Отражаться

У Сатору глаза голубые, как небо, и в них отвратительно приятно отражаться. Жаль только, что он так часто прячет их под очками. В очках, впрочем, тоже отражаться неплохо, ведь это значит, что Сатору глядит куда-то в нужную сторону. — Чего уставился? — спрашивает он однажды. Тон резкий, а на губах ухмылка, словно ему приятно пристальное внимание. — Глаза у тебя слишком яркие. Как у девушки, — бормочет Сугуру и отворачивается. И весь следующий час старательно делает вид, что игнорирует Годжо, изощряющегося в остроумии. Только наблюдает украдкой за кривляющимся отражением в окне. Кап. — Не хочешь прогуляться по городу? — как-то раз предлагает Сатору, заглянув в комнату. — Зачем? — Скучно. — Хочу. Сугуру соглашается без раздумий и почти жалеет об этом, едва они оказываются в раскалённом сердце Токио. Асфальт такой горячий, что едва ощутимо мнётся при каждом шаге. Солнце беспощадно липнет к коже, забирается под футболку, слепит глаза даже сквозь чёрные очки — точно такие же, как у Сатору. Кажется, что мозг варится прямо в черепе — ещё немного, и получится суп. Сугуру не любит жару. И лето не особенно жалует. Но Сатору покупает им мороженое, и ради этого — перемазаных в сладком соке губ, совершенно похабного причмокивания и демонстративного облизывания пальцев — можно и потерпеть. Кап. В кинотеатре темно и шумно, на экране гремит боевик. Им бы полагалось смотреть его, перешучиваясь, но что-то неуловимое висит в воздухе. Мешает сосредоточиться. Сугуру внимательно глядит на экран, и только боковым зрением ловит движения в соседнем кресле. Бездумно опускает руку на общий подлокотник — натыкается пальцами на чужие. Что-то неуловимое становится тяжелее и ощутимее. Через мгновение исчезает вместе с прикосновением. Но этой секунды достаточно, чтобы повернуть голову — и замереть, глядя на своё отражение в небесных глазах. Расстояние между лицами слишком большое, но становится вдруг не больше ладони. До Сугуру только сейчас доходит, что получасом ранее они оба не сговариваясь выбрали отстойный фильм и самые дальние места на последнем ряду: так, чтобы никто ничего лишнего не увидел. А Сатору, похоже, так же приятно отражаться в его собственных — сейчас почти чёрных — глазах. Что-то неуловимое обращается предгрозовым напряжением. Взрывы и всполохи на экране отступают на второй план. Расстояние сокращается, но теперь медленно-медленно. Сугуру опасается, что всё неправильно понял, Сатору, наверное, тоже, и, в конце концов, за такое можно и получить, и таким можно разом всю дружбу разрушить... Вот только голубые глаза эти сегодня совсем гипнотические, и в них не только отражаться хочется, но и тонуть. Губы касаются губ. Конца света не происходит. Они целуются торопливо и не очень умело, пытаясь подстроиться друг под друга. Огромный ядерный гриб распускается на большом экране, отражается алыми всполохами в голубой бездне, и Сугуру кажется, что он был бы не против умереть вот так. Целуясь с Годжо Сатору и глядя в его глаза. Кап. Когда-то Сугуру краем уха услышал, что отношения на работе — это плохая идея. Тогда мысль показалась ему очень верной, теперь он готов её опровергнуть. Потому что где ещё можно найти время на отношения с их странной учёбой-работой, кроме как во время неё самой? Нет, они не флиртуют во время заданий — оба слишком хорошо соображают для таких глупостей. А вот между... Или прямо на занятиях. Это чертовски весело: полувзгляды, прикосновения, шутки на грани. Так, чтобы никто не понял и не догадался. Никто — даже Сёко — и не догадывается. Годжо Сатору и Гето Сугуру — друзья, причём самые лучшие. А то, чем они занимаются, когда в колледже никого не остаётся — или расщедрившись на конуру в лав отеле, или чёрт знает где ещё — никого не касается. Сугуру не хочет, чтобы эту сторону Сатору ещё хоть кто-то узнал. Кап. Сатору не спит вторые сутки, и беспокойство за него голодным проклятьем пытается обглодать рёбра. Сатору смеётся и развлекает Вместилище Звёзд в её последние дни перед смертью. И можно было бы насладиться морем, летом и отвратительно прекрасным Сатору, но Гето не может отделаться от мысли, что что-то будет не так. Кап. У Сатору глаза голубые, как небо, и очень пустые. Гето сейчас не отражается в них — вообще ничего не отражается, кроме мёртвой девочки под