О дивный новый мир

Приглушенный свет мягко опускался на палату, расползаясь по белоснежным стенам и металлическим поручням кровати. Ки Хун несколько раз моргнул, уставившись в потолок. Он лежал на узкой кушетке, укрытый тонким хлопковым одеялом. Из руки тянулся катетер — прозрачная трубка терялась в пакете с жидкостью, откуда медленно и размеренно капало лекарство. Где-то рядом раздавалось тихое попискивание, а в воздухе стоял запах хлорки и чего-то мятного. Ки Хун повернул голову. Комната была небольшой: белые стены и дверь, стакан воды на прикроватной тумбочке, несколько медицинских приборов и маленькое зарешеченное окно почти под потолком. В углу, рядом с вентиляцией, мерцал крошечный красный огонек камеры. Он медленно приподнялся, ощущая, как легкое головокружение тут же отозвалось звоном в ушах. Откинув одеяло, Ки Хун увидел, что был одет в длинную белоснежную больничную робу. Поврежденная нога была туго обмотана чистым бинтом. Он попробовал пошевелить ею, но тело будто было ватным и совсем не слушалось его. На правом запястье туго сидел пластиковый электронный браслет с черным штрих-кодом. Ки Хун провел по нему пальцем: гладкая поверхность, без застежки или имени. Не зная, что делать, он прислушался в надежде уловить хоть какой-нибудь звук за пределами палаты. Но за стеной не раздавалось ни единого шороха, только тихое и ровное гудение вентиляции. Ки Хун напрягся, пытаясь вспомнить, как здесь оказался. Последнее, что всплыло в памяти, — собственные крики, попытка достучаться до охраны и гул голосов за дверью. А потом — провал. Видимо, в какой-то момент он просто отключился под лавиной собственного отчаяния и усталости. Сознание постепенно прояснялось, а спутанные мысли выстраивались в связанную цепочку. Он был в подвале, оплакивал Ин Хо, а теперь тут, в этой палате. Кто-то вытащил его, перевязал, обмыл, уложил в чистую постель и оказал помощь. Ки Хун нахмурился. В голове мелькнуло лицо Ин Хо и их последние минуты вместе. Он попытался зацепиться за это воспоминание, за мысль о том, что не знает, где тот, но внутри было пусто: все его эмоции были словно заторможены и сглажены. Ки Хун перевел взгляд обратно на катетер и вдруг понял, что его, скорее всего, чем-то накачали. Но и это осознание не вызвало ни малейшего отклика. Дверь в палату открылась почти беззвучно, и в проеме появилась фигура в белом халате, медицинской маске и с подносом в руках. Приглядевшись, Ки Хун понял, что это женщина: когда она сделала шаг вперед, за спиной мягко качнулся длинный хвост собранных волос. Он молча наблюдал за ней. Незнакомка вошла, ногой прикрыв дверь, и поставила поднос на тумбочку. На нем была тарелка каши, ломоть свежего хлеба и стакан воды. От миски поднимался легкий пар, и палату тут же наполнил запах теплой еды, что заставило Ки Хуна невольно сглотнуть. Женщина, между тем, отошла на шаг и замерла, рассматривая его. Ки Хун недоуменно уставился на нее в ответ, не зная, чего она от него ожидает. Спустя несколько долгих секунд, она произнесла: — Эта еда для вас. Фраза прозвучала почти комично. Конечно, для него — в палате кроме нее и его больше никого не было. Желудок тут же свело от голода, и по комнате прокатилось громкое урчание. Ки Хун покраснел от неловкости, но ложку в руки брать не спешил: возвращающееся сознание напомнило, где он, и что может быть в этой каше. — Спасибо, но я не голоден, — тихо сказал он, качнув головой. Женщина выдохнула, и в голосе её послышалась тень усталости: — Давайте не будем усложнять друг другу жизнь. Я не хочу звать охрану и кормить вас силой. А вы, полагаю, не горите желанием снова с ними встречаться. Ки Хун молчал, не отводя взгляда. Женщина не двигалась и стояла спокойно, будто уже знала, чем все закончится. Он опустил взгляд на поднос. Сопротивление вспыхнуло внутри, но почти сразу погасло, будто заглушенное чем-то, что продолжало течь по его венам. Медленно, с видом обреченности, Ки Хун протянул руку и взял ложку. Он зачерпнул немного, не торопясь, поднес ко рту и спустя