эслакация.

однажды сонхун сказал: – две ночи не спал, чтобы понять, почему партийная организация за это проголосовала, ведь нельзя было за это голосовать! и вот я две ночи не спал, чтобы согласиться, что так будет правильно. и тогда до сону дошло: вот на что члены партии тратят свои мозги – чтобы уговорить себя, что когда они сделали гадость – это хорошо. на подобных открытиях строилось их с сонхуном общение.

ххх

его нуна всегда говорила: "важно, чтобы дети были накормлены и одеты, но прежде всего они должны вырасти умными. прежде всего, должна быть учеба". раньше, чтобы девочки могли больше уделять времени учебе, их одевали как мальчиков, для того чтобы они не задумывались о красоте или чем-то таком, что отвлекало бы от учебы. волосы вонхи туго заплетали, а вот юне обрезали вовсе. но это было давно. сейчас этого нет. сейчас нет вообще ничего из того, что урывками таится в памяти сону – заклейменное “детством“. больше нет ранней спешки в попытках собраться на учебу, и прогулки до его младшей школы с нуной за руку, и гнетущей тишины их маленькой комнатки, и рисунков, что сону царапал на блокнотах грифелем карандаша, и строгих девичьих платьев в шкафу, и шанса заново брать без спросу у сестры ее – спрятанную глубоко под фальшивой фанерой трюмо – красную помаду и красить губы. соён тогда – долго его ругала, плакала и утирала любой след карминового воска с его детского лица. ей было ужасно страшно. она говорила: – не смей. – с бесконечной тревогой в глазах; тремор касался ее аккуратных пальцев; на глазах блестела вселенская горесть. ей было ужасно страшно за сону. – никогда не делай так больше, иначе нас убьют. сейчас она такого не говорит. сейчас соён – нет. рядом с сону или в этом мире – он не знает. он потерял ее душной ночью, на конце октября, когда она нежно целовала его в лоб и безнадежно шептала слова о любви и прощении. сону жил со старшей сестрой, пока ее не утащили на фронт. "она не выдержала своего горя и сбежала", – думал он первым же утром, когда не застал ее в комнате. "она бросила меня и в тот же день я чуть не умер”, – думал сону, когда его, неокрепшего и десятилетнего, вытаскивали из-под завала горящего дома. он до сих пор четко помнит первый день начавшегося ужаса так, словно это было пару минут назад. громкий хлопок, расходящийся волнами звука по городу и невероятный страх, сковывающий тело. дым, заваленный набок когда-то зияющий бетонным изваянием соседний дом, свой – покореженный остаточным ужасом; горящие ставни, стены, вишневый саженец у входа. ким сону – мальчик, родившийся в мутном отрезке истории, девиз которой уже звучит с каждого рупора: «널리 인간 세계를 이롭게 하라. » никаких благ он не видит. он видит изломанный, уставший мир и замученных детей – одинаковых, вылепленных одной могучей рукой – на детских площадках.