простынёй. Аплодисменты сливаются в белый шум. Если бы Сатору действительно умер, Сугуру бы сам здесь всех прикончил. Кап. Вода барабанит по затылку, льётся на плечи, на спину, в слив — шум разбивающихся капель до боли напоминает шквал аплодисментов, преследующий Сугуру каждую ночь. Каждую. Ебаную. Минуту. Пальцы бессильно скребут мокрый кафель, в висках пульсирует тупая боль, а во рту снова стоит тошнотворный привкус гнили — недавно проглоченного проклятия. Только теперь с мятными нотками зубной пасты. Мысленный водоворот закручивается всё быстрее, грохот давно стихших аплодисментов заглушает шум воды, отголоски мыслей... и звук чужих шагов. Сугуру приходит в себя, только когда чувствует тёплые ладони на животе и горячее дыхание на загривке. — Ты вернулся. — Я вернулся. А ты снова здесь. Кап. Сатору снова уходит, и мерзкий привкус во рту возвращается следом за одиночеством. Гремят фальшивые аплодисменты. Кап. Глядя на горящую деревню, Гето ничего не испытывает. Кап. Они ругаются и расстаются на улице только затем, чтобы спустя пару часов встретиться вновь. Сугуру пялится в зеркало, висящее над раковиной: маленькое, надколотое и слегка покосившееся. Смотрит на своё отражение в своих — в темноте съемной квартиры совсем чёрных — глазах и прокручивает в голове разговор. Годжо Сатору ведь предсказуемо разозлился, но получилось ли заронить хоть немного сомнений? Надежда идиотская, но... вдруг? Сатору ведь так и не решился убить. Кап. Чёртов текущий кран. Оторвать бы, да не поможет. Кап. Кап. Чужое присутствие ощущается моментально. Впрочем, идущий по коридору скрывается ото всех, кроме Сугуру. А он распахивает дверь раньше, чем раздаётся стук. На пороге, конечно, Сатору: пошёл следом, выследил, обнаружил убежище, верно служившее Гето последние недели. Эта игра, впрочем, была в поддавки. — Сато... — Пальцы прижимаются к губам, заставляя умолкнуть. — Чш! Тому, кого ты хотел назвать, приказано убить тебя. А я этого не хочу и пришёл попрощаться. — Тебя тоже приговорят, если узнают. — Я знаю. Этого достаточно, чтобы посторониться. Сатору заходит как домой, даже кривится, оценив обшарпанность обстановки. Сугуру запирает дверь и оборачивается, чтобы... Кап. Сатору дёргается на звук, но... Кап. Сегодня они трахаются так, что кровать почти не скрипит. В каждом прикосновении, движении, поцелуе — тягучесть прощания и какая-то странная, горчащая нежность. И чувства, которые до сих пор не требовалось обозначать словами. — Я люблю тебя, — шепчет Сатору в предрассветном сумраке. Сугуру смотрит на своё отражение в небесных глазах, слегка потемневших от будущей печали. — Я тебя тоже. И оглушающе-тихий момент передышки обрывается. Теряется в поцелуе — и обречённых попытках украсть у мира ещё капельку времени. — Присоединяйся ко мне, — пробует Сугуру, когда всё заканчивается. Заранее знает ответ. Глаза у Сатору темнеют всего на мгновение. — Как жаль, что ты сжёг за собой все мосты. Кап. Когда Сатору уходит, в груди у Сугуру остаётся бездонная дыра — как после Красного. «Даже к лучшему», — решает Гето и заталкивает в неё всю бесконечность чувств к Годжо Сатору — в другую они бы просто не влезли. Кап. Они расстаются на несколько лет, чтобы потом встретиться всего на пару мгновений. Секунда — ощущение близости, запах, движение, невидимая чёрная молния — и они снова возвращаются к ролям, которые нужно играть. Зрителям нравится. А мосты слишком давно сожжены. Кап. Кап. Кап. Кровь капает с оторванной руки и бьётся о камни. Сливается со слабеющим пульсом и тупой пульсирующей болью в груди. Отдаётся в гудящей голове почти таким же грохотом аплодисментов, как тот, что всё ещё снится ему. Снился. Кровь капает с оторванной руки и почти заглушает тихие шаги. Сугуру с трудом различает сквозь эту капель собственное имя. Поворачивает голову, устало смотрит в небесные бездны глаз, не скрытых сейчас ни очками, ни повязками. — Я люблю тебя, — говорит Сатору, и в этот миг стихают все звуки мира. Перестаёт капать кровь с оторванной руки. Сердце пропускает удар. Даже воздух вокруг замирает, словно подчинённый Бесконечности. — Мог бы и проклясть напоследок, — улыбается Сугуру. И кивает, без слов подтверждая: «Я тебя тоже». У Сатору глаза голубые, как небо, в котором бесконечно хочется отражаться. Впрочем, глядя в них можно и умереть.