мгновение ощутил вкус мягкой, чуть сладковатой массы. Ничего необычного — просто теплая каша. Женщина наблюдала за ним внимательно, но без враждебности. Когда он сделал второй глоток, она едва заметно кивнула, будто отметила про себя что-то важное. — Вот и хорошо, — тихо сказала она. — Ешьте. Вам нужно восстанавливаться. Ки Хун не ответил. Он ел осторожно, чувствуя, как с каждой ложкой возвращаются силы, а вместе с ними просыпаются и первые вопросы. Внутри росла настороженность: слишком уж в этом жесте чувствовалась показная забота, словно его заманивали в ловушку. Справившись с едой, Ки Хун отставил посуду в сторону и вновь взглянул на женщину. Та подошла, молча взяла поднос, но перед тем как выйти, задержала на нем взгляд. Ему показалось, что она улыбнулась: глаза чуть прищурились, и в этом движении промелькнула едва уловимая теплота. Затем она вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Первые дни потекли медленно, почти незаметно. Ки Хун считал их по подносам: три приема пищи — один день. Окно под потолком оказалось мутным и плотным, и через него можно было различить лишь оттенки света: теплые утром, резкие днем и густо-синие к вечеру. Часов в палате не было, и вскоре он смирился с тем, что не знает, который сейчас час и сколько времени прошло с момента пробуждения. Ки Хун пытался двигаться, но измученное тело по-прежнему слушалось с трудом. На второй день, когда сознание прояснилось окончательно, та же женщина, что приносила еду, помогла ему добраться до уборной — небольшого помещения за дверью напротив кровати. Когда дверь открылась, он попытался рассмотреть коридор, но женщина мягко подтолкнула его в спину, ясно дав понять, что любое лишнее движение может повлечь за собой последствия. Сопротивляться он не стал, по крайней мере пока. Первое вставание с постели и несколько неловких шагов показали, насколько он слаб. Чтобы хоть как-то скоротать бессмысленно тянущиеся дни, Ки Хун много думал. Он пытался понять, где находится, по-прежнему ли он в руках "Волт-Тека", и что с ним собираются делать дальше. Его отпустят? Оставят в живых? Используют для экспериментов? Есть ли шанс узнать наконец, что случилось с его семьей? Но как бы он ни старался, все снова и снова сводилось к одному — к Ин Хо. Ки Хун представлял, что где-то, в такой же палате, может лежать и он — подключенный к тем же приборам, с таким же пластиковым браслетом на руке. Конечно, если он еще жив. Ки Хун вспоминал, как держал его — едва дышащего, обмякшего — как пытался вернуть его к жизни, как того вероломно вырвали у него из рук. Он помнил собственные крики, беспомощную ярость, которая не находила выхода и разрывала изнутри. Все чаще на него накатывало отчаяние и вина. Он не должен был вести их сюда. Не должен был поддаваться эмоциям и своему упрямству. Ин Хо был прав: сначала нужно было все выяснить, а уже потом соваться в пасть к чудовищу. Сколько всего он хотел бы сейчас сказать ему: как ошибался, как ему жаль, что все обернулось именно так. Как мало у них было времени — и как сильно он этого не ценил. Предательство Ин Хо, его поступки, их ссоры — все это теперь не имело значения. Какая, к черту, разница, что было между ними, если сейчас оба — пленники: один прикован к постели, а второй, возможно, уже закопан где-то в лесу. Все эти мысли поднимали в нем глухую тревогу, и приборы рядом отзывались на это пронзительным писком. Каждый раз после такого всплеска в палате появлялась та же самая женщина. Она молча проверяла показатели, что-то отмечала в планшете, а в следующий раз приносила чуть больше еды. Сначала Ки Хун не придавал этому значения, но со временем уловил закономерность: чем сильнее он волновался, тем спокойнее становился после ужина. Постепенно он перестал видеть лицо Ин Хо ясно — остался только силуэт, размытый, будто снятый через стекло, запотевшее от дыхания. Он старался не думать об этом, пытаясь сохранить остатки ясности. Вместо этого Ки Хун вспоминал дочь, их старый дом, довоенные вечера, друзей — мелочи, которые