги в такт начали отбивать ритм, а на их серьезных лицах расцвели сдержанные, но настоящие улыбки. — Вот это да! — выдохнул Симон, придерживаясь за сердце.  — Второй раз меня подводят под сердечный приступ! — тихо пожалобился Вилле, прячась в плече Симона. Винсент же за кулисами завизжал от восторга и упал на колени, делая знак преклонения перед Нильсом. Август смотрел, будто видел, как рушится храм. Директор, сидевший в первом ряду, медленно поднес руку к подбородку, и на его губах дрогнула едва заметная усмешка. После сбора телефонов со стороны Прю, тех негодников, кто это не сделал еще вчера, сцена погрузилась в тьму. Тишина стала плотной, почти осязаемой. И вот из этой тишины родился звук — томный, чувственный перебор гитары, сливающийся с ритмичным, настойчивым битом. Луч прожектора выхватил из мрака фигуру. Симон. Он стоял спиной к залу, и свет играл на черном бархате его пиджака, который он изящно скинул в сторону небрежным жестом, на тонких, но уже сильных мышцах его спины, проступающих сквозь полупрозрачную ткань рубашки. Он медленно обернулся. На нем не было очков. Его карие глаза, подведенные тонкой черной линией, смотрели на зал с вызывающей, почти царственной уверенностью. Его костюм — нарочито небрежное сочетание бархата, и грубого денима — кричал о бунте и стиле одновременно. Он не пел сразу. Симон танцевал. Его тело двигалось в ритме музыки, плавно, почти лениво, но каждое движение было наполнено скрытой силой и намерением. Он подошел к краю сцены, и его взгляд скользнул по первому ряду, задерживаясь на долю секунды на Вильгельме, и Симон резко и чувственно задрал подол рубашки практически до ключицы интригующим жестом, описав двойную восьмерку, элегантно покрутив задницей. — You got a body… — его голос, низкий и бархатный, прозвучал не как вопрос, а как констатация. Утверждение. И тогда началось шоу. Это не был стриптиз. Это был перформанс соблазна, сыгранный с ироничной ухмылкой. Он проводил пальцами по пряжке своего ремня, не расстегивая его. Очерчивал линию своего бедра ладонью, не касаясь кожи. Его танец был полон изысканной огненности — резкие повороты, отбиваемые каблуками ритмы, гордая осанка тореро. Но во всем этом сквозила игра, лукавство, будто он говорил залу: «Я знаю, на что вы смотрите. И мне это нравится». — Let's have a party… Mi casa, su casa… На финальном припеве из темноты вышли двое. Вильгельм и другой парень. Вильгельм был бледен, но его глаза горели странным огнем — смесью страха и одержимости. Они не касались друг друга, но визуально это воспринималось волшебно - вот рука Вилле уже чертит легкую дорожку от паха парня прямо до горла, пока Симон соблазнительно выгнувшись оперся спиной о поддерживающего его второго партнера. Их танец был диалогом взглядов, зеркальным отражением, где Симон вел, а Вильгельм и соратник, преодолевая себя, следовали за ним. В момент, когда музыка достигла пика, их взгляды с Вилле встретились, и Симон улыбнулся — не той лукавой ухмылкой, что был до этого, а короткой, ободряющей улыбкой, предназначенной только для Вильгельма. — Господи… Он выебал меня одними движениями своих бедер… — прошептала Фелис, глядя на Сару. — ты не говорила, что…  — Сама в шоке… — раздалось сзади.  — Такой незаметный был…  — А как они Вильгельма на это подбили?…  Сара же смотрела на брата, и в ее глазах стояли смесь гордости и искреннее смущение. — Вот это я понимаю, номер! — рявкнул Винсент, вскакивая и начиная аплодировать еще до окончания музыки, Нильс его поддержал свистом. Август отвернулся и резко вышел в темноту, его плечи были напряжены до предела. Хотелось удариться о что-то головой с такой силой, чтобы это никогда в глазах больше даже воспоминанием не возникло. Какой позор... Когда смолкли последние ноты, наступила секунда оглушительной тишины. А потом площадь взорвалась. Грохот аплодисментов, визги, свист, топот ног. Это был не просто восторг. Это было катарсис. Симон стоял в центре сцены, грудь вздымалась от дыхания, а на его губах играла та самая, коренная, победоносная улыбка. Вильгельм, стоя в двух шагах от него, смотрел не в зал, а на него. И в этом взгляде было все: шок, растерянность, и рождающееся чувство, которое было сильнее страха. Овации стихли, но электричество, заряженное финальным номером, все еще витало в воздухе. Подростки гурьбой хлынули к сцене, чтобы поздравить артистов, их голоса сливались в возбужденный гул. Но за кулисами разворачивалась иная, более тихая и