Пули в зеркалах

      На улице ранняя осень: деревья ещё зелёные, но они держаться из последних сил, чтобы не пожелтеть и не облысеть, трава стала жухлой, не такой мягкой как летом, а солнце просто существует, будто забывая, что ему положено греть, не только ярко светить на небе и выжигать глаза. Удивительно медленное изменение климата, правда такое завораживающее. Но, к сожалению, сейчас мало кто замечает смену одной сестры на другую. На дворе сорок третий год – год с продолжительным металлическим запахом и не уходящей смертью за спиной каждого.       Парень с безупречно белой военной формой неспешно прогуливался по площади перед Рейхстагом. Величественное здание захватывает дух, хочется порой просто стоять и смотреть, глазеть на это произведение искусства, и парень стоял. Ему можно, никто не запретит или косо посмотрит, ведь на него даже взгляда бросить не решаются. Разве что друг скажет что-то по типу: «И долго ты так стоять будешь? Каждый раз останавливаешься будто восьмое чудо света увидел.». Он же просто глупо улыбнётся, начнёт говорить несвязную бурду и в итоге замолчит, снова поднимая взгляд на здание. На губах расцвела тёплая улыбка от ностальгического прошлого, чуть позже изменяясь на вымученный изгиб. В портфеле брякнула бутылка дорогого вина, сердце нещадно защемило, пытаясь приказать остановится здесь и сейчас, что он делает только хуже и у него ещё есть шанс передумать: выбросить ставший ненавистный за долю секунды портфель и с чистой душой зайти внутрь Рейхстага. Какая жалость, что его душа прогнила ещё в тридцать девятом, когда был подписан Стальной пакт.       Италию впустили без лишнего досмотра, на него едва взглянули, только отдали честь – быстро и чётко. В коридорах бегали туда-сюда люди, стараясь выполнить свою работу на отлично и всё ради победы Германии в этой мясорубке, в этой агонии за властью. Массивная дверь не издала и звука, когда парень её открыл почти на распашку, только уже потом стуча красными костяшками по дереву тем самым привлекая к себе внимание. Хозяин этого кабинета – как и всего здания с страной в придачу – лениво поднял голову на дорогого друга, в глазах промелькнула секундная радость встречи, но исчезла также быстро, как и появилась. Рейху и говорить не надо было, чтобы Италия понял разрешения на вход: через минуту дверь громко хлопнула, а сам парень чуть-ли не в припрыжку направился к верному соратнику и горячо любимому союзнику. Глаза засветились, как у ребёнка – ярко и мечтательно. В душе же всё было верх дном. Сумка мягко приземлилась на кофейный столик, немного задевая какие-то журналы о призыве в армию с кричащими логанами. Дела в стране идут не очень: людей не хватает катастрофически, Королевство уверен, что к концу года другу придётся увеличить призыв и расширить возрастной предел. Всё трещит по швам, а ещё сам он… Парень начал много говорить о всяких мелочах, о том, что не несёт глубокого смыла, иногда прерываясь и начиная рассказывать другую историю. Рейх слушал или делал вид что слушал, он не смотрел на союзника либо не хотел, либо не считал это важным, но всё-таки встал из-за рабочего стола, показывая тем самым, что ему не безразлична пустая болтовня парня и опустился на стул, что стоял подле стола, на котором уже были расставлены бокалы и бутылка вина.       - А помнишь, как мы втроём перекрещивали локти и только тогда пили? – Италия не спеша стал открывать дорогой напиток прямиком из его страны, люди умели делать что-то по истине изысканное, когда того хотели.       - Этот жест означает мирные намерения, доверие и братство. Раньше так и было. – Рейх спокойно взял уже с налитым вином бокал, мерно покачивая его из стороны в сторону, но также не смотрел в глаза собеседнику напротив.       - Раньше… теперь ничего из этого нет? – вопрос казался риторическим или скорее даже утвердительным, пора прекращать этот цирк уродов для двоих человек на сцене. – Ты никогда не смотрел мне в глаза, почему?       На этот раз Третий не стал отворачиваться или как-то избегать встречу взглядов – он вперился, как голодная собака, в самые зрачки, внутри себя подавляя приступ отвращения и дикое желание вырвать это цветное безобразие с корнем.       - Они разные. Это неестественно. Это ошибка природы и ДНК. – слова прозвучали грубо, будто несколько раз дали пощёчину, а сам голос немца был хлёстким, как кнут, которым били советских солдат ради информации и забавы. – И я не пью с теми, кто пытается меня отравить.       Начищенный до блеска стакан с тонкой ножкой неожиданно резко полетел к стене, разбиваясь на маленькие стёклышки так напоминающее не огранённый бриллиант, красное вино медленно стекало по камню, оставляя отпечаток похожий на кровь. Никто не вздрогнул от звука разбитой посуды, ни у кого не было страха в глазах, была только взаимная печаль. Италия грустно исказил губы прикрывая то, что всегда заставляло людей смотреть на него с отвращением. Гетерохромия – его личное проклятие. Один карий – оттенок, что привлекает и говорит: «Я не обижу, мне можно доверять!», но другой разбивает эту сказку, будто предупреждая, что верить ему себе дороже – зелёный, оттенок из которого льётся яд с долгосрочным эффектом, не заметишь как уже будешь лежать в земле вместе с червями в обнимку. Радужка потемнела, меняясь с травянистого цвета на морской зелёный и Рейх это заметил, про себя подмечая, что на месте друга он бы вырвал себе позорный карий и оставил этот ядовитый.       - Это было предназначено не тебе. – на стол опустился такой же чистый бокал с нетронутой жидкостью, парень не сделал и глотка, хотя хотел.       Королевство потянулся за портфелем, что одиноко лежал на полу и достал оттуда маленький пузырёк без этикеток и хоть какой-либо информации о содержимом внутри стекляшки. Он не стал объясняться перед теперь уже бывшим соратником, союзником, другом, просто поправил китель и фуражку, встал и вышел из кабинета, не сомневаясь, что его не остановят. На душе пусто, план не удался и с этого момента придётся идти против Германии в открытую, тем самым навсегда ставя точку в их отношениях. Пора собираться, через несколько часов у него совещание.       Третий сидел на месте, не отдавая приказа схватить предателя, не прося объяснений, ничего. Он прекрасно понимал, что осталось всего двое: Германия и Япония, и победа станет куда тяжелее. Рука сжалась сама по себе, перчатка затрещала, грозясь вот-вот разойтись по швам, как и его план по захвату мира. Бутылка с вином полетела туда же, где лежали осколки от стакана, теперь на стене была не просто клякса только отдалённо напоминающую кровь, а полноценное место преступление, не хватает пистолета для завершения картины. Пузырёк, что стоял по центру стола, больше не имел никакое значение. Антидот никому не нужен, ведь отравленных нет.       

***

      Италия откровенно скучал на этом собрании, он не любил участвовать в этих спорах от которых хотелось закрыть уши и исчезнуть. С бумагой парень делал всё что угодно: что-то рисовал, складывал несколько раз, чтоб в итоге получить птицу с неровными крыльями, отщипывал маленькие куски, тем самым рвя бумагу. Но только не то, что надо: записывать идеи как вернуть ту или иную территорию, считать расходы и доходы, и также всю политическую возвышенность. Хотелось до дрожи в коленях попросить сказать что ему нужно делать, он это передаст своим людям, к счастью они у него не глупые, а сам пойдёт к тётушке Марте смотреть как она мастерски крутит тесто для её фирменной пиццы и потом вместе с ней и сыном поужинать в его личном парке, где плавают утки с утятами. Мечтательно растворяясь в своих желаниях или даже скорейшем будущем, Италия не заметил как на него во всю срывает голос статный мужчина.       - Королевство Италия! Вы нас хоть слушаете? – сам упомянутый нервно дёрнулся в испуге, выпуская из рук ручку, что упала на пол заодно делая несколько оборотов при отскоке, фуражка слегка съехала набок, прикрывая тем самым один глаз.       - Что? – по лицу Великобритании пробежала искра гнева, усы дёрнулись, а монокль вот-вот треснет от несерьёзности собеседника.       Соединённые Штаты тяжело вздохнул, если бы не отец в комнате, то сейчас бы прозвучали благие маты, но сейчас он просто сделал жест «рука-лицо» внутренне говоря какой же этот полосатый идиот. Франция, как истинная леди, недовольно фыркнула и немного нахмурилась, поджимая красные губы в признаке разочарования. Один СССР сидел спокойно, он прекрасно знал бывшего друга и его поведенческие особенности. Италия всегда отвлекался на что-то не существенное, Союз сравнивал парня как ребёнка в теле взрослого, тот мог часами смотреть как плавают рыбы в аквариуме, а потом с детским восторгом скакать по лужам от недавнего дождя. Ему бы просто жить как обычный человек, не участвовать в политике и уж точно не вести войны. Советы без лишних скандалов пересказал всё то, что проговорил Великобритания, разъясняя некоторые моменты, чтобы собеседник уж точно понял что от него хотели. Когда мужчина закончил, то со стороны послышалось протяжное «А-а-а-а…, понятно.» после чего последовал кивок и тихий вопрос можно ли идти домой. Британец хотел было уже сорваться на глуповатого парня, но Союз молча поднял руку, призывая того замолчать, казалось тот сейчас взорвётся от негодования и всеобщей дозволенности.       - Иди, своё задание ты получил. – голос коммуниста твёрд и спокоен, как и его взгляд, смысла от Италии больше не было и насильно держать здесь тоже.       Королевство радостно со всеми попрощался, желая всем долгой и счастливой жизни, немного забывая, что за окном погибает обычный люд и идёт сражение за свободу человечества от диктаторства. Быстро схватив свой портфель, поспешил к большой дубовой двери, мечтая наконец-то оказаться дома среди идиллии и любящей семьи.       - Союз Советских Социалистических Республик! Ты почему его отпустил? Ты хоть понимаешь, что он может рассказать наш план Третьему Рейху и Японской Империи? – Англия был на грани гневного срыва, его держит от криков и оров собственное воспитание, ещё одна выходка любого из присутствующих и можно заказывать отпевание.       - Не скажет, некому. – коммунист прекрасно понимал, что Италия отныне один, без своих любимых друзей: Рейх не прощает предательств, хоть сам таковым и был, а Империя просто даже на порог не пустит, из солидарности к первому. Предателей нигде не любят.       Великобритания что-то недовольно пробурчал и опять начал давать всем указания-задания, ему надоела эта поножовщина длинною в четыре года, люди гибнут как мухи или скоты, скоро их совсем не останется из-за одного чокнутого ублюдка, что решил захватить весь мир со своими дружками, да ещё и возомнил себя Богом. СССР слушал его одним ухом, сейчас главная цель освободить Киев, в настоящее время он разрабатывает план вместе со своими главнокомандующими, поэтому говор англичанина тёк мимо него, тем более США опять что-то не понравилось и начались тёрки на пустом месте. Мужчина скучающе вздохнул, сделал вывод, что больше ничего толкового не будет на этом собрании, поэтому с чистой совестью вышел из кабинета, напоследок слыша английскую ругань о том какие все безответственные.       

***

      Союз шёл долго, на дорогу, что была усеяна камнями от разрушенных по близости зданий и кровью почивших солдат, не обращал внимания. В голове начала всплывать прошлая, можно даже сказать счастливая, жизнь – воспоминания. Не вовремя, совершенно не вовремя. Он пытался думать о войне, о детях, о чём угодно кроме этого больного прошлого, что своими липкими сильными руками затягивала в тёмный колодец отчаяния, где были только тоска, боль, разрушение и одиночество, что нагло забирали все силы и желание идти вперёд, до конца, до победного. Что заставляло встать на колени перед врагом и тихо с горьким смирением сказать: «Я сдаюсь.». Нельзя. Ни за что. Люди не для этого сейчас сражаются с огромной уверенностью о завтрашней победе, не для этого проливают кровь с диким желанием выиграть у противника под именем Рабство. Мужчина зарылся пальцами рук под шапку-ушанку с силой сжимая короткие в некоторых местах седые волосы, почти вырывая их с корнем, после медленно перемещая ладони на уши, тем самым пытаясь заглушить отголоски прошлого - детские голоса, что смеялись во весь голос, что тихо шептали о светлом будущем, где существует только добро и дружба. Советы не заметил как пришёл на давно забытое всеми место, на место где когда-то он встретил его, где когда-то он познал, что такое дружба и родственная душа. Сердце, не выдержав такого, дрогнуло, а разум утонул в пучине воспоминаний полных счастья, что постепенно убивали его изнутри, заставляя страдать в настоящем.       

***

      Отец сегодня был слишком волнительным, постоянно проверял чистоту дворца, идеально посаженные кустарники с цветами и как на мне сидит одежда: не торчит ли где рубашка, ровно ли лежит воротник, блестят ли ботинки, уложены ли волосы. Это раздражало. Отец говорил, что сегодня приедет очень важный гость со своими сыновьями и наказал мне вести себя подобающе статусу царской знати, а не как простолюдин с мозговой активностью равной мёртвой курице. Такое сравнение мне не нравилось, мне вообще не нравилось плохое отношение к обычным людям, все должны быть равными друг другу, не должно быть такого, что кому-то надо всего лишь родиться с золотой ложкой во рту, чтобы всего достичь. Я недовольно цокнул когда отец снова поправил мой воротник, что и так идеально лежал, родитель злобно посмотрел на меня, давая ясно понять не прозвучавших слов «Тебя ждёт наказание.», какая жалость. Через несколько минут пришла служанка и сказала, что гость прибыл, с одним сыном. Настроение от чего-то поднялось, а ещё появилось опасное желание сбежать. И я не стал ему противиться, просто начал поджидать удобный случай для побега. Отец ушёл лично встречать гостя, мне же приказал ждать на месте и как только он скрылся из виду, я побежал к чёрному выходу, уже не пряча улыбку.       Старый дуб тяжело качал свою пышную крону зелёных листьев от несильного ветра. Моё любимое место, мало кто про него знает, мало кто любит ходить за пределы города, здесь всегда тихо и спокойно, можно говорить всё что хочешь и тебя уж точно не осудят за небранные слова или, например, как ты относишься к текущей форме правления. Я уже было хотел заорать «Свобода!», как увидел движение у корней дерева. В голове сразу появилось кучу вопросов: кто это, что ему нужно, как он нашёл это место. Бесшумно подкрался ближе к худому силуэту, оказалось это был мальчик, может младше меня года на три если не больше. Уложенные чёрные волосы, нос с маленькой горбинкой, пышные ресницы. А в руках у него была книжка с непонятным мне языком… Немецкий кажется.       - Привет, как ты нашёл это место? – больше я не смел прятаться, признаюсь мне даже захотелось познакомиться с незнакомцем, да и чувствует моё сердце, что эта встреча не случайна.       Мальчишка смешно дёрнулся, разом вскакивая и выпуская книгу из худых ладоней. Из рта вырвался звук похожий на смешок, когда заметил с каким взглядом на меня глядят небесно-голубые глаза, они были настолько яркими, что невольно начинаешь заглядываться в них и представлять, как летаешь по бескрайнему небу. Я прокашлялся и протянул руку для знакомства ярко улыбаясь.       - Меня зовут Союз Советских Социалистических Республик, можно просто Союз, а тебя как?       - Рейх, Третий Рейх. – парень улыбнулся мне в ответ, обнажая свои белоснежные острые зубы и крепко пожал руку, с этого момента меня не оставляла мысль, что это знакомство положит начало крепкой и долгой дружбе.       