ххх

ухваченные чипсы и какие-то батончики с заправок – их, тогда, единственная еда. сону не спит три дня подряд. им спускает колесо на угнанной машине и нишимура чувствует себя совершенно разбитым, пока сону с гулким восхищением оглядывает серую местность, сидя на её крыше. они делят всю безысходность на двоих, сону курит его сигареты и давится отвращением. солнце сквозь туман, чёрная и пыльная одежда, промокшие ноги; сону продрог и измучился от простуды, что подхватил на иссохших полях в осане. магазин игрушек и купленный, детский пластиковый пистолет, пустующие отели, дома, севшие батареи и отсутствие интернета, походы в магазин, случайные игры в прятки – холодным комком у рики стынет мысль о том, что он сону случайно когда-то не найдет. все то – не веселое и беззаботное, – их невероятно, за пару страшных дней сближает. им случается жить вместе. они делят одну кровать, полуночные разговоры, внезапные попойки и поцелуи на двоих. сону снова обнимает его во сне, и нишимура думает, что дни обязательно станут лучше. у них было что прекрасное. идеальное, вылизанное до блеска. быть может, то было принятие и понимание. рики думает, что у них была, наверняка, взаимность. но на самом деле, вся их в общем-то история – была насквозь пропитана жуткой фоновой тревогой, сырым реализмом, неумелыми диалогами и зреющими пугающими планами сону. история та, была невероятно близкой и красивой, но в то же время бесконечно грустной. с каждым днем сону что-то гложило больше и больше, настолько сильно, что стало заметно почти всем. что именно – неясно. сону, словно застланное тучами небо, совсем непроглядное. он стал чем то мнимо-грустным. отстраненным и грубым, но словно вот-вот откроет нутро и оттуда полезет что-то вязкое и невероятно черное, окутает всех вокруг и все обязательно этому внутреннему испугаются. с сону что-то происходило. это что-то угнетало поболее въевшейся в кровь усталости. у сону любовь пропитанная ему же привычной игрой в театр, сейчас – для одного юного зрителя. задушенная тошнота мягких слов отвращением царапает горло. у сону любовь, как – подвешенные на ремнях тела, простреленые головы, кости о продрогшую землю. как дети, что стреляют в матерей буднично, совсем привычно к ужасному. как – разбитые в кашу под грузом шин черепа только что родившихся котят, задушенным мяуканьем разносится по венам – ужас. любовь его – отвратительно страшная. до поступающей блевоты и трясущихся в гневе рук. он – совершенно хтоническая явь в облике обтянутого бледной, просвечивающей кожей худого тела. сону клянется, что эта зима – их последняя. но рики не верит. и будь то пару месяцев назад, нишимура, где бы ни был, с душной тревогой искал бы его, потому что не хватало как кислорода. тривиально покорял времена и города и в поисках этих будто умирал. истекал кровью – метаморфической. сону действительно – ведет за собой революцию. она тому – до дрожи подходит. всем остальным – нисколько. а рики без сил утопает, не знает куда себя деть. он забывает все пути к цели и отступлению. он просто безустанно следует – за ним. вокруг все добивает до кровавой каши из внутренностей. на асфальт падают ребра, кости разбиваются; там, ближе к земле с каждым ударом словами, пропитанными ими же созданной фальшивости, – строится новый мир. старания – быть не такими, как все – приводят к мыльной веревке. рики – измученной загнанной шавкой прибивается – к сону. у них все – в дефицит стабильности. случается забавным то, что даже если они будут звать друг друга – растеряв все свои таланты, с телом в теплой крови, шрамами, падая вниз к прогнившим листьям, из грязи и пыли, с обглоданными костями, – не отзовутся. – этот мир нужно менять. – говорит когда-то сону совершенно серьезно. – и кто это будет делать? ты что ли? – беззлобно смеется рики в ответ. – да. сону говорит это так легко и безобразно уверенно, будто срывает только что расцветшие одуванчики. они – тогда – лишь неотесанные школьники, глупые люди, ищущие дети. по утрам рики прибегает к его крыльцу и шагает об руку на занятия. по вечерам сону читает ему трактаты эдмунда берка, рассказывает о боттичелли, о модерне, о нон-конформизме и неустанно, пазл за пазлом, складывает у себя в голове – решение. но рики – не верит. потому что это – было давно. сейчас этого – нет. – у тебя синдром бога. – плюется нишимура. все одним днем вдруг становится невообразимо плохо. любовь их тоже оказывается метаморфической. сил не остается совсем. настолько сильно, что кажется легче ненависть развить строками, почти поэмами. рики кажется, будто чтобы вытерпеть, – нужно выстрелить – сону, я тебя умоляю, – уставшее сознание подкидывает