Гадкий утёнок

— Ну, с одной стороны, это выглядит… круто, а с другой – зачем? Нет. Как ты умудрился сотворить такую кривизну? Обиженно нахмурив брови, будто он действительно сам себя стриг, Ники закатил глаза. — Я случайно. Рика шикнула на него, в который раз из-за того, что он снова вертел головой, чем мешал ей, и, снова перехватив ножницы, которые та держала в своих руках, она продолжила свою неквалифицированную работу. Он стушевался под ее настойчивым взглядом, но больше не вертелся и не спорил. Не с тем, кто сейчас буквально спасал его волосы, пытаясь привести их в приемлемый вид, а точнее, его кривую челку. Ники не знал точно, насколько Рика может быть хорошим парикмахером, но выбора особого у него не было. Сам себе резать волосы он бы не рискнул, уж больно он неосторожен, а на настоящего парикмахера у него лишних денег нет, а просить он не станет. Вся надежда покоилась на Рике и её заверениях, звучавших с твердой уверенностью, что стрижет она далеко не впервые и весьма успешно. Правда, не уточнила, кого именно — себя или других. — Всё! Ники поднял вопросительный взгляд на нее, но вместо ответа ему протянули зеркало. Он взял его в руки и залюбовался: ручное зеркало на подставке, которое ему дали, было по-особенному очень красивым, как и всё в комнате девушки. Без острых краев, потому что оно было овальное, с вырисованными глазами, зубами и скелетами по кругу и с обратной стороны, но обязательно очень яркими цветами. — Ну, как тебе? — нетерпеливо спросила Рика, внимательно следя за его реакцией на собственные изменения. Оторвавшись от созерцания причудливого рисунка, Ники взглянул в отражение. Не криво, коротко, интересно. Главное – передние пряди не торчали рваными обрывками. — Сойдет, — пожал он плечами и, спохватившись, чтобы Рика не подумала, что ему не понравилось, поспешно добавил: — Спасибо, вышло неплохо. Если честно, ему было всё равно. Сейчас, да и, вероятно, в ближайшем будущем, вопрос длины волос не вызывал в нем ровным счетом никаких чувств. Как бы ему ни хотелось ощутить тяжесть спадающих прядей, он ясно понимал, насколько ничтожна эта проблема в сравнении с тем, что творилось в его жизни. В душе, на лице, в мыслях – эти жалкие обрезки волос не отзывались ничем. Хотя раньше, когда Лютер лишал его права иметь длинные кудри, обрезая их из раза в раз, он иногда тихо оплакивал эту маленькую утрату ночами, чувствуя, как его чего-то лишают. И его действительно лишили, но теперь украли нечто большее, нечто настолько важное, что даже выбрей его налысо – это не имело бы никакого значения. Смотря на странную, в его понимании, слишком короткую челку, Ники с небольшим разочарованием в себе понимал, что ему вправду сейчас не до неё. Хотя смотрится неплохо. Очень даже неплохо! Ники должен был встать и обнять свою подругу, но силы на это куда-то начали убегать. Даже слова давались с немалым трудом. — Ну, главное, чтобы тебе нравилось, — ответила Рика и, подойдя, взъерошила его волосы, намеренно задев челку, — блин, а вообще прикольно смотрится, тебе очень идет. Ники кивает пару раз, как болванчик. Ему идет? Комплимент, достойный красивой обёртке без конфеты внутри. То, что раньше казалось важным, стало нелепым и незначительным. Длина волос, цвет одежды, вкус еды – всё это потеряло свою значимость. Почему его безразличие кажется таким громким и тихим одновременно? Пусть его волосы остаются короткими, пусть его лицо остается угрюмым, пусть его мысли будут отвратительны и полны тревоги – это не имело значения. Ники часто задавался вопросом: когда это всё началось и когда наконец-то закончится? И теперь понял: оно не закончится, если он не решит закончить это сам. Глаза бегали по зеркалу, снова и снова возвращаясь от волос к собственным зрачкам. Удивление идет почти на равных с осознанием, что в собственных глазах он больше не видит жизни. Тогда зачем это всё было? Он приехал в Германию в надежде на то, что? Что вдали от родителей, проблем, он почувствует себя свободнее, что перемены придут… сами собой? Всё будет к лучшему? Вот только он не чувствовал этого. Он ничего не чувствовал, как бы ни старался себя обманывать, с самого первого дня здесь, и бог с ним с этим Эриком, дело было даже не в нём и его психопатических замашках! Дело было в том, что он приехал в другую страну, совсем один, совершенно не понимая, что с ним происходит, и единственное, к чему он действительно готов и уверен, так это в своей предсмертной записке. А остальное, получается, не имело