***

      Ладонь нежно погладило чёрную кору дерева. Дуб стоял, как скала, будто ничего не боялся, но, к сожалению, ещё один пожар он не переживёт: той изумрудной кроны давно не было, были только пустые ветки, дрожащие от каждого порыва ветра и кричащие от боли. В нём не чувствовалась жизнь, война разрушила не только внешнюю броню, но и сожгла дотла весь внутренний мир. Мужчина почувствовал сильную схожесть с обычным растением, в душе он выглядел точно также – сгоревшим. Кончики огрубевших пальцев с ностальгической аккуратностью провели по вырезанным ножом буквам – инициалам.       

***

      Я старательно выводил каждую линию, будто скульптор шлифует все неровности на его произведении искусства, а не просто вырезает букву на коре старого дерева. Когда закончил свою великолепную работу, с гордостью представил её своему другу. Тот почему-то долго молчал, мне уже начало думаться, что ему не понравилось и сейчас скажет что-то по типу «Детский сад.», «И зачем это?», «Только дереву больно сделал этой бессмыслицей.», но через несколько секунд его губ коснулась насмешливая ухмылка.       - Криво как-то. – это было сказано без явного укора или критики, так чисто дружеское подначивание, но я был бы не я если бы не сказал что-то в ответ.       - Сам бы попробовал! Это достаточно тяжело. – и в воздухе раздался звонкий смех, Рейх пытался скрыть свой приступ веселья – это подтверждала ладонь, что закрывала рот – но дрожащие плечи упрямо сдавали своего хозяина.       Моё выражение лица явно было очень красочным, ведь друга вообще сложило пополам. Смех был громким и заливистым. Мне не было обидно, мне было хорошо и тепло на сердце – я первый раз слышу его искренний смех от души, раньше было только короткое хихиканье, скорее всего из-за воспитания при императорском дворе, а сейчас он хватается за живот. Друг постепенно открывается мне, показывает себя настоящего, это не может не греть сердце. На плечо с хлопком приземлилась рука, слегка двигая его из стороны в сторону, глаза Рейха впились в мои, не скрывая весёлого огонька в ясном небе.       - Мне нравится, получилось красиво.       - Правда?       - Нет конечно! Линии не ровные, из далека вообще кажется, что это какая-то мешанина, да если это увидят настоящие искусствоведы, то упадут замертво!       На этот раз раздался мой хохот.       

***

      На землю упала первая капля, потом вторая, третья, четвёртая и так продолжало капать пока стало невозможно считать. СССР поднялся и поднёс лицо навстречу к дождю, не смея закрывать глаза. В голове промелькнуло желание раствориться в этой небесной воде, как сахар в чашке чая, но через несколько мгновений вместо поглощающей печали пришла холодная ярость. Союз круто повернулся на пятках, признак истинного солдата с идеальной выправкой, и ушёл не оглядываясь на одинокого старика, внутренне желая, чтобы при следующем его появлении здесь этого последнего моста прошлого не было. Широкая спина твёрдо и быстро удалялась от точки где всё началось, не замечая как между буквами «Р» и «С» появилась трещина – полностью перечёркивающая знак «+» которая неотрывно связывала владельцев простого обещания.       

***

      Третий Рейх читал документ уже пятый раз, но смысл написанного так и не доходил, в голове были совершенно другие мысли никак не связанные с политикой. В чувствах стукнув ручкой об стол, он всё же перестал мучать свой больной мозг и откинулся на кожаную спинку кресла. Предательство Италии сильно ударило по нему, как никак они ведь дружили.       - Хах, это мне наказание от судьбы? – в ответ тишина, оглушающая, её разбил истерический смех больше напоминающий звук двух металлических пластин бьющихся друг о друга.       Нацист не верил в судьбу, верил в здесь и сейчас, только почему-то это оправдание всё равно не помогает с кошками на душе, они также продолжают точить свои когти до неприличной остроты. Всё рушится буквально на глазах: завоёванные территории были отбиты обратно, острая нехватка людей, предательство Италии и безвозвратная дружеская компания в виде Советов. И винил он себя только в последнем, частично. Союз сам виноват, если бы тот мирно сдался ему, если бы не был таким упрямым, если бы изначально отдал территории ещё в далёком тридцать третьем году, если бы принял его форму правления.       - Грязный русский! – подлокотники жалобно застонали от силы, что их сжала, будь у парня когти, то звериные полосы точно бы остались на красивом дереве.       Вещи разом полетели со стола на пол: канцелярия звонко ударилась об дощатую поверхность, ломая идеально заточенные карандаши, бумага разлетелась, как снег при сильном ветре. Рейх остановился только тогда, когда перед ним не осталось ничего живого. Тяжело дыша через нос, тем самым пытаясь хоть немного успокоиться, он обратил внимание на самый последний ящик в столе, который всегда был закрыт на замок, никому не было дозволено в него заглядывать. Порой даже себе. Ключ в скрытом кармане кителя будто начал раскаляться до небывалых температур и через несколько секунд оставит позорное клеймо на груди. Но немец не пытался его достать, понимая, что это обычная игра мозга, старающегося закопать себя как можно быстрее. Голос упрямо нашёптывает заглянуть туда, чтобы закончить попытки "спасти" этот мир и принести этой деградирующей земле чистоту. Наверное это слова почти сдохшей совести, что никак не может замолчать навсегда. Ему стоило невероятно огромных усилий, чтобы пройти мимо заманчивого места и не открыть дверь слабости в собственном жалком сердце, вставая напротив зеркала. Рейх их не любил до эпилептического припадка, каждый раз разбивал, но на следующий день оно было целым, без единой трещины, блестяще чистым и таким же уродливым. В какой-то день он это не стерпел и пошёл разбираться кто меняет разбитое на новое это убожество. Все, как мантру говорили, что никто – осколки убирали и саму раму тоже несколько раз выносили, но никто не видел, чтобы приносили новое, всё-таки зеркало не маленькое и его легко было бы заметить. Третий не поверил своим людям, настрого запретил заходить уборщицам и другим человекоподобным существам, только через его разрешение. Специально нашёл какую-то трусливую девчонку, которая боится быть замученной досметри, чтобы убиралась у него в кабинете, но в случае вранья или полного ослушания будет убита. О-о-о, эти глаза полные страха и неподдельного ужаса надо было видеть, Рейх тогда почувствовал минутное удовлетворение. Правда на следующее утро зеркало снова стояло как новенькое. С того момента оно всегда было занавешено чёрной плотной тканью. Резкое движение рукой и полотно было сброшено на пол к валяющимся бумагам с ручками и карандашами. В отражении он увидел всё, кроме себя. Лицо при малейшем шансе хоть что-то разглядеть плыло, как волны при шторме, ничего нельзя было разобрать, просто блёклое красное пятно без глаз, носа, рта. Само тело худощавое, будто его морили голодом несколько недель, плечи выглядели острыми из-за наплечников что смотрели вверх, хотя в жизни такого не было. Руки по локоть в крови, а сами пальцы болезненно тонкие, очень напоминающие ладони старика или костлявые руки смерти. Сзади мельтешила тень: прозрачно-чёрная, с когтями на сильных конечностях сжимающие его плечи, широкая и жуткая акулья улыбка шепчущая самые страшные идеи в мире, оправдывая их помощью для страдающих – и нацист слушал, иногда воплощая сказанное в жизни. Рейх не может смотреть на этот кошмар и никогда не сможет, ведь это не он, это не его отражение, он спаситель этой земли, а существо напротив – монстр в мундире с железным крестом. Внутри снова воспылала ярость, рука в белоснежной перчатке, сжатая в стальной кулак, встретилась с хрупкой поверхностью, что пыталась казаться твёрже камня и та рассыпалась на кусочки звёздного неба, которого давно не было видно за серыми облаками. В их отблесках он увидел лицо Союза полного отвращения и ненависти и пистолет, что был направлен прямо в голову немца.       Третий никогда не любил их, ведь…       - Зеркала всегда врут. – парень посмотрел на свою руку: на костяшках осталась пыль от некогда целого предмета интерьера, грязь.       - Или показывают то, чего ты боишься? – Рейх резко обернулся, услышав до боли знакомый голос: на пороге в его кабинет стояла Японская Империя с безразличным выражением лица. Он не нашёлся что сказать, хотелось крикнуть «Не правда!», но где-то в глубине сознания понимал, что она полностью права.       - Что ты здесь делаешь? – нацист никак не отреагировал на слова подруги, оправдываются только слабаки и люди с самооценкой ниже плинтуса, а признать её высказывание…не может.       - Поговорить. – Япония без спроса прошла внутрь, как хозяйка этого помещения села на стул перед главным и теперь уже пустым столом, полностью игнорируя бардак, что устроил её коллега. – И ещё передать письмо. – она стала шариться в нагрудном кармане, через несколько минут протягивая жёлтую выцветшую пергаментную бумагу. – От твоего прошлого.       Рейх был до последней степени удивлён, он не верил ушам, а когда конверт оказался у него в ладонях, то и глазам тоже. На строке адреса получателю и отправителя ничего не было написано, только в центре большими слегка закруглёнными буквами «Третьему Рейху». Ничего лишнего, прям в духе его бывшего друга. Открывал он его не торопясь, но с дрожью в руках, боялся обжечься или растопить несчастный лист. Почерк был Советов, видно по стилю написания, по короткости предложений, по…       «Если ты читаешь это, значит, твои шпионы всё ещё работают. Не трать их жизни зря – скоро они тебе понадобятся для рытья могил. Я пишу тебе не как враг, а как человек, который когда-то ошибся, думая, что в тебе есть что-то человеческое. Ты — болезнь, которую мир выжжет калёным железом. И когда Берлин падёт (а он падёт, это лишь вопрос времени), я лично прослежу, чтобы от тебя не осталось даже имени. Ты станешь пустым местом в учебниках, пятном позора, о котором будут шептаться. И знай: Италия был прав, предав тебя, как и твоя покойная жена. Они единственные, у кого хватило мужества посмотреть правде в глаза.»       По резкости слов. В районе грудной клетки загорелся огонь, настоящий пожар убивающий всё живое на своём пути, в глазах у немца потемнело. От неконтролируемой ярости и пожирающей злобы. Бумага жалобно заскрипела, выражая полное негодование от того, что её начали мять, оставляя изгибы так похожие на грозы в летный сезон. Немец не видел ничего вокруг, кроме резко появившийся идеи и жаркой мести за написанные ровные чёрные строки. Двери с нечеловеческой силой открылись, больно ударяясь о стены и клеймом ставя вмятины на них. Людей в коридоре сковал ощутимый страх – страх попасться под горячую руку их лидера и быть в итоге убитым. Но Третий не обращал на них внимания, его главная цель стоит в нескольких метрах от него – губы исказились в безумной ухмылке, ведь видит Бог, Дьявол или ещё какое-то высшее существо, он не хотел этого делать до последнего, пытаясь хоть немного исправиться, вот только Союз сам решил всё за него. Своими грязными словами. Рудольф Хёсс стоял не шелохнувшись, его не пугала эта зловещая аура и зловонный запах будущих мёртвых тел от Фюрера, наоборот, это заставило невольно улыбнуться одним краешком губ. Он ещё не получил задание, но понимает, что сегодня умрёт очень много унтерменшей.       - В газовую камеру всех свиней, все восемьдесят тысяч. Выполнять. – комендант концентрационного лагеря сделал жест «от сердца к солнцу» и поспешил ретироваться, внутренне пируя от очищения этой земли от ходячего мусора.       Империя внимательно слушала холодный приказ покрытый искрами горячей мести и смотрела на идеально ровную спину соратника. Пряча все эмоции внутри себя, старалась казаться до неприличия без эмоциональной, она прекрасно знает, что после того как Рейх остынет и поймёт что сделал, то захлебнётся в озере разъедающей вины, медленно, но верно закапывая шансы на нормальную жизнь. Уничтожая последние крохи надежды на прощение СССР. Во внутреннем кармане зашелестел конверт, так и не дошедший до адресата.       Сердце парня, что яро игнорировалось, обливалось кровью и болезненно билось, желая как можно быстрее остановиться.       

***

      Мужчина напряжённо сидел за столом переговоров, пытаясь внимательно слушать все предложения, идеи по освобождению Киева, но иногда он отвлекался – внутри всё выло от неизвестной тревоги, ком в горле не давал нормально глотать, а красный шарф будто затягивался на шее, как петля на висельнике. Такое состояние было несколько недель, сегодня же можно немного вдохнуть пыльного воздуха. Ватутин видел состояние товарища: тот мог слушать и вставлять уточняющие или опровергающие фразы, а потом сидеть с пустым взглядом и рукой сжатой подле сердца. По человечески он за него переживал и волновался, но как генерал не мог не возмущаться от несерьёзного подхода к делу. Когда собрание было окончено Николай Фёдорович догнал главнокомандующего и остановил одним прикосновением к плечу, твёрдо, как человек высокого неподкупного звания и с железным духом.       - Товарищ Союз, прошу простить моё своевольничество. – упомянутый оппонент повернул голову к генералу, пытаясь скрыть мигом накатившую усталость – если люди будут видеть уставшего лидера, то весь всем известный русский дух падёт, как карточный домик. – Но прошу вас как простой человек – соберитесь, вы часто летали в облаках, тем самым показывая несерьёзность к делу и разрушая командную работу граждан.       Советы виновато кивнул, злясь на свои глупые переживания, которые взялись не пойми с чего и длились несколько недель. Кинув краткое, но достаточно уверенное «Я вас понял.» ушёл в кабинет, желая полностью погрузиться в работу и дела куда более важные, чем собственные чувства и ощущения.       Вечером же в гости к коммунисту влетел нервный почтальон, будучи каким-то помятым и с раной на губе, дрожащими руками протягивал белоснежный конверт. Мужчина не понял его волнения граничащая со страхом, пока у самого сердце не замерло – в глаз ударил до боли знакомый почерк на немецком. За два года войны они никак не переписывались, Союз писал, казалось бы, лучшему другу в начале нападения на его территории, чтобы тот прекратил и передумал, но застал лишь мёртвые тела в деревнях, после тоже – призывал одуматься, не губить ни себя и ни этот мир, месяц назад снова отправил весточку, но каждый раз нацист его игнорировал до тихой ненависти в душе, поэтому получить от Рейха что-то сейчас было очень удивительно и отрезвляюще обнадеживающе. Единственное предложение по середине листа было выведено каллиграфичными иногда прыгающими буквами: «Das nächste Mal wird es mehr geben.». Естественно СССР не понял смысл фразы, вопросов в голове стало ещё больше. Повертев бумагу и конверт со всех сторон, надеясь найти ещё хоть что-то, но к великому сожалению ничего не было, всё было чисто.       Через несколько секунд он узнает от запыхавшегося молодого солдата страшную новость: советские пленные в количестве пятидесяти тысяч человек были убиты в газовых камерах.       