лишь грусть, нишимура печально прикрывает глаза. – давай закончим это. чужая усмешка граничит с отчаянием. то ли по-настоящему смеётся, то ли тоскует невероятно – не понять. сону будто выкопали из сырой прогнившей земли и поставили ровно тут, перед рики, совсем перед носом, чтобы режущий запах крови бил в нос до отрезвления. пощечинами по нежной коже резало чужое присутствие и настроение, словно живое мертвое стоит рядом. рики – в усталости гнетущей от безысходности; от того всего, что теперь вокруг них происходит ежедневно, бесконечно устав тревожиться и ронять слезы с пустыми словами, понимает для себя, что с ним – невозможно. вдруг понимает, что та, сону напущенная, романтичность чужой настойчивости, совсем уж сложная. понимает, что вытерпеть чужой склад характера, хаос мыслей и действий, нормальному человеку не под силу. понимает, что такое выматывает, изнуряет и злит. сону – совсем как его революция. как чертов гражданский переворот, – жуткое кровавое месиво – воодушевляющий на крамольных страницах газет, но внутри абсолютно пугающий и отвратительный; неуправляемый и неподвластный контролю, если ты сам – не идешь впереди. кто в здравом уме такое полюбит? кому действительно, до ломоты в теле, будет нравится то, что провоцирует тебя; то, что может тебя убить? рики как-то случайно озаряет, почему они с сонхуном настолько дружны. у рики любовь, как – цветы. как весенняя меланхолия, серыми мазками по холстам. как мягкие игрушки, резкие слова, нежность и яркие, горящие поцелуи. они совсем противоположности. от того удивительно, что тянутся друг к другу они так сильно, словно этим миром, задолго до, обручены. – почему кого-то другого не позовешь? – выходит слишком ревностно, нишимура даже прокашливается, чтобы сбавить обороты своей эмоциональности, но сону, не заметив, лишь вопросительно хмурится. словно нишимура сказал невероятную нелепость. – а зачем мне кто-то другой на митинге? – удивленно отвечает тот. чужой тон пробирает до мозга, заставляет поверить в то, что это действительно глупость. заставляет рики думать: “а и правда, зачем ему кто-то другой на митинге?" (а зачем тебе я на митинге?) участвовать в них сону начал ровно тогда, когда они начались, – с началом собственной жизни. и хотя тогда постоянно появлялось что-то доселе невиданное, такую невероятную вещь, как публичное проявление своего несогласия, обойти вниманием ему было просто невозможно. он отмечал строки – тогда еще несмелых – прокламаций для чего-то грядущего. а люди, с которых будто ветром сорвало привычную маску замкнутости и безразличия, вдруг стали сону так интересны и значительны, что хотелось спасать каждого. агитации менялись очень быстро. сперва улицы и площади не имели собственного языка и пользовались привычным словарем пропаганды, но, несмотря на растущие бытовые трудности, дышалось во всем этом буйстве ему – легко и весело. сону чувствовал, что это – его. и он обязательно доведет все до конца. сону рождается – таким. он бунтует против всеобъемлющей цензуры со второго класса младшей школы; против системы образования с третьего; против приевшейся пропаганды с четвертого; он собирает вырезки газет у себя под матрасом; читает невпопад стихи и бесконечно долго критикует классицизм – перечитав все крамольные книги об искусстве в библиотеке – но, восхищается бернини. сону – беспорядок. мятеж. бесчинство. сону – восстание. даже тогда, когда останки войны догорают прямо на их глазах; болят и ноют, отрезвляя пощечинами; сону, – будучи неокрепшим юнцом, – не боится начать все заново. пройти по главной улице сеула и выйти на площадь впервые было разрешено не кем-то свыше, /правительством и властью/, а обычными студентами университетов и школ где-то на случайном отрезке светового тысячелетия тогда, когда рики разучивает со своими сестрами математическую формулу, а сону глотает холодный апрельский воздух на разрушенных постаментах диктатуры и готовится – за свое – умереть. выглядело это странно: в первой части шли организованные, типично организованные колонны с мирными лозунгами в адрес руководства страны. но когда за ними на площадь вышли прочие, возмущенный таким непорядком представитель армии спешно покинул трибуну. в этот день мирный народ впервые вышел колонной на демонстрацию. а на площади впервые – из уст ким сону – публично прозвучало осуждение власти. тогда, на закате дня, прилипнув к шипящему телевизионному вещанию всей семьей (и всей страной), рики, с удушающей тревогой понял: ни один человек не согласится с твоим мнением, не примет твою сторону, если он не влюблен в тебя до беспамятства; и в то же время если это беспамятство сильнее его личного.