значения. Потому что он не знал, что менять, а главное – как. Ведь для того, чтобы что-то менять, нужно хотя бы понимать что и зачем, и для этого нужны силы, которых у него тупо не было всё время, что ужасно злило. Он приехал в другую страну, возложив на неё всю ответственность за свои перемены, но сам не прилагая к этому никаких усилий. Из-за этого понимания Ники чувствовал себя таким несчастным, потому что привез с собой из Америки всё самое худшее, надеясь тут это забыть. Кто же знал, что самое худшее здесь — это он сам. Зеркало поплыло в его руках, и он упустил момент, когда Рика успела выхватить его за несколько секунд до падения и быстро поставить на стол. Боковым зрением он чувствовал её ошарашенный взгляд, но не понимал причины, пока она, обеспокоенная, не спросила: — Ты чего плачешь? Расстроился из-за челки? Расклеившись под натиском собственных мыслей, он и не подумал, что может этим как-то задеть Рику. Она, наверное, думает, что ему не нравятся его волосы и что, возможно, она виновата тем, что испортила их ещё больше. Но Ники правда нравится то, как она его подстригла! Ему просто не нравится он сам, но это же не ее проблема. Рассеянно и как-то дерганно он помотал головой, пытаясь таким образом объяснить, что дело далеко не в волосах. Но стоило только качнуть головой, как огромные капли слез начали падать с его глаз. Нижняя губа задрожала, и он попытался сжать челюсть сильнее в надежде остановить то, к чему все это вело. Рика как-то совсем забеспокоилась за него. Отвернулась, попыталась найти салфетки, не нашла. Очень расстроилась, вернулась к нему и, почти присев на корточки, пыталась заглянуть ему в глаза, как будто она сможет там что-то понять. — Тебе не понравилась прическа? — произнесла она еще более расстроенным голосом. И тут Ники не выдержал. Согнувшись пополам на стуле, закрыв руками лицо, он зарыдал. Он никогда ещё так не плакал. Так жалобно и протяжно. В его понимании, он выглядел ещё и унизительно, рыдая навзрыд перед своей подругой. Казалось, еще чуть-чуть, и он рискует задохнуться. Он мог бы потерпеть и сделать это в своей комнате. Мог бы игнорировать неправильно вздымающуюся грудь, нарастающую влажность в глазах. Поблагодарить Рику и пулей вылететь из ее комнаты, чтобы спрятаться в собственной и позорно пережить эти минуты. Как раньше. Но она его спросила. Трижды! И хорошо если бы просто спросила, но она всерьез испугалась за него. Выглядела так, словно собиралась просить прощения, думая, что он передумал и на самом деле расстроился из-за потери пары жалких прядей. Жалкий тут только он. Жалкий, потому что поверил, что терапия способна что-то изменить. Жалкий, потому что позволил иллюзии обмана окутать себя, родителей и других, совершенно ни при чём здесь людей. Жалкий, потому что соблазн победил, и он взял этот чёртов буклет. Жалкий, потому что, впервые услышав согласие от своих родителей, позволил надежде приоткрыть мертвый глаз в его сердце. Жалкий, потому что сам её разбудил и сам же протянул руку, а после окончательно закрыл глаза усопшей надежде, не дав ей и шанса проснуться. Жалкий, потому что плачет. Жалкий, потому что захлёбывается в слезах, льющихся градом, впервые за всю свою жизнь услышав от постороннего человека, его ровесника, намёк на беспокойство в его сторону. Жалкий. Слабый. Бесполезный. Недостойный. Отвратительный. И со всей внутренней беспомощностью и мокрым лицом он хватается за чужие лопатки. Дрожащими руками поддерживая себя, чтобы не упасть со стула, пока она его обнимает, аккуратно прижимая к себе, неуверенно поглаживая по затылку. Он настолько заблудился во всем этом, что упустил из виду и понимания момент, когда, опустившись на колени, Рика заключила его в свои мягкие объятия. Позволив ему плакать и при этом ничего не говоря и не требуя. Странно, она такая бойкая, крутая и активная, и он всегда думал, что и объятия ее должны быть соответствующими. Но они оказались мягкими. Как одеяло. Мама его так никогда бы не обняла. По крайней мере, уже давно не обнимала. Сквозь объятия он чувствует запах красок, чего-то сладкого и необъяснимого железа, которые на удивление очень вкусно сочетаются друг с другом. Но из всего этого он чувствует только подступающую сонливость и лёгкое головокружение. Ему кажется, что эти слезы никогда не закончатся. Рыдания медленно глохнут из-за того, что уже больше нет сил выдавливать из себя воздух, а слезы продолжают идти. Голос немного хрипит, и его завывания переходят на тихие мычания, похоже на скулёж