***

      Третий уже который час стоял около большого окна, с отстранённым видом наблюдая за ливнем на улице, когда-то так горячо любимым его Эрикой. Погода оплакивает смерть невинных жизней. Немец очень хотел отвернуться, не смотреть на то, что даже обычное явление природы не успокаивается продолжительный промежуток времени именно с того дня, когда повели последнюю группу унтерменшей на верную смерть. Хотел, но не мог, иначе совесть доселе живая загрызёт напрочь, говоря, что тот не способен даже на маленькое раскаяние за свой убийственный нрав, за свою вспыльчивость. Поэтому все эти дни несколько часов смотрел и просил прощения у всех им убитых людей. А когда возвращался за стол, то уже презирал себя за столь нежные чувства к низшим существам и говорил с ядовитой обидой: «Это ваш лидер заставил меня такое сделать. Не написал бы он такого, то вы были бы живы. Вините СССР.», в конце прибавляя будто бы оправдываясь перед душами умерших и живыми ходячими костями: «Радуйтесь, что не все сдохли, я мог и не помилосердствовать.». Только кому нужны эти глупые и низкие оправдания? Усопшим они точно больше не пригодятся, живые с ненавистью посмотрят ему в самые глаза, желая мучать его также сильно как и он их, себе тем более, ведь делается это всё ради светлого будущего. А в голове в это время надрывно смеялся механический голос, в паузах говоря какой же тот лжец и трус раз боится смотреть правде в глаза.       Конверт, аккуратно вскрытый, хоть и принёс много боли также лежал на столе – не выброшенный в мусор и не сожжённый в камине. Заглядывать внутрь лишний раз не хотелось, выбрасывать рука не поднималась, поэтому так и остался пылиться на столе, никем не тронутый. Взгляд вновь упал на запретную зону в его владениях, ключ на груди снова нагрелся и теперь уже не было причин отказываться открыть ящик, надо положить туда ещё одну вещицу. Но не успел Третий достать металл, что обжигает всё к чему докоснётся, как в кабинет залетел маленький ураган со слезами на хитрых глазках. Ребёнок быстро оказался возле Рейха сильно сжимая ладонь старшего, теперь уже не подавляя кристальные мокрые дорожки на разноцветных слегка пухлых щёчках. В душе сразу всё перевернулось от плохого до хорошего: парень не мог терпеть слёзы, всегда говоря, что это признак слабости, чего не должно быть у великой нации, поэтому увидев и услышав этот непростительный звук сразу появилось чувство отвращения, но оно разом приглушилось стоив понять, что перед ним стоит и плачет его сын, что вызывало только волнение, ведь плакать они себе не позволяли даже когда получали приличные травмы. Посадив ГДР на свои колени, взял в руки маленькое личико, что уже рыдало навзрыд и прикрывало дрожащие реснички детскими ладошками, пытаясь стереть никак не прекращающиеся течь солёные дорожки. Перчатки намокли разом, когда нацист большими пальцами стал стирать влагу. Кристально чистые голубые глаза смотрели с небывалой отеческой любовью, а мягкими движениями успокаивал разбушевавшуюся молодую психику.       - Солнце, что случилось? – маленькие ручки несколько раз провели по глазам, голос младшего заикался, всё никак не давая владельцу сказать хоть что-то внятное, немцу удалось разобрать только некоторое количество слов: «ты», «пистолет», «кабинет», «окно».       В кабинет влетел ещё один вихрь – старший брат и также сын ФРГ. Лицо его изменилось при виде плачущего близнеца на коленях у отца, хоть они и были одного возраста, но Федеративная Германия был не по годам взрослым если сравнивать с обычным ребёнком, поэтому в глазах заплясал страх при виде такой картины, тот прекрасно знал отношение папы к слезам.       - ФРГ, объяснишь что тут происходит? – ребёнок всё это время стоял с чуть приоткрытым ртом и напуганными глазёнками около закрытых дверей, только когда Рейх подал голос он наконец подошёл к нему.       - Ему приснился очень реалистичный кошмар. – как бы мальчик не страшился, но голос при старшем не смел понизить, отец слабых не любил.       - Кошмар? – парень поднял бровь, не поняв что так подкосило сына. – Что за кошмар?       ФРГ кинул сочувствующий взгляд на брата, сам он в это не верил, но то с каким предельным описанием тот рассказал ему – бросало в дрожь.       

***

      Я проснулся от шума где-то рядом со мной, на соседней кровати спал мой близнец, и звук шёл от него. Подняв голову, внимательно стал смотреть на место где по идее должен быть брат, шум же только усилился добавляемый словами «Не надо!». Пришлось быстро встать с постели, наскоро зажечь керосиновую лампу – благо спички всегда были под рукой и нас не ругали словами «Спички детям не игрушка!» – и подойти: одеяло всё посбилось где-то в ногах ГДР, волосы напоминали воронье гнездо, что с большим трудом пережило сильную бурю, сам же он вжимался лицом в подушку бормоча что-то несвязное, а ещё были отпечатки слёз на белой наволочке. Мне стало не по себе от состояния брата, его метания по кровати меня пугали вместе с тихими отчаянными словами «Папа..!», что повторялось несколько раз беспрерывно. Лампа в ту же секунду оказалась на столе, с ярким звоном стукнувшись с деревянной гладью, а сам я стал будить близнеца, тормоша за плечи, чтобы быстрее проснулся и вышел из кошмара. ГДР не томил меня долгим ожиданием и открыл глаза сразу после первой встряски. Выглядел он очень напуганным, зрачки расширены до предела, дышал как загнанный в угол человек, а по щекам с новым потоком текли слёзы. Я не знал что делать при таких обстоятельствах, ведь плачь удел слабых и немощных существ да и мне ни разу не приходилось успокаивать кого-то, поэтому единственным верным решением для меня показалось обнять брата. Так хотя бы покажу, что рядом кто-то есть. Плечо сразу намокло, а рыдания только усилились, мне даже показалось что делаю что-то не так и хотел было отстраниться как чужие руки сильно обняли за шею. Наверное спустя час он стал успокаиваться, из звуков остался только шмыганье носа и тяжёлые вздохи. Я отстранился от брата и заглянул ему в лицо: оно было слегка опухшим, а белки глаз красными, в самом же взгляде ещё плескался страх.       - Что тебе приснилось? Не бойся, это был всего лишь сон. – братец в ответ быстро замотал головой в отрицательном жесте и ладони сжали простынь, что была вся сбита.       - Очень хочу в это верить. – голос того был сиплым до жути, будто кричал непрестанно несколько часов.       - Расскажи что тебе снилось.       - Мне…снился папа. – было видно как ГДР борется с очередным порывом заплакать, потому видно как блестят слёзы, я не понял что не так в этом сне, ведь отец нам снится часто и не в лучшем свете, но даже при такой жестокости мы всё равно его любим. Тут же открыл рот с немым вопросом «Что дальше?» как близнец меня опередил. – Он убил себя.       Моё тело разом парализовало, а в голове дичайшая пустота. Я не успел переварить услышанное и сказать, что это глупости, потому что отец в жизни так не поступит, Демократическая Германия снова начал говорить, да так быстро, что еле как успевал понимать смысл предложений:       - Папа был у себя в кабинете, но не один, с кем-то, и это был не я, кто-то другой. Вокруг оранжевый свет, за окном огонь и дым, ещё были радостные крики победы. Он же стоял около окна, ничего не делая. Я пытался его позвать: кричал, вставал на ноги, но почему-то снова падая, будто пускать не хотели. Папа достал свой пистолет, Вальтер любимый который. Долго смотрел на него и слушал как что-то говорил человек в комнате, я его не слышал, честно. А потом приставил к виску и…. – ГДР стих, не решаясь сказать вслух о самоубийстве, по щекам снова потекли слёзы, его взгляд встретился с моим и в них было столько надежды и немыслимого ужаса, что мне стало неловко. – Он с таким стуком упал на пол, дёргался ещё! Кровь была везде: на полу большая лужа, на стене, на окне и шторах! Везде! Запах был настоящим! Он умер!       - Отец жив, успокойся. – очнувшись от ужасного описания сна, я взял его ладони и сжал, пытаясь вырвать от ужасных воспоминаний. – Завтра пойдём к нему и ты в этом убедишься.       Пока укладывал его обратно спать, то вспомнил такую не научную штуку – вещий сон. Это антинаучно, но мороз страха всё равно облапал не только тело, но и внутренности.       

***

      Третий внимательно слушал рассказ старшего сына, всё также обнимая и успокаивая младшего от ненужных чувств, но глаза в это время смотрели в никуда. ФРГ обхватил себя одной рукой за предплечье и отвернул голову в сторону, такой взгляд – отцовский – он не выносил. Слишком пронзительны они были, будто ковырялись в самой душе и даже глубже, хотелось убежать и больше не разглядывать эти льдистые, холодные радужки, что могли заставить застыть в одно мгновение. Пока Федеративная Германия думал наругает их отец за излишнюю эмоциональность или же просто отпустит без наказания в виде тёмного чулана, Рейх в это время повторял слова сына «Ты застрелился.», как молитву об искуплении грехов. Почему-то этот сон, что довёл до истерики ГДР и тихому ужасу ФРГ его совсем не пугал. И не потому, что он не верит в вещие сны, а потому что ему казалось это правильным и от чего-то невыполнимым. Мысли немца о смерти зашли далеко, что тот невольно предался старым воспоминаниям, которые до обморока грели душу, почти её сжигая.       

***

      Германская Империя уже какой раз поддаётся в гости к Российской Империи, беря с собой меня и ещё моего бесхребетного брата Веймара – будущего наследника престола. Эти поездки порой уматывали, но осознание того, что я наконец-то встречусь с Союзом отдаётся радостной негой по всему телу, даже ругаться ни с кем не хочется. Дорога, конечно, не близкая, на улице жара под тридцать градусов и кочки, заставляющее мерно покачивать транспорт из стороны в сторону. Меня начало клонить в сон: сначала зевал, за что получил предупредительный кашель со стороны отца, дальше буквы в книге начали танцевать неизвестный мне танец – прыгали с одной строки на другую, а иногда вообще пропадали из поля зрения, пришлось её отложить и веки почти сразу стали тяжёлыми, держать их было невыносимо. Я ещё некоторое время сопротивлялся и всё-таки закрыл глаза, чувствуя небывалое облегчение. В какой-то степени надеялся, что смогу побороть сон и позорно не задремать, но моим надеждам, как и всегда, не суждено было сбыться.       «Колючий запах крови и дыма врезался в мой нос, тем самым принуждая резко проснуться. Только вместо тёмных внутренностей машины меня встретили кричащие – то ли от боли, то ли от радости – люди, все в чём-то перемазанные с головы до ног, горящий и почти разрушенный до самого основания Берлин, и Советы напротив… Правда он выглядит куда взрослее: черты лица стали грубыми, мужскими, сам высокий, будто столб стоит перед мной, подтянутый, но привлёк моё внимание его теперь единственный глаз, второй был закрыт повязкой с нашивкой в виде молота и серпа. Золото в левой радужке плескалось праведным гневом и ненавистью по отношению ко мне. Я хотел спросить что случилось, почему он так зол, что вообще здесь творится, но не успел и рта открыть, как друг направил в мою сторону пистолет. Сердце разом застучало в ушах, на миг стало холодно до дрожи в зубах, тело мелко затряслось. В знак защиты выставил руку вперёд, призывая остановиться и не делать поспешных решений, только тогда заметил, что я тоже претерпел изменения – вырос. Выстрел сопровождался оглушительным звоном в ушах, ужасным пением под названием «Какофония паники» воронов и ноющей болью где-то в груди. От силы инерции и полной неожиданности я покачнулся назад, но устоял на ногах, прижимая руку к эпицентру острой боли, сразу чувствуя тепло на ладони и мокрое пятно, быстро расползающееся на белой перчатке. Второй выстрел сбил с ног: ноги отказались слушаться и подогнулись в коленях, сам я с глухим стуком свалился на сухую жухлую траву, больно ударяясь головой, в горле появился металлический вкус крови, что скоро начала вытекать из рта, дышать стало невыносимо тяжело. Мучаясь от нескончаемой боли, я и не заметил как ко мне подошёл Союз, теперь смотря на меня с печальной ненавистью. СССР перешагнул одной ногой через моё еле дышащее тело и встал сверху, целясь прямо в голову.       - За что? – мои силы утекали, как вода из дырявой бочки, эти слова дались мне с большим трудом, но я должен знать, почему он так со мной поступает.       - Монстрам не положено жить. – третья и контрольная пуля в лоб.»       Вытянул меня из этого кошмара Веймар, что сильно тряс моё плечо, наверняка оставляя на нём синяки от сильных пальцев. Почти задыхавшись быстро стряхнул его ладонь с себя, получая недовольное хмыканье сверху и хлопанье двери машины, но мне было всё равно на так называемого брата, единственное что меня волновало это сон и боль от первой пули в груди около сердца.       Поведав другу свой недавний кошмар, я стал ждать его реакции или каких-то слов поддержки, но это на вряд ли, он знает что все эти нежности вызывают во мне отвращение. Солнце нещадно грело землю и воздух, птицы над нами пели что-то незамысловатое и красивое, листья большого дуба приятно шелестели, но всю эту гармоничность природы портило долгое молчание Советов.       - Союз, слушай… – моё терпение лопнуло, тишина от него была давящей, неудобной, неправильной.       - Значит будешь долго жить.       - Что? – от таких слов я даже растерялся и забыл что хотел сказать, через минуту меня притянули к себе и, как он говорит, по товарищески хлопнул по плечу.       - У нас есть поговорка, что если ты видишь чью-то смерть и очень ярко, то этот человек будет жить ещё очень долго. – он сорвал какую-то длинную травинку и положил себе в рот, выглядел до безобразия спокойным и даже довольным, порой его вера в складный набор слов меня поражало. – Да и не верится мне в твой сон. Не знаю что ты должен сделать, чтобы я наставил на тебя оружие, мы же товарищи.       Кивком головы подтвердил слова друга, но от последнего изречения наполненных непрошибаемой твёрдостью и уверенностью мне стало нехорошо, будто своим согласием нагло врал, хотя в чём так и не понял.       