ххх

есть люди, в которых влюбляются. которым посвящают стихи, пишут поэмы и рассказы. которым признаются во влюблённости. люди, от которых рождаются самые сильные чувства, люди, которым эти чувства посвящают. но любимы до конца – они никогда не будут. и сону, как раз такой человек. он – выдуманный в чьей-то больной голове; с привычкой растворяться, как дым, без воспоминаний, для чего все было; с выверенными принципами и выстроенным по крупицам желанием перемен; с перманентной стойкостью, жестокостью, любовью. смешно. от осознания того, что их глупая любовь – даже в бытующем теперь тлеющем крахе их вселенной – совсем не сохраняется. наверное. рики – все еще и всегда – с ним, – как с самым важным. как с самым дорогим и ценным. рики с ним как с другом, как с братом. как с самым бесстрашно любимым человеком. рики с ним – как джеюн с библией.

ххх

– я только вспоминаю детство и становится страшно. – говорит джеюн тогда, когда они всей их невообразимо скудной компанией собираются на осколках разрушенного мира; в заброшенной библиотеке близ старого детского дома, откуда он – сону – однажды джеюна с сонхуном вытащил. из подтопленного подвала разносится запах сырости, мешается с гарью из разбитых окон, с пылью на уцелевших книгах. никто их них не может надышаться; воздухом; свободой и рвением; желаниями и тревогой. сонхун говорит – с присущим ему холодным тоном – о том, что – не нужно. не вспоминай кошмары.

ведь дальше – будет еще страшнее.

сону – изначально – никого за собой не зовет. он никогда об этом не говорит громче обычного, никогда – дольше положенного; не взывает к совести, не уповает на радости; не предлагает, не умоляет, не склоняет, не влечет; не улыбается. потому что это – его. потому что у него – смысл, причины и цели; у него – вся жизнь и невозможность без. сону никогда за собой не зовет его. потому что знает, – он не пойдет. никто из них, ему любимых и близких, – не будут рядом; не будут стоять на площади, смотреть на толпы; не будут держать в руках оружие, брошюры, книги, библию; не будут кричать слоганы, не будут читать стихи, не будут стрелять в людей. а сону будет. им не случится быть тогда ранеными, сломленными, избитыми; не случится бежать до холодящего кома в горле, не случится прятаться в пыли и тьме; не случится спать на полу укрывшись рваной шторой, и на рыхлой земле у иссохшего дерева, и на асфальте под дождем. а сону случится. сону знает, революция – не для них. у каждого из них – есть причины жить. сону знает, революция – калечит. рики не идут раны, не идут синяки; ни порезы, ни царапины, ни подтеки, ни ушибы. ему абсолютно не идет кровь. а сону знает, революция – убивает. рики совершенно не пойдет смерть. может то и есть любовь. первая и со взгляда. первая и самая сильная. первая и настоящая, что не испортит ни расстояние, ни страшная безысходность, ни отчаяние. будто рождены друг для друга. будто что бы не случилось, в один момент жизнь сведёт их снова и обязательно закончит по другому. – смотри, – говорит, зная, что рики смотрит туда же, куда и он, – облака плывут. а значит, мы все переживем. но сейчас сону остается за линией заката и там же безвозвратно теряется. через пару дней – месяцев, лет – они – думает сону – обязательно расстанутся абсолютно навсегда. из-за своих же гнусных убеждений в собственной большой глупости. но отчего-то нарастающее чувство обреченности и пустоты, истерическим весельем отражается на лице нишимуры. улыбка ярко светится, пока они тут, друг с другом. пока они рядом и чувство краха вселенной его не поглощает целиком. рики тихо смеется, меж вздохов заглядывая в чужие глаза. звонко разносит пугающее одиночество и понимает, что это, может быть, – их последние минуты вместе. забавно, что все проведенное с сону время, ощущалось так – всегда. и рики привык.