побитой собаки. — Плохо? — тихо, но четко спрашивает Рика. Ники не знает. Это было похоже на плохо? Наверное, он не уверен до конца. Удивительно, как все легко можно поместить в одно маленькое слово, которое окажется правильнее сотни предложений. Поэтому, шмыгнув носом, он кивает. Его голова покоится на ее плече, и поэтому кивок получается неудобным, но та поняла сразу и глубоко вздохнула. И больше они ничего не говорили. Несмотря на то, что он вымотался, слезы по-прежнему не прекращали катиться из его глаз, пачкая очень красивую рубашку девушки. Ему почти мгновенно стало стыдно за себя и жалко эту рубашку. Плохо ему, а пострадали от этого почему-то другие. Он обнял Рику покрепче, не сильно, мысленно и своими действиями извиняясь перед девушкой и рубашкой, обещая себе, что обязательно сделает это вслух. Не сейчас, но сделает. Из-за слез пострадала рубашка, поэтому он попытался о чем-нибудь ещё подумать, пока обнимает подругу, чтобы быстрее успокоиться и больше ей не надоедать. Но думать долго не пришлось. Сразу после того, как он обнял Рику, в голове как штыком встало непонимание. Руками обнимая её плечи и лопатки, он остро ощущал выступающие кости, но больше всего его удивило не это, а количество одежды. На ощупь казалось, на ней несколько слоёв, и это было странно, потому что сейчас лето. Он точно помнит, что когда они ездили помогать со стульями, то на ней не было лишней одежды, и одета она была по погоде. Так что изменилось дома? Эти наблюдения и внутренние вопросы показались ему намного важнее, чем то, что происходит с ним сейчас. И ему кажется, что не просто так. Дыхание медленно выравнивается, и только сейчас Ники по-настоящему чувствует свое сердце, которое уже не бьётся в конвульсиях, а просто нервно стучит в груди. Слезы высохли на его щеках и на чужой рубашке. Вряд ли он заплачет в ближайшее время, чувство сильного обезвоживания и головной боли не сильно жаждут повторения этой истерики. — Эй, ты как? — Ммм… Мычание не ответ, но это все, что он может пока сделать, и отрицательно покачать головой. Сам он точно не знает, должно ли это быть «да» или «нет». Рика его поняла и без слов и, глубоко вздохнув, похлопала по плечу. — Может, хочешь чего-нибудь? — тихо снова спрашивает его Рика, чувствуя, что он уже успокоился. Тут Ники призадумался. Стоило ли ему просить её принести веревку и оставить одного в своей комнате на неопределенное время? Наверное, не сегодня. Да и вроде о таком не просят. Шмыгнув носом, он, поежившись, отстраняется от неё, немного качнувшись на стуле без опоры, и случайно икает. Рика спокойно складывает руки на своих коленях, пристально наблюдая за его реакцией, но в этом нет необходимости. Он точно знает, что сегодня не собирается больше лить слезы по пустякам. — Нет, — наконец-то собравшись с мыслями, тихо отвечая, качает головой Ники. Зрение постепенно приходит в норму, как и дыхание. Губы искусаны, он это чувствует так же, как и выжженные дорожки от слез на щеках, и странное гудение в голове. Наверное, от переизбытка эмоций или нехватки кислорода в головном мозге. Ники медленно огляделся. Комната выглядела почти так же, как и до его истерики, странно, что он надеялся увидеть нечто иное, разве что на рубашке Рики остался мокрый след от его слез. Он почувствовал себя ещё больше виноватым из-за этого, это выглядело грязно и ужасно, но пока решил не акцентировать на этом внимание, по крайней мере сейчас. Ему нужно было собраться с мыслями и понять, что делать дальше. — Я, наверное, пойду, — хрипло произнес он, чуть вздрогнув, впервые услышав свой измученный от истерики голос. Ноги немного подрагивали, когда он пытался встать со стула, но все же устояли и не сломались. В отличие от него. — Прости за рубашку, — напоследок произнес он, направляясь к выходу, желая снова скрыться от всего мира, как трус и предатель. Это все, что он умеет делать — прятаться. Рика, закопошившись, немедленно поднялась следом. Похоже, ей совсем не было дела до того, что на ее одежде буквально были чужие сопли. — Ники, — обеспокоенно произнесла девушка, немного запинаясь по ходу, подбирая слова, — Ты точно… а… Куда ты? Моргнув, он снова икнул. Его не перестанет удивлять ее добросердечность и чистая искренность к тому же в его сторону. Он этого точно не заслужил, не такую подругу, не таких переживаний и не такой заботы. Как бы ему этого ни хотелось, он все ещё понимает, что ничем не заслужил этого. — В туалет, — отвечает Ники, шмыгнув носом. В этом доме у них их