напряженная драма. Директор «Северного Ветра» не аплодировал. Он медленно поднялся с своего места в первом ряду, его лицо, обычно представлявшее собой маску невозмутимости, было задумчивым. Он не пошел к толпе, а сделал небольшой крюк, приблизившись к группе у сцены. Его пронзительный взгляд скользнул по Симону, который, все еще тяжело дыша, стоял, опершись о стенку, потом перешел на Прю, а затем на растерянного Вильгельма. Уголки его губ дрогнули в едва заметном, сухом подобии улыбки. Он не сказал ни слова, но его молчаливое присутствие и этот взгляд, лишенный осуждения, а скорее, полный аналитического интереса, говорили сами за себя. Он видел не скандал, а энергию. И энергия эта ему, вопреки всем ожиданиям, не была неприятна. Август подошел к Прю, как торпедный катер на полном ходу. Его лицо было бледным от сдержанной ярости, а в глазах горели зеленоватые огоньки бешенства. — Лундгрен, — его голос был низким и шипящим, словно змеиный. — Вы совсем с ума сошли? Это что было? Дешевый стриптиз? Вы превратили открытие смены в бордель! Прю, все еще сияя от триумфа, лишь подняла бровь. Она не отступала ни на шаг. — Это было искусство, Хорн. Перформанс. Что-то, о чем твой заскорузлый мозг, видимо, не в состоянии понять. Людям понравилось. Они живы, в отличие от твоего балета мумий. — Искусство? — Август фыркнул с таким презрением, что, казалось, воздух вокруг него застыл. — Это похабщина! И вы втянули в это моего кузена! Вы знаете, что это значит? Вы понимаете последствия? Именно в этот момент Симон, подслушавший разговор, решил действовать. Он подошел к ним с той самой небрежной, немного уставшей улыбкой, что была у него после выступления. На нем оставался только пиджак и шорты, его торс, блестящий от пота, был открыт. — Эй, Хорн, не кипятись, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление спокойно. — Видишь, ты весь взволнован. — И прежде чем Август успел среагировать, Симон быстрым, развязным движением снял с себя свою полупрозрачную черную рубашку — ту самую, что была частью его скандального образа — и набросил ее Августу на плечо, как накидку. — Дарю. Остуди пыл. Тебе явно жарко. Этот жест, одновременно щедрый и невероятно унизительный, был верхом дерзости. Август застыл, ощущая на своем плече еще теплую, пропотевшую ткань. Он смотрел на Симона с таким откровенным, немым бешенством, что, казалось, вот-вот взорвется. Его пальцы сжались, впиваясь в ладони. Не в силах вынести насмешливый взгляд Симона, Август резко повернулся к Вильгельму, который стоял поодаль, пытаясь стать невидимкой. — А ты? — его голос сорвался на крик. — Ты как мог допустить это? Вписаться в этот… этот цирк?! Ты опозорил не только себя, но и нашу семью! Ты думал хоть секунду о последствиях? Это же кошмар! Вильгельм вздрогнул, но, к собственному удивлению, не опустил глаза. Он смотрел на Августа, и в его взгляде, помимо страха, читалось что-то новое — осколок той самой смелости, что он только что почувствовал на сцене. — Я… — начал он, но его перебил. — На мой взгляд, — раздался спокойный, весомый голос Директора. Он подошел вплотную к группе. Все замолчали. — Это был самый яркий и запоминающийся номер за последние несколько лет, мисс Лундгрен. Мистер Эриксон, — он кивнул Симону. — вы продемонстрировали недюжинную харизму и смелость. А способность вовлечь в процесс даже самых стеснительных участников, — его взгляд скользнул по Вильгельму. — и вовсе достойна отдельного упоминания. Это и есть та самая «команда», о которой я говорил. Нестандартный подход, но… эффективный. Август стоял, словно громом пораженный. Его рот приоткрылся, но никакой звук не вырывался наруху. Он видел, как лицо Директора выражает не гнев, а одобрение. Все его аргументы, вся его ярость в одно мгновение превратились в ничто. — Я… конечно, господин Директор, — он выдавил из себя, заставляя губы сложиться в нечто, напоминающее улыбку. — Просто… я беспокоился о репутации… — Репутация, Август, — мягко, но твердо парировал Директор. — строится на умении видеть потенциал там, где другие видят лишь нарушение правил. Поздравляю вашу команду, мисс Лундгрен. Отличное начало смены. С этими словами он развернулся и ушел, оставив за собой гробовую тишину. Август стоял, дрожа от унижения и бессильной злости. Винсент, наблюдавший всю сцену, подошел к нему и положил руку ему на плечо — на то самое, где все еще висела рубашка Симона. — А ну пошли, старина, — тихо сказал Винсент. — Подышим воздухом. А