***

      Рейх встал из-за стола, заранее ставя на ноги младшего сына и повёл обоих в сторону дверей, где с опущенным взглядом стояла няня мальчиков. Когда они все втроём подошли к ней, парень встал на одно колено перед его детьми и с любовью погладил их по щекам, слегка улыбаясь, но этот изгиб губ можно было сравнить только с ухмылкой больного человека – по-другому не мог, не умел с давнего времени. ГДР последний раз шмыгнул носом и крепко сжал отцовскую руку, борясь с внутреннем желанием не отпускать родителя.       - Значит буду долго жить, всё будет хорошо. Папа скоро придёт домой. – и быстро бросив холодный взгляд льдистых глаз на тощую девушку, подошёл к окну где до сих пор лил дождь, через несколько недолгих минут дети с няней вышли на улицу к ждущему их автомобилю.       Эти слова вырвались сами, он никак не хотел контактировать с русской культурой, а особенно пользоваться поговорками низших людей, что въелись в память как какие-то паразиты и всплывают только в "нужных" моментах жизни, после чего сразу забываются.       Недовольно рыкнув, парень вернулся в кресло и снова посмотрел на листок бумаги, что манил к себе, как адамово яблоко. Третий Рейх провёл пальцем по краю ящика, ощущая шероховатость дерева под перчаткой. Замок щёлкнул с тихим скрипом, будто нехотя впуская его в запретную зону. Внутри лежали пожелтевшие конверты, их было много, конечно, они все были распечатаны. По состоянию разреза можно понять хронологию их отправления: те у которых края неровные и порванные - начало войны, аккуратные без единого сучка - почти свежие. Самый нижний и старый конверт неловко выглядывал из-под этого завала бумаги, невольно привлекая на себя внимание. Немец вынул письмо, и воздух наполнился запахом пыли и чего-то давно утраченного — можжевельника, как в лесу под Берлином, где они когда-то спорили о будущем мира.       «Если ты получишь это, значит, я не смог сказать тебе лично…»       Голос СССР звучал у него в голове так чётко, словно тот стоял за спиной. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в чёрные реки. Предложение о перемирии. Дата — 1941 год.       «Мы могли бы закончить это до того, как погибнут миллионы».       Рейх сжал бумагу так, что она хрустнула, но разгладил её тут же, с почти болезненной аккуратностью. В углу виднелись пятна от протёкшей ручки и чего-то тёмного, какой химии они были сделаны немца не интересовало тогда, сейчас же в голову лезли непрошенные вопросы: откуда они, какая их история, оставил ли их Союз или попали при транспортировке. Зеркало, которое снова было целым и без тёмной ткани, в углу комнаты отразило его спину — искажённую, как будто кто-то сломал позвоночник. Оба письма разом полетели в деревянную коробку, мня их пока тот сгребал всё в одну руку. Он резко захлопнул ящик, но замок не защёлкнулся. Остался открытым, как рана обильно посыпанная солью.       Дальше день прошёл спокойнее, чем утро, но всё же со своими сюрпризами: приходило много солдат с отчётами и они не были из приятных, Япония, заскочившая на быстрый разговор, выразила своё недовольство за мелкие проигрыши, правда пообещала помогать провизией и людьми, в её словах он уловил скрытое спокойствие и нотки фальши, будто сказала это для галочки и слабой поддержки, протекла ручка на очень важном документе, цифры не складывались в нужные суммы, кофе вышел до тошноты противным. Сегодня был явно не его день, как в принципе и вся жизнь. Третий хоть и был главным и имел право уйти когда ему захочется, оставался работать до самого последнего ничтожного документа, ведь абсолютно всё должно быть выполнено вовремя, даже если уже физически плохо. Чёртова педантичность. Спина ныла и требовала разминки, шея кричала о том же самом, пальцы рук мелко подрагивали, а иногда чересчур сильно сжимали ручку, что та начинала трещать, грозясь вот-вот сломаться, ноги онемели и если немец обратит на это внимание, то поймёт, что не чувствует их вообще, будто инвалидом стал коих презирал. Бросив ручку рядом с подписанными документами, он всё же решил на минуту прикрыть глаза, что нещадно болели от слабого света, а потом продолжить корпеть над незрелостью людских извилин. Только у глубокой ночи с хлороформом на руке были другие планы и испортить их нельзя. Третий спал беспокойно, лица некогда родных людей мелькали перед глазами, как калейдоскоп с уродливым узором, все они стояли перед ним с злыми лицами щедро приправленной чистой ненавистью и глубоким разочарованием. И он тоже злился, на них. Все эти ходячие мешки с костями не желали понять его с самого начала, не принимали его точку зрения на этот мир. Эти твари считали его не правильным! Веймар, Союз, Италия и Эрика – вот кто звери этой вселенной.       Или всё же..?       Парень проснулся от хруста стекла где-то совсем рядом. В комнате почему-то было до дрожи в костях холодно. Окно было приоткрыто – он не помнил, чтобы оставлял его так. Чёрная тень метнулась через комнату, с громким стуком ударившись о шкаф. Ворона. Она упала на ковёр, беспомощно дёргая крыльями. Видимо небольшое сотрясение.       - Убирайся. – прошипел Рейх, но птица лишь уставилась на него круглым глазом, в котором отражался весь его кабинет: разбросанные карты, пустой стакан из-под шнапса, пистолет на столе.       Он схватил оружие, прицелился. Палец на спусковом крючке дрожал.       Выстрел.       Рядом с маленьком тельцем образовалась дырка размером девять на девятнадцать миллиметров. Ворона взметнулась к потолку с хриплым криком и выпорхнула в темноту, оставив после себя лишь перо, безэмоционально лежавшее на ковре. Рейх опустился в кресло, сжимая виски. Где-то за стеной раздавались шаги – кто-то бежал на звук выстрела. Он глухо рассмеялся.       - Всё в порядке. – сказал он пустоте, – Просто вестник смерти.       На следующее утро Рейх заметил огромную трещину в зеркале и начало её было там, где по идее должно отражаться его прогнившее сердце.       

***

      Советы работает без отдыха уже которую неделю, после той жуткой новости. Почему-то именно в тот момент мужчина ясно осознал всю сущность врага спокойной жизни и ярая злость поглотила душу и разум от того, что он пытался как-то оправдать изверга и достучаться до давнего знакомого из детства. До мёртвой личности, которую любил.       Работы было ещё много, Киев был успешно отбит – минимальные потери, но это был не конец, многие города также находятся под гнётом нацистов и вопрос стоял как их разумно убрать, без больших смертей. Союз усиленно трудился над планами и корпел с картами рисуя войска на границах городов, а потом стирал до белых пятен, ведь расстановка была настолько плоха, насколько идеальна крутилась в голове. В моментах когда голова переставала работать совсем и комок тошноты наглухо застревал в горле, когда уже даже его люди пугались разбитости лидера – он уезжал домой к детям, набираться сил и просто провести время с роднёй, после гибели жены и их любимой матери они стали отдаляться, не специально, поэтому мужчина старается не забывать о чадах и ездить к ним, но к сожалению бывает это не так часто как хотелось бы. В руках вместо кипы исписанных бумаг оказался до неприличия потрёпанная записная книжка, вся разодранная, обугленная в некоторых местах, а ведь когда-то она была красивой с цветочным узором на кожаной обложке и ленточной закладкой между белыми чистыми листами. Подарок Вере на день рождения, в свой двадцать пятый год жизни. Их у неё было много – записи в основном о работе, он думал, что с этой книжкой будет точно также, но приятно удивился, когда узнал, что чёрные чернила рассказывали о жизни семьи. Дневник хранил в себе самые светлые ситуации совместной и счастливой супружеской жизни. Иногда проскальзывало что-то грустное, но это было очень редко, буквально десять страниц из девяносто шести.       На обложке внутри в верхнем углу красовалась подпись о поздравлении:       «С днём рождения, Вера. Пусть здесь будут только правда и тишина. Ты – моя тишина.        Твой Союз.»       Дальше были записи о быте, о детях, о нём, о приключениях. На некоторых страницах были нарисованы ромашки – её любимые цветы, в других лежали уже настоящие засушенные, увлекалась гербарием. На губах проявилась тёплая и нежная улыбка, записи заставляли вспомнить те или иные моменты и задохнуться в те времена, когда единственная головная боль это совещания и глупость людей.       Запись от 12 июня 1935 года       «Сегодня Россия впервые сам завязал шнурки. Сидел полчаса, нахмурив бровки, упрямо ворча: «Я сам!». А когда получилось — так гордо посмотрел на меня, словно покорил Эльбрус. СССР пытался сохранить строгость, но я видела, как он прятал улыбку. Вечером все ели пряники — даже папа, хотя ворчал, что «сладости развращают волю». А потом мы все вместе смотрели на звёзды, и Украина уснула у меня на коленях. Счастье — это просто. Надо чаще напоминать ему об этом.»       Перед глазами возник образ Веры в простецком платье до щиколоток, с рыжей косой на плече и материнской улыбкой, она хлопает старшему сыну за маленькую победу, а ночью сидит в детской и читает сказки пока сам мужчина наблюдал за столь уютной картиной в щель двери.       Запись от 3 января 1938 года       «Застала сегодня СССР в детской: он сидел на полу и чинил сломанную лошадку Беларуси. Такой сосредоточенный, с паяльником в руках — будто собирает танк, а не игрушку. Я принесла ему чай, он вздрогнул и смущённо пробормотал: «Это она сама упала...». А я просто поцеловала его в макушку. Он краснеет (даже с его алой кожей это видно!), когда его ловят на нежности — мой суровый медведь. Дети это унаследовали: дарят любовь тайком, будто стыдятся её.»       Союз на миг посмотрел на свою кожу, особенность всех Воплощений, зато сразу видно из далека кто идёт. Под пальцами на краю странички была нарисована маленькая птичка – соловей. Его жена родом из Курска, а таких пташек там много и поют красиво, также как и она сама, можно было слушать вечно.       Запись от 20 августа 1936 года       «Устроили сегодня «бунт»: я тайком увела всех детей купаться на озеро. СССР застал нас там — мокрых, весёлых, с венками из кувшинок. Хмурился, грозился «принять меры», но... вдруг снял китель, бросился в воду и начал брызгаться с Россией, как мальчишка. А вечером мы жарили на коре картошку и пели старые песни. Он пел басом — не попадая в ноты, но с таким жаром, что деревья замирали. В такие моменты я забываю, что он — великий вождь. Он просто мой муж. Просто их отец. Храни это, Бог.»       Коммунист хмыкнул, тогда долго их искал по всей местности, как же он испугался, когда не обнаружил родню ни дома, ни на участке. Он правда хотел ругаться с Верой, но не смог. Они были такими счастливыми.       Запись от 8 марта 1937 года       «Дети устроили мне сюрприз: испекли торт (получился комом, но съедобным), подарили рисунки. Россия нарисовал меня в виде богатырши с красным флагом, Беларусь — ангелом с крыльями из хлебных колосьев. А СССР... он принёс скромный букетик подснежников и сказал: «Ты у нас единственный дипломат, который умеет договариваться с самыми упрямыми противниками — детьми». Это дороже любой награды. Спрятала цветы между страниц дневника — пусть напоминают о том, что под его броней всё ещё бьётся сердце.»       Рисунки лежали с разорванными краями в книжке, как и цветы – чёрные от огня. Союз любил её: за силу, нежность, стойкость, доброту, за всё. Любил как человека, не как женщину всей его жизни и за это чувствовал вину перед ней. Она всей душой к нему, родила чудесных детей и взяла некоторых под опеку, искренне радовалась за него и волновалась, а он не мог дать ей всей любви, ведь в сердце жил другой.       В дневнике заметил до того редкие записи о его странном состоянии, что если бы не поганое имя, он бы даже не обратил на них должного внимания.       Запись от 7 октября 1928 года       «Сегодня муж вернулся с какого-то совещания невероятно оживлённым. За ужином всё говорил о «новом порядке», о «силе» и каком-то «мальчишке с глазами цвета чистейшего неба», который «наконец-то всё понял». Никогда не видела его таким... очарованным. Кто этот Рейх?»       Запись от 23 марта 1933 года       «Он вернулся из Берлина. Неделю был замкнут, ходил по кабинету, смотрел в окно. Сегодня не выдержала, спросила, что случилось. Он обернулся, и лицо его было страшным: „Он надел их форму. Их проклятую форму. Перечеркнул всё“. Я не знаю, о чём он, но мне стало холодно. Кто этот человек, что может так раскачивать настроение моего всегда такого твёрдого мужа?»       Запись от 3 апреля 1936 года       «Поймала себя на мысли, что ревную. К призраку, к тени, к человеку, которого я никогда не видела. Он говорит о нём с таким огнём, с такой яростью и восхищением, которых я у него никогда не видела. Боюсь, что это не просто политика.»       Запись от 22 июня 1941 года       «Сегодня СССР весь день молчал. После известий о передвижениях немецких войск он заперся в кабинете. Принесла ему ужин — увидела, что на столе лежит старая открытка с видом Берлина. На ней детской рукой написано: «Спасибо за приют. Твой Р.». Он заметил мой взгляд. «Всё кончено», — прошептал он, глядя в окно. Впервые за годы я увидела в его глазах не гнев, а отчаяние и колючую боль.»       Стыд. Неимоверный стыд окатил мужчину, как ведро холодной воды. Верочка всё видела, боялась и ревновала к монстру, что не будет способен на светлые чувства, теперь. Захотелось утешить жену и сказать, что он любит её. Но почему-то вслух вырвалось тихое «Прости меня.». Укол совести нагло ковырял где-то внутри за тринадцатилетнею ложь и плевок в самую чистую личность в мире.       Солдаты что-то кричали или ругались за окном кабинета, не стесняясь своих мыслей, не боясь быть услышанными и наказанными начальством, что сидело на втором этаже. По воле судьбы они не были услышаны – Союз продолжал читать дневник всё ближе подбираясь к концу и с каждой страницей становилось неуютно, ведь когда-то эти записи оборвутся, а значит и сама Вера…. Следующая запись была написана другой ручкой и почерк был скачущий, некоторые буквы были бледными, видимо чернила заканчивались или просто не хотели писать. Бумага заметно выглядела хуже остальных: грязь, какие-то прозрачные пятна – слёзы? – кровь, следы огня. Не читая, мужчина из интереса перевернул страницу и застыл на несколько минут. Последняя запись. Дальше пустота.       Запись от 3 октября 1942 года       «Если это читают — значит, меня уже нет. Не плачьте. Я сделала свой выбор сознательно, как всегда. Мои дорогие, ненаглядные дети… Россия, твоя сила — в доброте, не забывай это. Украина, твоё упрямство пусть ведёт тебя к свету, а не в тупик. Беларусь, моя тихая девочка, не дай миру затмить твою нежность. И все вы, мои пятнадцать звёздочек… Простите, что не смогу быть рядом, чтобы обнять вас, когда вам будет страшно или больно. Но знайте: я люблю вас больше жизни. Вы — самое лучшее, что я оставляю этому миру. Растите сильными, будьте милосердными, помните, что любая идея ничего не стоит, если ради неё приходится жертвовать человечностью. Союз… Мой суровый, ранимый, бесконечно сложный муж. Я любила тебя не за идеи, не за мощь, а за те редкие моменты, когда ты снимал доспехи и становился просто человеком — уставшим, нуждающимся в тепле. Я любила того мальчика, что прятался внутри тебя, того, кто боялся доверять, но отчаянно жаждал любви. Прошу тебя: не дай войне убить в тебе его окончательно. Останься отцом нашим детям. Будь для них не монументом, а папой. И прости меня за то, что ухожу первой. И ему… тому, другому… чьё имя стало для нас проклятием. Рейху. Я не знаю тебя. Я знаю только то, что рассказал мне муж — о мальчике с глазами цвета грозового неба, который верил в дружбу и искренне радовался встрече. Мне жаль тебя. Мне жаль, что тебя недолюбили. Мне жаль, что ты избрал ненависть, потому что не сумел понять любовь. Я молюсь, чтобы в конце пути ты вспомнил не оружие, а тот дуб. Чтобы ты нашёл в себе того мальчика и отпустил его на свободу. За окном грохочут колёса, спят раненые дети. Скоро будет светло. Я не боюсь. В моём сердце нет места ненависти — только любовь и надежда на то, что однажды эта безумная бойня закончится, и вы все, мои мальчики, наконец сложите оружие. Прощайте. Любите. Помните. Ваша Вера.»       Опустошение с комом в горле. Блокнот закрылся с тихими шуршанием от неровных страниц и был прижат к тёплой груди, где изнывала всё естество от потери дорогого человека. Дневник хранит часть жены: её мысли, её увлечения, её запах, её силу и любовь. Он всегда будет держать его при себе, а детям покажет только когда они подрастут, слишком сильный удар по ним будет если сделает это сейчас. Они тяжело приняли смерть своей матери, тот день навсегда останется для всех кошмаром, хоть и прошёл год, но рана ещё кровоточит, не желая никак затягиваться.       - Спи спокойно, Вера, тебе больше не о чем волноваться. – дверь заперта на ключ, дневник мирно сидел в нагрудном кармане шинели, сам мужчина поехал домой, туда где его ждали.       