два, один находится в самой ванной, а другой отдельный. Предусмотрительно и странно, но не ему об этом говорить. Рика нахмурила брови. Ей эти мимические выражения не идут, а вот улыбка очень кстати. — Ники, ты можешь мне рассказать, что с тобой случилось? — прямо спрашивает она. Нервно поправив на себе одежду, он отворачивается от неё, рассматривая узоры на ковре. Немного не по себе становится от такого пристального внимания. Если раньше ему бы и хотелось, чтобы его заметили, то сейчас он жалеет о своих словах. Хочется скрыться, да некрасиво это получится. Сначала испачкал её рубашку, а после постыдно сбежал. Герой настоящего времени, позор ему. Он не знает, что ответить, поэтому отмахивается: — Ничего особенного. Рика растерянно разводит руками. — Ну как же это… — мямлит она, а после неловко теребит длинный рукав. — Что-то происходит с тобой. Просто скажи, если тебе нужна помощь... Остановившись, она вдруг ободряюще ему улыбнулась. — Мы же друзья, ты мне можешь всё рассказать. Понуро склонив голову, он запротестовал: — Мне правда нечего рассказывать. Какой же он лицемер. Конечно, ему есть что рассказать! Но они только подружились, и он не собирается это разрушить. Ники почувствовал себя загнанным в угол. Ему так хотелось рассказать о том, что с ним случилось, хоть с кем-то поделиться, но животный страх отторжения был сильнее. Он не хотел, чтобы Рика увидела его настоящего, сломанного и больного. Не хотел, чтобы она знала про его семью. Ему казалось, что дружба с ним – уже достаточное бремя, а если она узнает правду, то… «Ты больной сектант». «Черт, это тяжело даже верой назвать. Если ты не из культа, то явно один из сумасшедших фанатиков…» То история повторится. И самое главное, он это понимает и покорно принимает на свой счёт. Потому что это правда, хотя он и не может быть уверенным на все сто процентов, но поведение его отца в отношении семьи и людей, которые ходят к нему в церковь, можно назвать сомнительным. Однажды он прочитал это в одной из очень красивых книг в его школьной библиотеке: Вера – не оковы навязанной истины, а свободный полет души. Иначе – не вера это, а лишь тень её, призрак, лишенный божественной силы. Тогда он впервые задумался о своем мнении на этот счёт. А его хоть раз спрашивали перед тем, как повести на мессу? Хоть кто-то интересовался, хочет ли он быть набожным католиком? Вроде нет. И правильно, потому что он рос в этом и думал, что это его среда, что это нормально и так жили все, а не навязанность. — Просто… плохой день, — пробормотал он, отворачиваясь от нее. — Бывает. Это звучит жалко и неубедительно, но за убеждениями пусть обратится к учебнику по физике. Он устал быть убедительным. Рика смотрела на него с беспокойством и с полным неубеждением в глазах. Он видел, что она не повелась на эту отмазку, и не собирается заставлять её верить в это, по крайней мере по причине того, что он и сам в это не верит. Женщин в априори нельзя обмануть. Видел, что она с какой-то стороны его понимает и не собирается настаивать, но в этом он сильно сомневается. — Хорошо, — просто сказала она. В её глазах были сомнения, но она их легко отбросила в сторону. — Просто знай, что ты всегда можешь обратиться за помощью ко мне или к родителям. Прикусив нижнюю губу, Ники кивнул, отводя взгляд в сторону. Он был благодарен ей за её понимание, но в то же время чувствовал себя еще более виноватым за то, что не может ей доверять. Может, было бы лучше, будь она настойчивей, он бы тогда раскололся и, возможно, вытащил из себя эти признания. Он не знает, всё кажется непонятным. Он отвернулся и направился в туалет, надеясь, что там сможет хоть немного успокоиться и прийти в себя. Потянув за ручку двери, он внезапно остановился и обернулся к Рике лицом. Она была слишком задумчива, чтобы сразу это заметить. Набрав в грудь воздуха, он выдохнул, проговорив эти, казалось, вырезанные из него слова: — Мне не нравятся девушки. Сказав это вслух, его почти сразу бросило в жар, и если бы он не держался за дверную ручку, то непременно бы упал. Несколько секунд как вечность. Рика смотрит на него, подняв одну бровь, а после устало кивает, вводя его этой реакцией в ступор. Казалось, она выглядит так, будто не это ожидала услышать, но и в её глазах читалось не то, чего он ожидал увидеть. — Я знаю. Он продолжал смотреть в её глаза, пытаясь распознать хоть тень разочарования или презрения, но видел лишь спокойное понимание и принятие его откровения. Бессмысленно кивнув, он тихо вышел за дверь.