ххх

как заплывшие тоской глаза отражали смысл проведенных вместе минут, так и сам сону сейчас проецирует желание быть вдруг рядом и вместе. может быть хочет чего-то родного, того, что сам же у всех отобрал. может быть потому что чувствует что-то страшное, – одиночество; или неминуемую гибель. сил моральных и физических остается совсем мало; только лишь на мгновение услышать крик, возмущенный или испуганный от увиденного. это – заставляет дожить. в попытке немой вернуть то, что уже никак своим не станет, он падает напротив исполосанной выстрелами, взрывами и временем двери старого детского дома. лишь были бы ключи и стало бы в сто раз проще. но, они, от этой замочной скважины или собственного сердца, хранятся у рики где-то слишком рядом; во внутреннем кармане под грудью, где сейчас совсем не достать. ведь то, что стучало, уже не стучит, и сону не справляется; с этой болью, разрушенными надеждами, с испепеленным сердцем. его революция – создает новый мир. он всем до жути – подходит. сону – отнюдь. единственное чего хотелось ему – это забиться в самый тихий угол на этой планете и сидеть там часами. пока ноги не затекут так, что встать невозможно, пока все мысли и чувства не пропадут. рики сейчас по-настоящему желает ему только плохого, потому что у самого внутри клокочет эта несправедливость и страх. но он сам не понимает, почему не отказывается и впускает. потому что у рики, кажется, настоящая любовь и преданность, как у дворовой псины. он, все-таки, – приручен и воспитан. рики – по ощущениям – приклеило внутренностями, спаяло намертво, а сону будто того не замечает. потому что для него так и должно быть. для сону это – неотъемлемая данность, изначально определенная. потому что сам сону никого намертво не приклеивал и к себе не подпускал намеренно. просто рики уж слишком к нему – прикипел изначально; еще до переворотов и кровавых восстаний, до митингов и нового мира, до вылазок под прицелами и желанием их – убить. сону думает, что подожжет свои же губы после наглой правды чувств, рики сказанной. но ответ отзеркаленный, прочитанный по нишимуровым губам, сжигает дотла все то, что он ненавидел тут в одиночестве по утрам. – чего ты там, видел затмение? или ты больше не веришь в звезды? ветер широких улиц промозгло забирался под ворот куртки мурашками, а с ним под кожу мысль – колющая, гнусаво-надоедливая, печалью врезающаяся рики в грудь: неба совсем не видно. и все из-за тебя. до слез смешно случается так, что сону в своем отвращении к миру рики невероятно приятен и он не знает, что с этим делать. у него в голове бесконечная апатия взрывается миллионами звезд за закрытыми веками, точно звуки где-то совсем рядом, привычные. выстрелы свистят на отголоске сознания – до боли, клокочущей где-то под ребрами, растекающейся, липкой и мерзкой; сердце сжимается. рики говорит: – я верю лишь в тебя. и возможно в их отношениях все настолько сложно, словно те – заржавевшие железнодорожные пути; снова и снова авария вагонов, груды метала друг в друга со скрежетом, скрипом, с криками, ужасом. но повторяется из раза в раз. сону замечает чужую отрешенность лишь через бесконечное число минут гнетущей тишины где-то под боком и нескольких повторов заевшей мелодии – проигрыватель безбожно жует пластинку с митсуки, что он нашел на развалинах музыкального магазина. – может, все-таки вернемся домой? – тихо раздается под ухом. рики имеет ввиду слишком многое и страшно личное, тоскующее. нишимура несмело упирает взгляд в стену напротив, изломанные брови и сжатые губы выдают бушующую внутри истерику. сейчас, здесь на измятых простынях, он – уставший и бесконечно печальный; за пеленой в глазах растекающимся грузом растет безысходность и смирение. – дома больше нет, – хрипло ему вторит сону. рики знает. и возможно, он его за это – где-то глубоко в душе – ненавидит. но сону говорит: – пожалуйста, не уходи. ты нужен людям. проигрыватель обрывается громким треском – снова заело. революция сону останками дотлевает за стенами душной библиотеки. они – теперь живут тут; здесь сону никто не ищет и не пытается убить; рики здесь – как сторожевой пес – охраняет того, к кому однажды намертво прицепился. – сону, я хочу быть нужным тебе, а не твоей революции. выгоревшее желание любить остается пепелищем невысказанных фраз и непоказанных эмоций. нишимура в один момент совершенно сильно устает бороться и смеяться. а сону слишком легко уходит. сам. уходит на рассвете теплеющего августа, веря в то, что данность не изменить, что больше нечего исправлять и сам он никогда лучше не станет. даже если найдет рики мертвым на ступенях резиденции. даже когда после начнет по-настоящему с ума сходить от поглощающей печали. он с радостью задохнется в почти неизвестной, но давно приевшейся библиотеке, где проживать последние минуты заставляет желание застать начало нового мира и пара фраз, брошенных наутек его неподготовленному сознанию.

ххх

плывут облака. эти облака белоснежные и чистые, словно чужое сердце.

только вот он все равно все переживет. своими руками созданный кошмар пережил, войну пережил и любовь свою, невообразимо глупую и сильную, тоже обязательно переживет.