***

      Машина резко остановилась, подбросив на ухабе пассажира на заднем сиденье. Советы на мгновение зажмурился, оторвавшись от доклада о потерях под Витебском. За окном, в густых сумерках, утопая в снегу, стоял скромный домик – островок тишины в огненном море войны. Он не вышел сразу. Сидел, смотря на освещённые окна, за которыми мелькали тени, на дым из трубы, на белый лес, что блестит под светом луны. Отложил папку. Провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с него маску холодного главнокомандующего, оставив лишь в меру строгого, но любвеобильного отца. Получилось плохо. Морщины у глаз были прорезаны слишком глубоко, а взгляд никак не хотел терять стальную остроту. Дверь открылась, и на порог, озарённый светом из прихожей, посыпалась малышня. Украина, Беларусь, Россия – все пятнадцать, кто был здесь, а не на фронте или в эвакуации.       - Папа!       Союз наклонился, широко раскрыв объятия, и в них врезалась тёплая, пахнущая хлебом и детством лавина. Он подхватил на руки самых младших, прижал, задел щетиной по щеке Россию, заставив того коротко фыркнуть, как лисица от порции ласки.       - Ну-ка, ну-ка, покажитесь мне. – его голос, привыкший отдавать приказы, старался звучать мягче, теплее. Получалось неестественно, словно играл роль по заученному тексту.       - Подросли все, просто не узнать! Армения, у тебя бант развязался. Латвия, книгу не испачкала?       Он вошёл в тёплый дом, снял местами грязную и порванную шинель, повесил повидавшую настоящие ужасы шапку-ушанку, но оставил красный шарф на шее, слишком дорог. В столовой на столе дымился самовар, в тарелке лежали скромные сухари и маленькая чашка сахара. Мужчина сел во главе стола, усадив кого на колени, кого рядом. Спрашивал об уроках, о делах, хвалил за поделки, которые ему тут же сували в руки – вырезанного из дерева танка, кривовато связанные варежки. Дети спрашивали когда они пойдут за ёлкой, ведь скоро новый год – новые возможности, новая жизнь – и атрибут должен быть дома, хотя бы маленький. Со стороны это выглядело бы идиллически. Суровый отец, ненадолго вырвавшийся с фронта, чтобы повидаться с детьми. И он старался, играл эту роль безупречно. Улыбался. Кивал. Гладил по голове. Но внутри была пустота. Союз обнял сына, а сам думал о том, как на прошлой неделе обнимал за плечи смертельно бледного комбата, отправляя того на верную гибель в лобовую атаку. Смех дочери сливался в ушах с воем «катюш». Видел доверчивые глаза Беларуси, а в памяти всплывали глаза пленного немецкого юнца, такого же испуганного, перед тем как его уводили на допрос. Он откусил кусок черствого хлеба, а вкус на языке не чувствовался, будто он жевал пепел сгоревших деревень.       - Пап, а расскажи про немцев! – вдруг попросил Узбекистан, забравшись к нему на колени. – Они правда все чудовища?       Союз замолчал, на секунду все светлые эмоции, что тот так старательно показывал, выдавая их за чистую монету, спали, открывая истинные чувства. Все дети уставились на него в ожидании героической истории, старшие лишь опустили взгляд в пол, понимали какой этот вопрос щепетильный для отца. Он посмотрел на горящие любопытством глаза сына и увидел в них на мгновение другие. Цвета грозового неба. Полные такой же юношеской уверенности, а потом – ледяной ненависти.       - Нет. – тихо сказал Союз, и его голос вдруг сорвался, став непривычно хриплым. – Не все. Но... есть такие, с которыми невозможно говорить. С которыми можно только... – мужчина запнулся, не в силах выговорить слово «убивать» перед детьми. Он посмотрел на их ждавшие ответа лица и почувствовал, как стена из колючей проволоки вырастает между ними. Они живут здесь, в мире, где главное – не испачкать книгу и правильно решить задачу. А он пришёл из другого мира, где выживают, убивают и ненавидят. И он не может принести этот мир сюда. Он должен оставить его за порогом, как грязные сапоги.       - С которыми можно только крепко драться, чтобы они нас больше не обижали. – насильно выдавил улыбку и потрепал сына по волосам.       Ответ был слабым, фальшивым, но дети удовлетворились им, уже переключившись на пироги. А тот сидел, обнимая их, и чувствовал себя актёром на сцене. Советы произносил правильные реплики, делал правильные жесты, но душа его молчала, оглушённая грохотом войны, пытался достучаться до самого себя, до тех тёплых чувств, что были здесь когда-то, но натыкался лишь на ледяную, выжженную пустыню. Любовь была. Где-то там, под грудой обломков. Но чтобы добраться до неё, нужно было разобрать всю эту грузу боли, гнева и утрат. А на это не было ни сил, ни времени.       Позже, укладывая младших спать, прочитал им сказку, которую так любили малыши, которую читала их мать. Голос был ровным, низким, убаюкивающим. Но сам не слышал слов. Он видел перед собой карты, сводки с фронта, лица погибших солдат.       - Спокойной ночи, папа. – прошептала Беларусь, уже засыпая.       - Спи, дочка. – мужчина наклонился, поцеловал её в лоб. Поцелуй был механическим, бесчувственным прикосновением.       Выйдя на крыльцо, закурил последнюю сигарету и глубоко затянулся, глотая морозный воздух, пытаясь им очиститься. Из окна доносился ровный звук детского дыхания. Самый дорогой звук на свете. Но он не слышал в нём уюта и покоя только тишину, которую должен был защитить. Тишину, которая стоила ему самого себя. Он потушил окурок об перила покрытым снегом, глаза взметнулись к звёздам – холодным, безразличным, как и он сам теперь изнутри. Завтра в обед снова сядет в машину, перед этим обязательно попрощавшись с чадами и поедет туда, где грохочут орудия. А здесь останется лишь его тень, образ идеального отца, который он так старательно и неумело изображал. И самая страшная мысль приходила к нему сейчас: а сможет ли он когда-нибудь снова стать настоящим? Или эта пустота останется с ним навсегда, как единственная возможная плата за победу?       Стоит ли победа того, чтобы остаться в итоге живой каменной статуей и тишиной внутри?       

***

      Декабрь сорок третьего года кусал граждан Германии своим острым холодом, морозя открытые участки тела, заставляя кутаться сильнее, а также шить больше тёплой одежды для вступления в русские земли. Радиаторы нещадно сушили и грели воздух, тем самым позволяя забыть ненавистное время года. Рейх не чувствовал этой духоты в кабинете от раскалённых батарей, этой теплоты, хоть они и были за его спиной, нет, он чувствовал только ледяной ожог поражения. Перед ним лежала уже старая, неактуальная карта, которая раньше казалась идеальным планом для очищения мира и идеальности вселенной. Аккуратные стрелы наступления, тщательно вычерченные всего полгода назад и беспрекословно вселявшее неподдельную гордость, теперь были испещрены кривыми, рваными линиями отступления, на которые даже смотреть тошно и показывать позорно. Красный карандаш, который он когда-то водил с уверенностью хирурга, теперь дрожал в его руке, оставляя кровавые пятна вокруг Киева, Смоленска, Орла.       - Чушь... — он прошипел сквозь стиснутые зубы, впиваясь взглядом в донесение о новом прорыве фронта. — Это предательство. Трусость. Они не дерутся! Они не хотят победы!       Он швырнул карандаш об стену. Тонкий деревянный прутик и графит сломался с жалким щелчком. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Он тяжко дышал, вглядываясь в карту, пытаясь силой воли развернуть фронт, заставить синие стрелы снова ползти на восток. Бесполезно. Цифры потерь, доклады о нехватке всего — от патронов до людей — кричали с каждой страницы. Его великий план, его идеальная машина войны давала сокрушительные сбои.       Третий резко встал, чтобы залить поднимающеюся панику кофе или шнапсом, и его взгляд упал на зеркало. Оно всё ещё было завешено тёмной тканью, как и приказано. Но сегодня эта ткань казалась ему не защитой, а насмешкой. Вызовом.       С рычанием, полным ярости и отчаяния, немец рванул ткань на пол. Пыльная материя упала бесшумно, открывая взгляду холодную, блестящую поверхность, с продольными трещинами перечёркивающее всё его естество.       В отражении ничего не изменилось: лицо всё также было смазано, ничего не разглядеть, тощее тело с острейшими плечами и широким изгибом губ, если они там вообще были. Пальцы-когти также сжимали его плечи, оставляя невидимые кровавые раны, но вместо привычной красной жидкости текла чёрная субстанция с криками о пощаде. Шёпота о силе, о мести, о тотальной войне, о правосудии почему-то не было, тень предательски молчала, только скалилась как травоядное животное перед голодным хищником. Секундное отвращение заменилось искреннем страхом и удивлением – тень, что всячески поддерживала его идеологию и придумывала самые лучшие приказы, вдруг заговорила не тысячами голосами, а одним единственным. Голос, который он подавлял и игнорировал ещё с двадцать третьего года. Свой.       - Да, — прошептало отражение, и губы тени изогнулись в уродливой пародии на улыбку. — Посмотри на себя. Посмотри, во что ты превратился. Ты думал, что созидатель? Ты — разрушитель. Ты думал, что несёшь свет? Ты несёшь только больную тьму. Ты — чудовище. И ты знаешь это.       Зеркало снова хрустнуло, оголяя ещё один шрам в своей гладкой оболочке. На минуту в отблеске света немец увидел испуганное юношеское лицо, так похожее на его, когда ему было семнадцать. Рейх отпрянул, будто получив хороший заряд током, больно ударившись бедром о край стола. Канцелярские принадлежности звякнули.       - Молчи! — прошипел он, сжимая виски. — Это ложь! Это слабость! Я... я очищаю этот мир! Я...       - Для чего? — настойчиво звучал голос в голове, сливаясь с кривым отражением и обретая четкие линии тела и лица. — Чтобы доказать ему? Чтобы стереть тот поцелуй под дубом? Чтобы убить в себе того мальчика, который мог улыбаться? Ты убил меня. Ты убил нас.       Фантомное тепло коснулось его сухих губ, мурашки удовольствия или отвращения пробежали по всему телу с подружкой воспоминанием перед глазами. Ладонь инстинктивно прикрыла обкусанные губы, словно хотела запечатлеть яркое событие из-за которого он так сильно изменился.       - Нет! — крик прозвучал оглушающе громко в ушах, но так тихо в реальной жизни. — Я очищаю этот мир! Я несу ему новый порядок! Я... — он искал слово, самое сильное, самое верное. — Я хирург, который вырезает раковую опухоль!       Рейх повторил это. Снова. И снова. Как мантру. Но слова звенели фальшью. Они отскакивали от стекла и возвращались к нему пустыми, лишёнными смысла оболочками.       Его взгляд снова прилип к той самой трещине, где ещё стоял молодой и разочарованный немец, нежно проводящей худощавой рукой по сколу, который искренне хотел любви, который готов был идти против отца. Юный Третий Рейх, что смотрел на нынешнего с ненавистью и отчаянием.       Он резко зажмурился, с силой сдавив виски пальцами.       - Уберите это! — прошипел парень в никуда, обращаясь к невидимым слугам. — Уберите это зеркало! Оно... оно бракованное!       Но когда открыл глаза, зеркало всё также было на месте. И трещина — тоже. Без мальчика в отражении.       Нацист медленно повернулся к карте. К флажкам, что кричали о его провалах. Потом к столу, где лежали отчёты о невосполнимых потерях. Внезапная, всепоглощающая усталость накатила на него. Ярость ушла, оставив после себя горький, металлический привкус поражения.       Рейх не был хирургом. Хирург оперирует с отточенным мастерством, руки, держащие дальнейшую судьбу человека, не дрожат, они словно каменное изваяние. Его же руки дрожат. Он снова посмотрел на зеркало. На паутину разбитого стекла.       Может быть... раковая опухоль была не снаружи.       Зеркало давило своим присутствием, слова молодого "я" набатом били в голове, тем самым вызывая головную боль и пустоту где-то в груди. До устали хотелось спорить, что-то доказывать и жёстко аргументировать. Ничего из этого немец не сделал. Когда-нибудь обязательно, а пока он просто молча стоял в центре своего кабинета, раздавленный тяжестью одной-единственной мысли, пробившей его броню, — мысли о том, что он, возможно, и есть то самое чудовище, с которым пришёл бороться.       