то ты тут чего доброго, кондрашку хватишь, и кто же тогда будет поддерживать порядок в нашей идеальной академии? Август попытался отстраниться, но Винсент был настойчив. Он почти силой отвел его от толпы, в сторону отдаленной скамейки за столовой, которую они в шутку называли «курилкой», паря там, когда уже все более-менее разошлись. Сев на холодное дерево, Август скомкал и швырнул под ноги ненавистную рубашку. Он был в ярости, он был унижен. — Ты видел это? — его голос дрожал. — Этот… этот плебей! И она! И он! И Директор! Они все с ума посходили! Винсент молча зажег электронную сигарету, сделал затяжку и выпустил облачко пара. — Видел, — просто сказал он. — И видел, как зал аплодировал. И видел, как твой кузен впервые за две недели не грыз ногти, а улыбался. Расслабься, Август. Мир не рухнул. Просто немного встряхнулся. Август хотел возражать, сыпать аргументами о долге, репутации, последствиях. Но запас его сил иссяк. Ярость, как волна, отхлынула, оставив после себя лишь пустую, холодную усталость и обиду. Он сгорбился, его плечи опустились. Он вдруг показался не старшим вожатым, а уставшим, несчастным мальчиком. — Винс… — его голос прозвучал тихо и капризно, совсем по-детски. — У тебя есть… тот самый десерт? С соленой карамелью? Винсент повернулся к нему, и в его насмешливых глазах на мгновение мелькнула теплая, братская нежность. — Конечно, есть, — он вытащил из кармана куртки маленький, аккуратно завернутый батончик. — Специально припас на такой случай. Знаю же, что после истерик тебе всегда сладкого жуть как хочется. Он сходил до холодильника, где выбил себе отдельную полку, специально для таких случаев, и протянул десерт Августу. Тот взял его, молча развернул и отломил кусочек. Они сидели в тишине, в темноте, под холодными шведскими звездами — перфекционист, чей мир дал трещину, и его лучший друг, который, как всегда, был рядом, чтобы подобрать осколки. А из главного корпуса доносились звуки музыки и смеха — лагерь жил своей жизнью, новой, неожиданной и уже не такой идеальной, но гораздо, гораздо более живой. Адреналин, питавший Симона на сцене, отступил, оставив после себя полную, оглушительную пустоту. Возвращение в домик было смутным воспоминанием: промелькнувшие улыбки, хлопки по плечу, чьи-то восторженные возгласы, которые парень уже не слышал. Дверь захлопнулась, отсекая внешний шум, и в маленьком помещении воцарилась благословенная тишина, пахнущая деревом и чистым бельем. Ноги сами понесли его к кровати. Мозг, перегруженный и уставший, на автопилоте воспроизвел привычную схему: дома его кровать всегда стояла у левой стены. Симон с блаженством рухнул на ближайший матрас прямо вниз лицом с высоты своего роста, не замечая разбросанных на прикроватном столике дорогих наушников и книги в твердом переплете, которых у него не было. Веки его были тяжелыми, как свинцовые ставни. Он судорожно подтянул к себе край одеяла, скомкал его в нелепый ком и подсунул под щеку, ища хоть какую-то опору. Не прошло и пяти минут, как его дыхание стало ровным и глубоким, а тело полностью обмякло, сдавшись во власти истощения. На лице Симона, обычно озабоченном или озорном, застыло выражение детской, безмятежной усталости. Это совсем не было его привычным амплуа, но, как ни парадоксально, ему искренне понравилось то, что он сделал. Это высвободило внутри что-то давно спящее — какую-то свободу, ничем не сдерживаемую энергию, которую он в себе и не подозревал. Вилле, немного отставший, так и застал Симона, лежащего на его кровати. Вильгельм наблюдал за этой метаморфозой, стоя у двери. Он видел, как дерзкий, почти опасный в своей энергии артист превратился в этого — в изможденного, беззащитного парня, чья оголенная спина, испещренная выступающими позвонками, казалась такой хрупкой в тусклом свете вечерней лампы. В груди Вильгельма что-то сжалось — странное, теплое и тревожное чувство. Он не стал его будить, не стал с раздражением указывать на ошибку. Вместо этого Вилле тихо подошел, взял одеяло Симона с его кровати и осторожно, почти с благоговением, накрыл его голую спину. Уголок одеяла он подоткнул под плечо Симона, стараясь, чтобы тот не замерз. Жест был инстинктивным, заботливым, идущим вразрез со всем, чему его учили — не приближаться, не касаться, сохранять дистанцию. Именно в этот момент в кармане его рюкзака, надежно спрятанный от конфискации, тихо завибрировал второй телефон. Сердце Вильгельма екнуло. На экране горело имя: «Эрик».