***

      Кабинет был погружён в неестественную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем напольных часов да лёгким шуршанием бумаги в дрожащих руках генерала Йодля. Он зачитал очередной сводный отчёт с восточного фронта, тщательно выбирая и смягчая формулировки. Атмосфера давила своей тяжестью и густотой, протяни руку и она тут же будет откушана по самый локоть. Это чувствовал каждый из присутствующих. Дикое желание было развернуться и уйти, но мозг отчаянно искал лёгкие слова за место тяжёлых, иначе будешь убит. «Корректировка линии фронта» вместо «отступления», «упорное сопротивление» вместо «котла». Третий Рейх сидел в своём кресле, откинувшись на спинку. Он не смотрел на генералов и те были рады, ядовитый холод от фюрера только бы добавил дрожь в голосе и неуверенность, а значит понижение в звании или вообще расстрел на месте. Его взгляд был прикован к собственным безупречно чистым на руках перчаткам, лежавшим на столе. Он, казалось, был спокоен. Но это была та неестественная, звенящая спокойность моря перед бурей.       - ...таким образом, оперативная группа «Кемпф» успешно закрепилась на новых, более выгодных рубежах, — закончил Йодль и осторожно положил папку на край стола.       Тишина стала ещё гуще, на плечи будто поставили две наковальни. Рейх не двигался.       - Выводы? — наконец прозвучал его голос. Тихий, ровный, без эмоций.       - Мой фюрер, учитывая сложившуюся обстановку с подавляющим превосходством противника в живой силе и...       - Выводы? — повторил Рейх, чуть громче.       Он медленно поднял голову. Его глаза были стеклянными, взгляд отсутствующим, будто видел что-то прямо перед собой, чего не видели другие. Глаза не здорового человека.       - Мы... мы должны закрепиться и дождаться подкреплений, а также...       - Почему они не слушаются? — вдруг перебил его Рейх. Голос сорвался на высокую октаву, в нём появилась металлическая, неконтролируемая нотка. — Почему приказы не выполняются? Я даю вам чёткие, ясные указания! Математически выверенные! А вы... — он резко встал, и кресло с грохотом отъехало назад. — Вы делаете всё наоборот! Словно... словно специально!       Йодль замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это был не гнев. Это было нечто новое, пугающее, до селе незнакомое и невидимое в поведении лидера.       - Мой фюрер, командиры на местах делают всё возможное, но...       - Возможное? — Рейх засмеялся. Коротко, сухо, без тени веселья. Это звучало как лай раненого зверя. — Я требую невозможного! Потому что только невозможное может нас спасти! А они делают «возможное»! И что мы имеем? Отступление за отступлением!       Он начал наступать на генерала, глаза, из-за разницы в росте, были прикрыты козырьком чёрной фуражкой с черепом в центре, движения стали резкими, порывистыми, будто неумелый кукловод дёргает за ниточки сломанной куклы.       - Вы не видите общей картины! Вы думаете о своих жалких жизнях, о своих участках фронта! А я... я вижу всё! Я должен нести этот груз один!       Он остановился напротив Йодля, резко впившись в него тем самым стеклянным, немигающим взглядом, позже обведя всех присутствующих в этом кабинете.       - Вы... — прошипел он. — Вы все тут, в тылу. В тепле. В безопасности. Вы получаете сводки, пьёте кофе, тягаете шнапс, строите свои теперь несуществующие планы... А они там, на фронте... они гибнут за вас! За вашу некомпетентность!       Это было уже откровенно несправедливо. Йодль провёл последние три месяца в ставке, спая по четыре часа в сутки. Но он молчал, опустив глаза как и остальные генералы, ни на один дюйм не согласные с обвинениями фюрера.       - Или... — голос Рейха внезапно стал заговорщическим, тихим, ядовитым, жутко напоминающий хищника перед прыжком на добычу. Он почти вплотную встал к генералу. — Или это не некомпетентность? Может быть, это... согласованность? – Йодль впервые видел настолько безумные глаза и что-то отдалённое напоминающее улыбку, маленькие чёрные зрачки на фоне голубизны радужки и острые акульи зубы наводили колючий ужас.       Третий выпрямился, и на его лице появилась гримаса подозрительности, какой Йодль ещё не видел.       - Да. Всё сходится. Слишком много «совпадений». Слишком много «просчётов». Слишком удобно для врага. — взгляд судорожно бегал от человека к человеку, не подмечая их нервозности. — Предатели! Кругом одни предатели! Они в моём штабе! Они саботируют мои приказы! Они...              Он замолчал, задышав тяжело и часто, протяжный шум и тысяча мыслей в голове исчезли. В ушах противно кричала тишина. Его взгляд снова стал спокойным, уставившись в пустоту за плечом ошеломлённого генерала. Лидер словно забыл о его присутствии.       - ...они хотят, чтобы я проиграл, — прошептал он уже самому себе, с каким-то детским, обидным недоумением. — Они не понимают... Они не понимают, что я пытаюсь их всех спасти. От них же самих. От этой... этой грязи, этого хаоса...       Парень медленно повернулся и пошёл к окну, спиной к людям.       - Вон. — прозвучал тихий, усталый, совершенно опустошённый приказ.       Генералы, не говоря ни слова, почти бесшумно ретировались, оставив фюрера наедине с его демонами. Рейх стоял у окна, но не видел красивого заснеженного Берлина. Немец видел карту. Трещины на ней. Трещину в зеркале. Трещину в самом себе.       На крики не осталось сил. Он просто стоял, и его плечи чуть заметно дёргались. Рейх срывался на подчинённых не потому, что был зол на них – срывался, потому что в их испуганных, непонимающих глазах всё чаще видел отражение того самого монстра, которым, как ему начинало казаться, он и был. А ярость была единственным способом заглушить этот нарастающий, жуткий внутренний вопль.       В горле заскрипела сухость после эмоциональной тирады и притянутых за уши обвинений, напряжённые связки умоляли о глотке воды. Третий не сопротивлялся биологическому желанию организма, поэтому в два шага оказался около тумбы с графином и стаканом. Взгляд невольно упал на календарь. Секунда. Стеклянный сосуд радостно прыгнул в твёрдые объятия деревянного пола, разлетаясь на мелкие кусочки сафитов. Вода немедля добралась до чистого ковра, делая часть ворсинок мокрыми и мечтая сделать также с остальным куском.       На бумаге сияла чистое число, не замазанное графитом мягкого карандаша. Тридцатое декабря.       Новый год.       Мысль огрела неожиданно сильно, как приклад от автомата, сразу выбивая всю войну из головы, ставя их на второе место. Праздник. Подарки. Ёлка. Сыновья.       Их лица — не лица перепуганных солдат, а светлые, ясные детские лица — на мгновение затмили кошмар. Воспоминание о их смехе, о том, как они пытались нарядить ёлку в прошлом году, уронив половину игрушек...       Это была слабость. Глупость. Сентиментальный хлам. Но сегодня, прямо сейчас, после этого всплеска ярости и ужаса перед самим собой, он отчаянно нуждался в этом хламе. Нуждался в том, чтобы прикоснуться к чему-то, что не было бы провалом, предательством и отражением монстра.       - Приготовить машину, — бросил он вошедшему новому адъютанту, не желая слушать цель его визита, старался говорить ровно, без эмоций. — Я еду домой.       

***

      Новый год. Он ненавидел этот праздник. Этот дурацкий обычай делать вид, что можно всё начать с чистого листа. Ложь. Ничто не начинается заново. Грязь прошлого года навечно въедается в подошвы и тянет на дно. Но был...долг. Обязательство. Двое тех, кто смотрел на него снизу вверх, чьи глаза ещё не почернели от знания того, что творится за стенами их ухоженного дома.       Семья главного рода целой Германии сидели в гостиной. Ёлка, идеально украшенная солдатами из роты почётного караула, отбрасывала неестественно ровные блики на начищенный до блеска паркет. Пахло хвоей, морозом и воском. Было тихо.       - Отец, — нарушил тишину ФРГ. Он сидел прямо, как на параде, руки сложены на коленях. Его детское лицо было слишком серьёзным и сосредоточенным для своего возраста. — Поздравляю Вас с наступающим новым годом. Желаю Вам здоровья и решающих побед в наступающем году.       Слова звучали заученно, будто списанными с официального поздравления в газете. Рейх кивнул, одобрительно, холодно.       - Благодарю. И тебя тоже.       Получать поздравления и говорить их же не в канун праздника для этой семьи было из разряда «нормально». Дети знают, что тридцать первого числа родителя не будет, как и первого тоже, поэтому праздновали уже которой год вот так, заранее.       Взгляд нациста переметнулся на ГДР. Младший ёрзал на стуле, его глаза блестели от восторга перед ёлкой, гирляндами, самой торжественностью момента. Он ловил взгляд отца и тут же отводил его, улыбаясь во весь рот.       - Папа, а Дед Мороз сегодня придёт? — наконец выпалил он, не в силах сдержать эмоций.       - ГДР! — тут же одёрнул его старший брат, нахмурившись. — Не говори ерунды. Дед Мороз — это...       - Я знаю, кто он, — перебил Рейх. Его голос прозвучал резко, и оба мальчика вздрогнули. Он видел, как в глазах младшего тут же появилась испуганная влага. Чёрт. Он сделал это снова. Рейх заставил себя выдохнуть. Сделал неестественное, напряжённое движение — протянул руку и потрепал сына по волосам. Касание было жёстким, неотёсанным, больше похожим на проверку каски на прочность. — Он придёт, — слова прозвучали как приказ, а не как обещание. — Если будешь себя хорошо вести.       Парень пытался. Боже, как он пытался. Заставил себя просидеть с ними весь вечер. Смотрел, как они разворачивают идеально подобранные подарки — новую модель самолёта для ФРГ, большой набор красок для ГДР. Кивал на правильные, почтительные слова старшего. Сдерживал раздражение от слишком громких возгласов младшего. Он любил их. Эта мысль была единственным тёплым уголком в его ледяной душе. Они были его плотью, его кровью, его первым и последним проектом, не проваленным, не запятнанным. Но его любовь была похожа на любовь инженера к идеально откалиброванному механизму. Нацист обеспечивал их всем необходимым: безопасностью, едой, образованием, дисциплиной. Гордился их успехами, как гордился бы новым видом оружия. Но не знал, как обнять их просто так. Как рассмешить. Как утешить, если им было страшно ночью. Эту роль выполняла бледная, вечно напуганная няня. Да и не считал это нужным – яркие эмоции будь то беспричинный или слёзы от ушибов, удел слабых, а его творение не было слабым.       Когда часы пробили полночь, он поднял бокал с безалкогольным сидром.       - За новый год. За Германию, — произнёс Третий официально с полуулыбкой на лице.       - За Германию! — чётко повторил ФРГ.       - Ура! — на первый взгляд сдержанный голос, но как же хорошо была слышна детская неподкупная радость.       Рейх смотрел на их лица — одно сосредоточенно-взрослое, другое — слабо скрытое восторженно-детское. И чувствовал лишь страшную, всепоглощающую пустоту. Он отыграл свою роль. Выполнил долг. И ему положено вернуться туда, в свой кабинет, к своим картам и зеркалу с трещинами, чтобы делать «решающие победы», в которые уже не верил.       Время было за полночь, глаза дорогих ему людей потихоньку слипались, пора.       - Спать. Распорядок дня нарушать нельзя, — голос снова приобрёл металлический отзвук, чего тот не хотел, но военная выправка не спрашивает чего ты хочешь.       - Да, отец.       - Спокойной ночи, папа.       Рейх кивнул и, не оборачиваясь, вышел из гостиной. Он не видел, как улыбка мгновенно спала с лица ГДР, и как тот потянулся за рукой брата, ища утешения. Он не слышал, как ФРГ сказал младшему тихим, усталым голосом, совсем не детским:       - Всё хорошо. Отец доволен нами. Идём спать.       Рейх шёл по коридору к своему кабинету, и каждый его шаг отдавался эхом в давящей тишине особняка. Он любил их. Но его любовь была ещё одним идеальным, безжизненным зеркалом, в которое мог смотреть только издалека, боясь подойти ближе и увидеть ту самую трещину.       Ноги привели его в забытый и самый далёкий зал – зал, где когда-то играла живая музыка, где когда-то отдавала музыке свою душу Эрика, где когда-то она тихо умерла. Дверь с жалобным скрипом отварилась, приглашая внутрь гостя, что не жаловал сюда уже долгие годы. Что решил закрыть это помещение от людей, от детей, от себя навечно. По середине зала стоял красивый белый рояль, покрытий толстым слоем пыли, рядом с ним стояло одинокое кресло. Всё. Ничего больше, ничего лишнего, только три предмета интерьера на целый зал, но даже так он выглядел наполненным и когда-то уютным. Пальцы проскользили по клапу оставляя дорожки без мелких частиц от которых хочется чихать, клавиатурная крышка с тихим щелчком открылась и с таким же стуком поставлена в правильное положение, тем самым открывая музыкальные клавиши. По залу разнеслись грустные ноты расстроенного инструмента в унисон звучавшие с памятью этого места. Третий перебирал пальцами белые клавиши и думал насколько глупо было злиться на то, что этот чудесный инструмент не подаётся его контролю. Глупость.       

***

      Мы познакомились на вечере у Шахтов. Я ненавидел эти собрания — сборище старых денег и вырождающихся аристократов, которые думали, что могут купить влияние за лучшие связи в мире. У меня не было желания общаться с этими выродками в идеальных костюмах и с дорогими сигарами в гниющих руках. Цель визита была как и у всех присутствующих: пришёл, потому что нуждался в их капитале. И потому что мне нужно было… это. Галочка. Жена. Правильный фон для восходящей звезды. На таких мероприятиях можно было найти что-то стоящее, чем обычный кусок мяса с деньгами вместо мозгов.       И вот, среди этого болота самодовольства и до тошноты наигранного смеха, я услышал музыку. Не эту чопорную, натянутую как струна болтовню, а нечто живое. Резкое, страстное, почти дерзкое. Это был Шопен, но не пустой, а яростный. Я обернулся.       У рояля сидела она. Спина прямая, как у истинной аристократки, но пальцы — это был шторм. В её игре не было ни капли той декоративной слащавости, что была вокруг. Была только стальная воля и какая-то отчаянная, дикая нежность. Я подошёл ближе к ней, ловя интересные взгляды со стороны, идиоты ждали зрелища. Музыка стихла и её голова повернулась ко мне, на лице расцвела улыбка. Не так, как улыбаются здесь — сквозь зубы, оценивающе приторно. Её улыбка была вызовом. Прямой, открытый взгляд тёмного мёда с искорками огня.       - Вы играете так, будто хотите разбить рояль, — это первое, что пришло в голову.       - А Вы смотрите так, будто хотите убить меня, — парировала она, не моргнув глазом. — Герр…?       - Рейх.       Так всё и началось. Эрика фон Линден. Её имя звучало как отзвук того мира, который я клялся уничтожить. И в этом была какая-то извращённая ирония. Эта девчушка была идеальным выбором. Молодая, красивая, из хорошей семьи, но не настолько знатной, чтобы её родня могла диктовать мне условия. Умная, но не настолько, чтобы лезть в политику. Живая. Слишком живая. По всем нормам ухаживал за ней, добивался, хотя мог одним приказом заставить выйти за меня замуж. Долгий и упорный труд ради ярлыка "идеальная семья" и яркий пример лидера, что бережёт нацию. Через несколько месяцев сделал ей предложение, не чувствуя никакого волнения и бабочек в животе, всё рассчитано с предельной точностью. Она сказала «да» с той же улыбкой-вызовом. Думала, что сможет меня изменить? Приручить? Найти под холодной оболочкой того, кого она слышала в моих речах — пылкого, яростного пророка нового мира?       Наши брачные покои по началу были страстны, играть хорошего мужа не сложно, особенно когда перед тобой стояла лишь одна цель – наследники. Я выполнял супружеский долг с той же эффективностью, с какой подписывал приказы. Эрика пыталась говорить о чувствах, о музыке, о будущем. В свою очередь говорил о геополитике, о чистоте крови, о необходимости силы. Мы слушали друг друга и мне казалось, что она восхищается моим умом, а я её талантом.       Я часто сидел в кресле, не двигаясь, стараясь дышать тише, чтобы не спугнуть мелодию этого мира. Этот вечер не был исключением. Эрика за роялем. Её пальцы, лёгкие и уверенные, бегали по клавишам. Это Шуберт. Что-то лирическое, пронизанное светлой, но неизбывной грустью. Она не смотрит на ноты. Она смотрит куда-то вдаль, поверх инструмента, и играет будто для кого-то другого, не для меня. Её светлые русые волны собраны в строгую причёску, но непослушная прядь выбилась и колышется в такт музыке. Она живая. Вся — движение, порыв, лёгкая печаль. Как этот мотив.       И я… я пытаюсь утонуть в этой музыке. Позволить ей вымыть из меня весь сегодняшний день — крики на совещаниях, тупые взгляды подчинённых, давящую тяжесть принятых решений. Я пытаюсь чувствовать то, что должен чувствовать мужчина, глядя на свою красивую, талантливую жену. Гордость. Обладание. Спокойствие. Но сквозь ноты пробивается другое. Навязчивое. Нежеланное. Её музыка — это акварель. Пастельные тона, размытые контуры, игра света. А в памяти, стиснув зубы, я вызываю другое. Громыхание баяна в пыльной избе. Сиплый, нестройный, но полный дикой, животной силы хор. И его смех — громовый, раскатистый, заставляющий стекла дребезжать. Совсем не утончённый. Грубый. Как удар дубиной по голове. Первозданный.       Эрика касается клавиш. Её прикосновение — искусство, отточенное годами уроков. А я вспоминаю, как он вёл меня через раскисшее от дождя поле, его лапища сжимала мой локоть так, что казалось, сломает кость. И я… я не вырывался. Это было больно. Унизительно. И… будоражаще. Я чувствовал себя живым. Такого со мной не было с другими. Никто не смел так грубо касаться меня. Кроме него.       - О чём ты думаешь? — ноты продолжали складываться в хорошо мне известную симфонию, а голос жены только добавлял краски в неё. Гадство.       - Ни о чём, — мой собственный голос звучит глухо, придушенно. — Просто слушаю.       Ложь, одна из многих. Я думаю о нём. О том, что его мир — это антипод этой утончённости, этого выверенного салонного порядка. Он — хаос. Грязь. Громкая, навязчивая простота, которая манит, как пропасть. И в этом хаосе есть какая-то порочная, необъяснимая правда, которой нет в идеально выстроенных нотах Шуберта.       Эрика играет о любви. О светлой и печальной.       А я… я пытаюсь понять цель того отвратительного чувства, что скрутило меня тогда, под дубом, когда мы, пьяные и сияющие, сидели под звёздным небом с переплетёнными пальцами рук и расстояние между нами было сокращено до минимума. Это было… оглушающее потрясение. Как удар молнии. Желание одновременно вырваться и подойти ещё ближе. Столкновение. Борьба. Жгучее, мучительное любопытство к тому, кто смеет быть таким… гигантским, шумным, неправильным.       Слабость. Чистейшая, неприкрытая слабость. Болезнь, которой нет названия.       Эрика заканчивает играть. Последняя нота замирает и растворяется в тишине. Она оборачивается, улыбается мне. Её глаза блестящие, но не как на первой встрече.       - Ну как?       - Прекрасно, — слова прозвучали холодно, будто сказал чтобы отстала с тупыми вопросами. — Как всегда.       Она живая. Она здесь. Она моя жена. Всё правильно. Всё как должно быть. А я сижу в своём идеально сшитом костюме, с идеальной причёской, в своём идеальном доме, и чувствую себя самозванцем. Потому что часть моего мозга, предательская и больная, ещё там, в поганой территории, на грязной дороге, под проливным дождём, и хочет, чтобы большая, грубая рука снова сжала мой локоть до боли и губы снова почувствовали то искреннее прикосновение.       Ненавижу эти мысли, эти ощущения, эти желания слабого мозга у великой нации. Дрожь от мерзости прокатывается по мышцам и я встаю, чтобы убрать дикие желания одновременно поправляя манжеты.       - Мне надо работать.       Я ухожу, оставляя её одну с роялем и призраками своих больных мыслей. Мои шаги гулко отдаются по паркету. Порядок. Дисциплина. Контроль. Вот мои инструменты. Ими я вырежу из себя эту слабость. Сожгу дотла. Даже если вместе с этим придётся сжечь и всё остальное.       Со временем Эрика начала угасать, как и её музыка. Мои идеи, которые сначала забавляли её своей радикальностью, теперь пугали. Она видела, как исчезают наши общие знакомые-евреи, как в речи её друзей появлялась вынужденная осторожность. Жена пыталась говорить со мной. Говорила о жалости, о сострадании, о тех идеалах, на которых мы оба выросли. Я отвечал ей лекциями о воле к власти, о чистоте крови, о будущем Тысячелетнего Рейха. Я видел, как мои слова врезаются в неё, словно ножи. Я видел, как она смотрит на меня и не видит того человека, за которого вышла замуж. Перед ней стоял чужой. Я пытался вернуть всё как было. Заказывал её любимые цветы. Устраивал приёмы. Но это было уже не то. Я не мог дать ей того, чего она хотела — слабости, человечности, любви. Мог дать только власть, роскошь и страх, который сеял вокруг себя.       - Что с тобой происходит? — спросила она однажды, когда я в очередной раз разнёс кабинет. — Ты же… ты не такой. Я слышала в тебе не это.       - Ты ничего не слышала, — злость была сильной и эта единственная эмоция, что не подаётся моему контролю, но держать её в узде не собираюсь. — Ты просто женщина. Твоё дело — рожать детей и создавать уют. Не лезть в дела, которые тебе не понять.       Тогда жалкие искры в девичьих глазах погасли раз и навсегда. Я заметил это слишком поздно и пункт "идеальная семья" сгорел вместе с ней.       А потом я нашёл её. В музыкальной гостиной. Она сидела за роялем, склонившись на клавиши, будто заснула. Рядом валялась маленькая стеклянная ампула. Цианид. На рояле лежала партитура. Моя любимая. Та, что играла в день нашей встречи.       Она не оставила записки. Ничего. Только мёртвое молчание вместо музыки. Ответом на действие жены было моё безразличное сердце, которое даже не дрогнуло в момент её гибели.       Иногда мне кажется, я всё же любил её. Но моя любовь — это не чувство. Это акт милосердия. Я увидел что-то яркое, живое и захотел этим обладать. Посадить в золотую клетку, чтобы радовало глаз. А когда оно начало умирать, я даже не заметил.       Эрика просто ушла. Оставив меня наедине с идеальной, безжизненной тишиной.       

***

      Календарь на стене застыл с красной цифрой на жёлтом листке «семнадцатое сентября тысяча девятьсот тридцать восьмой год». Рейх смотрел на него пристально, будто тот что-то сейчас скажет очень важное, но продолжительно молчит. Рука потянулась к вещи и грубо сдёрнула со стены, рвя верёвку, что держала годы в память о погибшей душе. Раньше ему казалось кощунством что-либо здесь убирать, сейчас же было всё равно: на этот сломанный рояль, потрескавшееся кресло, сгнивший календарь. Прошлое осталось в прошлом.       Слуги получили приказ об уборке мёртвого места, объясняя это тем, что находиться очень больно для сердца, на самом же деле просто не видит смысла держать всё также. Ведь оставляют в память о человеке только те, кто хочет и может о нём вспоминать, а про Эрику вспоминать никто не будет.       В кабинете трещали от огня куски дерева в камине – обугленные и уродливые, а рядом с ними лежала стопка маленьких бумажек с подписью «семнадцатое сентября», что горела также ярко как и утопительное будущее Берлина.       

***

      Новгород, Ленинград, Одесса, Крым, Севастополь – города, освобождённые кровью и потом верных товарищей СССР, сейчас радостным гомоном разносились по разрушенным улицам и глубоких окопах.       Они возвращались домой. Шли по раскисшим от весенней распутицы дорогам, глядя на него пустыми, выгоревшими глазами, в которых уже не было слёз. Шли молча. Не потому что нечего было сказать, а потому что все слова остались там, в пепле сожжённых хат, в рваных ранах на теле земли, в братских могилах, уходящих вглубь промёрзшей почвы.       Союз стоял на пригорке, смотря на бесконечный поток людей, тянувшийся через только что освобождённое село. Его сердце, привыкшее за эти годы сжиматься в комок от ярости и боли, в этот миг билось ровно и тяжело, как молот. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал титаническую, немую тяжесть.       Вот старуха, неся в узелке всё своё уцелевшее добро, остановилась у покосившейся калитки того, что было её домом. Щёки сухие как и глаза, плача, даже немого, не было. Она просто выпрямила спину, плюнула на пепелище и пошла дальше — искать палку, чтобы начать чертить границы своего участка. Снова. Вот мужчина лет тридцати, с лицом старика от пережитого стресса, вёл за руку девочку. Та прижимала к груди обгоревшую куклу. Он смотрел вперёд — не на руины, а куда-то за горизонт, туда, где нужно было просто начать жить. Снова. Их не сломили. Их дух, этот самый, необъяснимый и яростный русский дух, гнулся до земли, но не ломался. Они возвращались на свою землю не для того, чтобы оплакивать, а чтобы возрождать. Его люди были как птицы из сказок – фениксы. И в этом была их страшная, неудобная правда. Правда, которая обжигала его, Советов, сильнее любого вражеского огня. Потому что они могли позволить себе оставаться людьми. А он — нет. Его долг был иным. Его долг был — быть не человеком, а молотом. Инструментом возмездия, который должен добить зверя в его логове, чтобы эти люди больше никогда не видели войны, чтобы все вернулись домой, туда, где нет вечного кошмара.       Именно с этой мыслью, холодной и отточенной, как клинок, он вошёл в штабную избу. Воздух внутри был густым от махорки, пота и напряжения. У стены, под присмотром молодого лейтенанта с небритым, усталым лицом, сидел пленный. Не солдат, а совсем юный мальчишка лет пятнадцати от роду, в форме гитлерюгенда, наскоро перешитой под его тощее тело. Лицо испачкано сажей, под глазом цветёт синяк, а сами глаза — огромные, серые, полные животного, непонимающего ужаса — смотрели в пол. Мальчик тихо плакал, не всхлипывая, а просто по его щекам текли беззвучные слёзы. Он звал маму. Тихо, по-немецки, словно заклинание: «Mutter... bitte... Mutter...».       Лейтенант, увидев главнокомандующего, вытянулся в струну, но взгляд его метнулся к пленному с нескрываемой, щемящей жалостью. Взгляд человека, который ещё помнил, что такое сострадание. Союз остановился. Он не посмотрел на мальчика. Его весь мир сузился до лица этого лейтенанта — русского парня с добрыми, уставшими глазами. СССР видел в них ту самую «слабость», которую сам выкорчёвывал из своей души с мясом и кровью. Ту самую уязвимость, которую Рейх когда-то назвал бы гнилью и за которую презирал. И в этот миг понял свой новый, страшный долг. Он был обязан быть не только молотом для врага. Он должен был стать наковальней, на которой будет выкована новая, жестокая воля его народа. Он должен был убить жалость — не только в себе, но и в них. Чтобы выжили.       Коммунист сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал негромко, безразлично-спокойно, будто собирался обсудить погоду за окном. Глаз неотрывно следил за всеми эмоциями солдата.       - Видишь этого солдата вермахта? — лейтенант вздрогнул, выпрямился ещё больше.       - Он пришёл на мою землю. Убивать моих детей. Жечь мои города. Насиловать моих женщин. – мужчина делал паузу после каждой фразы, вкладывая в слова не ярость, а ледяную, неоспоримую тяжесть факта. — Твоя жалость к нему, — голос СССР понизился до опасного шёпота, — это плевок в могилы твоих товарищей. Твоих братьев. Твоих отцов. Это предательство тех, кто уже лёг в землю, чтобы ты сегодня мог стоять здесь.       Лейтенант побледнел, голос и интонацию главного можно было сравнить с дулом пистолета у виска, где одно не осторожное действие и ты лежишь в ногах. Жалость в его глазах сменилась ужасом, потом стыдом, а затем — той самой, необходимой, каменной решимостью. Союз видел, как в его взгляде гаснет что-то человеческое. И он знал, что это он, лично он, только что это сделал. что-то человеческое в нём погасло, совсем кусочек, но такой важный для жизни.       - Забудь жалость, — слова повисли в воздухе как приговор, ослушание равняется расстрелу и клеймом предателя. — Это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Уведи его.       Мужчина коротко кивнул, лицо его стало замкнутым и суровым. Грубо дёрнул мальчика за шиворот и потащил прочь из этого места, не заботясь об удобстве ребёнка, ведь когда-то тому было также плевать на советских людей. В коридоре раздавались жалобные и умоляюще-быстрые «Nein» прерываемые всхлипами, малец не понял что сказал Союз, но тон и жёсткое обращение говорили всё за себя.       Советы остался один в середине комнаты. Где-то снаружи доносился смех солдат, радовавшихся очередному освобождённому клочку родной земли. А он стоял, чувствуя, как внутри него прирастает ещё один слой вечной мерзлоты, который больно впивается в саму сущность.       Позже, глубокой ночью, в своей временной резиденции, достал из нагрудного кармана дневник Веры. Открыть не посмел. Он просто положил на него ладонь, ощущая шершавость обгоревшего края обложки. Сидел так несколько минут, глядя в одну точку поверх бумаг, перед глазами мельтешило теперь уже чёрствое лицо лейтенанта, а в ушах стоял детский голосок мальчишки, что боялся быть убитым и что так хотел домой, к родне.       - Прости меня, Вера, — шёпот полон сожаления, в самом голосе не было ни дрожи, ни слёз, только бесконечная, вымороженная усталость. — Ты хотела, чтобы я остался человеком. Чтобы я не дал войне убить того мальчика. Но и ты пойми.       Плечи опустились не вынося тяжести от не выполненной последней воли жены, тело само налилось свинцом, разговаривать и двигаться невозможно, все силы разом кончились.       - Чтобы выжить и спасти других, мне пришлось убить его в себе. Чтобы победить монстра, мне пришлось самому стать монстром. Иначе... иначе мы все ляжем в одну могилу. Либо ты, либо тебя.       Тишина разом окутавшее пространство было разъедающей, как кислота в банке. В комнате не было никого, кто мог бы его услышать. Не было ни судьи, ни исповедника. Только он, тишина и груз всех «освобождённых» городов, который он теперь нёс в себе одном.       Дневник мягко лёг обратно в карман шинели. Прикосновение было бережным, почтительным — как к единственной святыне, оставшейся в его внутреннем, уже полностью выгоревшем храме, коих презирал. Зашуршали листы, ручка села в ладонь с идеальной точностью.       Работа продолжается.       Следующая папка легла перед ним на стол с тихим, окончательным стуком. Отчёт разведки о перемещениях резервов противника под Варшавой. Цифры, схемы, прогнозы. Ручка также твёрдо лежала между пальцами, следуя за спутником без глупых вопросов — не дрогнула ни одна мышца на его лице — и стал делать пометки на полях. Жёсткие, резкие линии. Ничего лишнего.       За окном медленно светало. Сизый, бесцветный свет весеннего утра заливал комнату, делая её безжизненной, как акварель, смытая дождём. Завораживающее явление природы не заметили, как бы оно не проникало в кабинет своими бледными лучами. Он не заметил, как дежурный офицер, заходя, на цыпочках поставил на край стола кружку с чаем. Чай остыл, так и оставшись нетронутым, покрываясь маслянистой плёнкой.       Работа продолжается.       Советы поднял голову лишь тогда, когда потребовалось отдать устный приказ. Его голос прозвучал хрипло от усталости и долгого молчания, но был абсолютно чёток и лишён каких-либо интонаций. Эмоции вон.       - Сорок восьмой армии передать: к шестнадцати ноль-ноль занять рубеж здесь, — палец с набрякшей от напряжения костяшкой ткнул в карту. — Ошибка неприемлема.       Офицер, принимавший приказ, кивнул и, щёлкнув каблуками, удалился. В воздухе повисло эхо от этого щелчка, быстро поглощённое гулом работающей рации в соседней комнате.       Союз откинулся на спинку стула, на секунду прикрыл золотистый глаз. Но это не был отдых. Это была проверка системы. За веками не стояли образы, не всплывали воспоминания. Была лишь тёмная, густая пустота, в которой медленно всплывали и тут же складывались в чёткий план цифры потерь, километры дорог, тонны горючего. Он снова открыл глаз. Взгляд упал на ту самую кружку с остывшим чаем, рука потянулась за железным цилиндром и взяв за ручку, не думая сделал один глоток, разом проглатывая весь чай. Холодная, безвкусная жидкость ополоснувшая горло. Кружка была возвращена обратно на край стола, и мужчина снова потянулся к папке.       Работа продолжается.       Она не прекращалась ни на секунду. Она и была им самим. Всё остальное — сон, еда, воспоминания, сама возможность чувствовать — было отложено до Победы. Как запечатанный конверт с надписью «Вскрыть после войны».       Было ли в том конверте ещё что-то живое, он не знал. И проверять не собирался.

***

      Весна сорок четвёртого года не принесла в кабинет Рейха ничего, кроме запаха влажной земли, забивавшегося через щели в рамах, и тяжёлого предчувствия неминуемой грозы. Он стоял, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрел на отражённую карту, что висела на стене. Она была испещрена тревожными, рваными отметинами — линия фронта, которая уже не была линией, а клочьями германской доблести, безнадёжно увязающей в восточных просторах.       - Они... они не следуют логике, — прошипел парень, обращаясь к своему отражению в стекле окна. В нём уже не было величия — только лихорадочный блеск в глазах и нервный тик у губы. — Они просто... прут. Как стадо. Топчут всё на своём пути. Где тактика? Где искусство войны?!       Отражение молчало. Но сегодня его молчание было издевательским. Рейху почудилось, что уголки губ в стекле дрогнули в насмешке. Он не дёрнулся в сторону, не крикнул на смеющееся отражение, ничего, кроме сжатых до судороги пальцев.       В этот момент дверь открылась без стука.       На пороге стояла Японская Империя. Бесшумная, как тень, закутанная в цвет хаки военную форму, подчёркивая её сильное женское тело, лицо было невозмутимой маской вежливой отстранённости. В её появлении не было ни спешки, ни беспокойства — лишь холодная, выверенная до миллиметра целесообразность.       - Твои люди теряют хватку, — сказала она без предисловий, женский голос был ровным, как отполированная сталь. — Дисциплина падает. Сообщают о случаях неповиновения. Это проигрышная позиция.       Рейх обернулся к ней. Его взгляд был диким, не осознающим.       - Неповиновение? — он хрипло рассмеялся. — Я покажу им неповиновение! Я прикажу расстрелять каждого десятого в отступающих частях! Это вернёт им дисциплину!       Япония медленно покачала головой, словно учёный, наблюдающий за ошибкой в изящном, но провалившемся эксперименте.       - Это вернёт им страх. Страх — ненадёжный мотиватор. Он ломает хребет, а не закаляет сталь. Ты ломаешь свой же инструмент.       - Что ты предлагаешь?! – голос немца зазвенел с явным отчаянием, детской обидой. — Сидеть сложа руки? Ждать, пока эти варвары...       - Я предлагаю видеть реальность, — парень был нагло перебит жёстким тоном. — Реальность такова, что твой «новый порядок» даёт трещины. И не только на фронте. — её взгляд скользнул по зеркалу опаясывая каждый скол на гладкой поверхности, она всё видела и знала, и это пугало больше всего. — Ты проигрываешь.       Весь мир замер. Слова, произнесённое вслух, ударили его с нечеловеческой силой. Проигрываешь. Оно висело в воздухе, ядовитое и неоспоримое. Жестокая правда заставляющая задыхаться от одной только мысли о ней.       Япония наблюдала за ним, и в чёрных, бездонных глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на разочарование. Великий замысел — столкнуть двух титанов, чтобы они взаимно уничтожили друг друга и расчистили путь для её владычества на обезлюдевших землях — давал сбой. Один титан оказался сильнее. Другой — слабее, чем она рассчитывала. Её идеальная стратегия рушилась.       - Мои ресурсы исчерпаны, — в голосе не было ни капли сочувствия, лишь констатация факта. — Переброска подкреплений невозможна. Мне приходится... пересматривать приоритеты. — Империя сделала едва заметную паузу, давая ему понять весь смысл этих слов. Она отступала. Бросала его.       Предводительница Восточного Солнца не видела смысла больше здесь оставаться, ставка не оказалась выйграшной, ничто её теперь сюда не затянет.       - Подожди! — его голос сорвался на крик, в нём была паника, которую он уже не мог скрыть. — Мы же... союзники! Мы должны...       Япония не остановилась, не обернулась, продолжила идти к двери и только встав подле неё соизволила подать голос.       - Союзники до тех пор, пока это взаимовыгодно, — произнесла она с ледяной, нечеловеческой чёткостью. — Сейчас это не так. Твоя война проиграна. Моя — продолжается. Но уже на других фронтах.       Дверь закрылась за ней с оглушающей тишиной, но окончательным щелчком.       Рейх остался один. Слово «проиграна» звенело у него в ушах, сливаясь с насмешливым молчанием зеркала и своим быстрым свистящим дыханием. Он метнулся к столу, схватил первый попавшийся лист бумаги и перо. Ярость, обида, животный страх — всё искало выхода. Третий должен был написать ему. Тому, кто во всём этом виноват. Тому, кто своим варварским напором рушил все его планы, всё его величие!       «Остановись...»       Жалкое и отчаянное слово эхом отразилось в пустой черепной коробке.       Перо замерло, как и сердце мерно обливающееся кровью. Так не должно быть. Этого не может быть… Пожалуйста, остановись.       С рычанием, похожим на звериный, он скомкал листок и швырнул его в камин. Бумага вспыхнула ярким, коротким огнём и обратилась в пепел.       Дыхание было таким же тяжёлым, будто пробежал пять километров в быстром темпе, руки дрожали на столе, они вот-вот согнутся пополам и их уже будет не починить. Зеркало молчало. Теперь в отражении он видел не монстра и не спасителя. Рейх видел одинокого, затравленного зверя, загнанного в угол собственным провалом и преданного теми, кого считал соратниками.       Трещины на стекле, идущие от сердца, казались теперь дорогой, по которой от него уходило всё: победы, союзники, рассудок. Оставалась только тишина, давившая на виски тяжелее любого снаряда. И понимание, что единственный, кто теперь его «ждёт» — это тот, кто идёт с востока. Не для переговоров. Для возмездия.       Безумный смех прокатился по кабинету, слёзы текли набатом, а улыбка становилось шире. Всё кончено.       Он один. И всегда был одиноким, потому что сам этому поспособствовал. Сам уничтожил своё светлое и счастливое будущее. Как жаль, что ему это только предстояло понять.       

***

      Запах гари, разложения и ярости летали в воздухе осязаемым давлением. Огонь во всю пожирал улицы Берлина, заставляя падать дома к ногам людей, что в панике бегали от столба к столбу, пытаясь найти спасение. Солдаты же пытались хоть как-то отбиться от русских паразитов, что добрались до самого сердца Германии.       Рейх смотрел на это с какой-то отрешённостью. Окно давно было разбито от взорвавшегося снаряда, поэтому грязные осколки нагло хрустели под ногами, шторы обгорели, а бумаги уже с никому не нужными отчётами хаотично разбросаны ветром по всему пыльному полу. Его руки мерно и методично протирали дуло любимого Вальтера, неосознанно металл до тошнотворного блеска. Немец не видел смысла впадать в панику, истерику или безумие от проигрыша, нет, он давно купается в этих эмоциях, с самого начала правления.       Дверь с хлопком слетела с петель. Нацист не дёрнулся, он ждал его, ведь по-другому и быть не могло. В проёме, затянутом дымом и красным отсветом пожарищ, стоял он. Союз Советских Социалистических Республик. Его шинель была в пыли, в единственном глазу не осталось ничего, кроме ледяной, безжалостной ясности. Сзади парня стоял не человек, а воплощение суда.       - Пришёл вынести приговор? — Рейх был тих, слова хрипели, но в них не было страха. Была лишь оглушающая пустота. — Или получить объяснения? Их не будет. Ни для истории. Ни для твоего трибунала.       Союз медленно вошёл, пристально смотря на прямую спину, укутанную чёрным – идеальным – кителем. Его шаги отдавались гулко в бетонной гробнице. В стальных руках, перевязанных бинтами, теперь уже коричневыми от всепоглощающей пыли, лежал обычный пистолет Макарова, если бы Третий посмотрел на это, то отметил, как русскому идёт этот образ.       - Объяснения мне не нужны, — его голос был низким и ровным, как гул далёкого взрыва. — Мне нужен был Берлин. Я его получил.       Рейх медленно повернулся всем корпусом к нему. Его форма была безупречна. Его лицо — нет. Оно было маской безумия и усталости, под которой проглядывали черты того самого мальчишки с глазами цвета грозового неба.       - Нет, — Вальтер мягко опустился на край стола, за ним и тряпка с пятнами. — Ты пришёл за мной. Ты всегда шёл за мной. С самого начала.       Движения были резкими, неестественными, будто суставы заклинило или страдал лихорадкой, но это было обычное поведение тела на удушающую усталость и правду.       - Ты хочешь знать «зачем»? — он зашёлся коротким, истерическим смешком. — Все хотят знать «зачем»! Потому что мир был гнилым! Потому что его нужно было очистить! Потому что...       - Враньё. – произнесённая вслух правда горька на вкус, она же вывернет наизнанку человека, заставляя насильно исповедаться.       Советы всё знал.       Немец замолк, его грудь тяжело вздымалась от наплыва истинных слов. Он смотрел на Союза, и вдруг все маски — тирана, пророка, спасителя — разом слетели с него. Остался лишь испуганный, загнанный в угол человек.       - Я ненавидел тебя. – слова довались сложно, их приходилось клещами из себя вырывать, но так будет правильно, хоть что-то. – За то, что ты посмотрел на меня и увидел... человека. Того мальчишку у дуба. И разбудил его. Ты показал мне, что во мне есть что-то... мягкое. Тёплое. Слабое.       Его взгляд пылал отчаянием, испепеляющей искренностью последней исповеди.       - Я испугался. Испугался этой слабости в себе больше, чем всех твоих армий! И я решил её уничтожить. Уничтожить источник. Уничтожить тебя. А если не смогу... то уничтожить всё, что ты любишь. Чтобы доказать... себе... что её нет. Что я — сталь. Что я — чистый, холодный огонь, не отягощённый ничем человеческим!       Он говорил, и с каждым словом его безумие обнажалось, сбрасывая последние покровы идеологии, представая в своём истинном, жалком виде — паническим страхом ребёнка перед собственной уязвимостью.       - И знаешь, что самое смешное? — Рейх снова засмеялся, и этот звук был похож на ломку Тигров под гусеницами Катюш. — Я проиграл. Я проиграл всё. Но я добился своего. Я уничтожил в себе того мальчика. Окончательно. Я стал монстром. Тем, кого ты видишь перед собой.       Союз слушал. И сквозь ледяную броню его безжалостности пробилась не жалость. Нет. Нечто иное — окончательное, бесповоротное понимание. Он смотрел не на поверженного врага. Он смотрел на живой труп. На человека, который сам совершил над собой самое страшное насилие.       - Ты не монстр, — тихо, но чётко сказал СССР. Его голос был ровным, как поверхность гроба. — Монстры не знают, что они таковы. Ты... ты просто слабак. Который так боялся собственной тени, что сжёг весь мир, чтобы её не видеть.       Слова прозвучали как приговор, более страшный, чем любой расстрел и Третий не нашёлся что сказать, ведь всё это правда и спорить с ней смысла не было, да и желания уже тоже. Разом накатила вселенская усталость и сил хватило лишь на поворот головы в сторону некогда целого зеркала. Оттуда на него смотрело теперь уже его отражение – тень побитой собаки, которая загрызла руку кормильца.       Треск.       Зеркало рассыпалось.       Не с грохотом, а с лёгким, хрустальным шёпотом. Тысячи осколков, каждый из которых отражал теперь лишь клочок горящего зарева, осыпались на пол, как слёзы, которые он так и не смог пролить.       Рейх стоял, глядя на пустую, тёмную раму. Отражения не было. Теперь его единственным зеркалом стал взгляд человека впереди — холодный, пустой и безжалостно-правдивый.       По щеке потекла одна единственная слеза – слеза минувших дней и потерянных счастливых моментов. В его глазах не осталось ни ярости, ни страха, лишь бездонная, горестная пустота, в которой угасли последние отсветы безумия. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один — не в попытке бегства, а в странном, почти ритуальном движении, будто подчиняясь незримой воле. Смысла нет. Всё разрушено его руками и построить это обратно невозможно.       - Я готов. — прошептал немец, и в этих словах не было ни вызова, ни покорности. Было лишь окончательное признание. Признание поражения. Признание правды. Признание того, что битва окончена, и единственное, что ему осталось — это следовать за тем, в ком он когда-то увидел родственную душу, а теперь видел лишь своего палача и единственного судью.       Союз не сказал ни слова. Кивок — короткий, почти незаметный. Его рука с Макаровым опустилась. Не стрелял. Вместо этого мужчина сделал шаг в сторону, открывая путь к разрушенному выходу, и жестом, не терпящим возражений, указал на дверь. Это был не жест победителя, ведущего пленного. Это был жест человека, забирающего с собой то, что когда-то было частью его самого, чтобы запереть навеки в темнице истории и собственной памяти.       И они ушли под радостные крики победы и окончания войны, а также крики собственных сердец, что убивали сами себя. Два силуэта, растворяющиеся в багровом зареве горящего Берлина — один непреклонный и прямой, как клинок насильно заточенный чужой тиранией, другой — сломленный и пустой, как разбитое зеркало, в котором больше нечему отражаться. Война для них кончилась. Но тишина, что воцарилась в опустевшем кабинете, была громче любого взрыва. Она была полна отголосками невысказанных слов, несбывшихся надежд и памяти о двух мальчишках, когда-то сидевших под сенью старого дуба и веривших, что дружба сильнее любой идеологии. Теперь от дуба остался лишь пепел, а их пути сошлись вновь — чтобы разойтись навсегда в бесконечном мраке возмездия и вечного молчания.