раньше согревали. Но даже эти образы больше не приносили утешения. Все внутри стало глухим, отупевшим и ровным, как пульс под действием лекарств. Иногда он ловил себя на том, что почти рад этой пустоте, потому что в ней не было боли и горечи. На девятый или десятый день — Ки Хун уже сбился со счета — что-то изменилось. Режим, казавшийся выверенным до секунды, вдруг дал сбой: дверь открылась в непривычное время. В палату вошла его старая знакомая теперь в сопровождении вооруженного мужчины в маске. Ки Хун прищурился: фигура показалась знакомой. Кажется, он был среди тех, кто сопровождал их, когда их только притащили сюда. — Пойдемте. Вас ждут, — сказала женщина и сделала приглашающий жест. Ки Хун перевел взгляд на охранника. Тот заметил это и, не торопясь, перехватил оружие, вскинув его: — Двигайся. Ки Хун откинул одеяло и сел. Голова слегка закружилась, а перед глазами поплыли тени. Он поднялся, сделал шаг и споткнулся. Доктор тут же оказалась рядом, подставив руку, и Ки Хун схватился за нее, как за спасательный круг, благодарно кивнув. Коридор за дверью ослепил холодным светом. Здесь гул вентиляции звучал громче, а воздух был суше. Его палата находилась почти в самом конце — рядом виднелась еще одна дверь, напротив — уборная, куда его водили раньше. Справа тянулся короткий коридор, упиравшийся в лестничную площадку. Никакой охраны — только тот самый вооруженный головорез, шагающий так близко, что Ки Хун чувствовал его дыхание у себя на затылке. Ему снова пришла мысль, что у "Волт-Тека" явно проблемы с персоналом. Они не пошли по лестнице. Вместо этого женщина остановилась у стены, нажала на кнопку, и рядом с ними мягко открылись двери лифта. — Куда вы меня ведете? — спросил Ки Хун, когда кабина закрылась. Женщина посмотрела на него поверх маски, и в её глазах мелькнуло колебание. Она бросила короткий взгляд на охранника, потом, чуть помедлив, произнесла: — На обследование. — Я все еще в лаборатории "Волт-Тека"? Она не ответила. Только нажала на панель, и лифт плавно пошел вверх. Они ехали молча. Ки Хун чувствовал, как сердце снова ускоряет ритм. Доктор стояла рядом, спрятав руки за спиной, но он заметил, как она вжала голову в плечи, будто нервничала не меньше него. Когда лифт остановился и двери расползлись в стороны, он оказался в коротком коридоре — почти таком же, как возле его палаты. Ки Хун настороженно огляделся: несколько одинаковых дверей по обе стороны, одна из которых была приоткрыта. Он повернул голову, но не успел сделать и шага, как в спину мягко, но ощутимо уперлось дуло. — Хватит глазеть, — рявкнул охранник за его спиной. Холодный металл уткнулся в спину через тонкую ткань больничной робы, и Ки Хун молча двинулся вперед. Женщина шла чуть впереди, не оборачиваясь, но он заметил, как она едва заметно напряглась при грубом тоне охранника: короткий взгляд в сторону и легкое движение плеч, будто от раздражения. Они остановились у прозрачной двери. Доктор приложила карту к панели — короткий писк, и створки мягко разошлись. Помещение оказалось просторнее, чем ожидал Ки Хун. В центре стояла высокая кушетка с закрепленными ремнями, рядом — металлический стол, заставленный лотками и инструментами, разложенными с почти болезненной аккуратностью. По стенам тянулись экраны и датчики, на которых бежали бесконечные линии графиков, плавно подрагивающих в такт ровному гулу приборов. В воздухе висел резкий химический запах, смесь спирта и лекарств, от чего у Ки Хуна заслезились глаза. Свет здесь был холоднее, чем в палате, и практически резал глаза. Возле стола стоял мужчина в белом халате. Он не обернулся, когда они вошли, лишь мельком глянул через плечо, а затем продолжил перекладывать инструменты: шприцы, пробирки, зажимы и тонкие иглы в прозрачных упаковках. Его движения были размеренными, почти автоматическими, как у человека, выполняющего одно и то же действие десятки раз в день. Доктор подошла к кушетке и повернулась к Ки Хуну: — Присаживайтесь. Ки Хун, безразлично рассматривающий кабинет, не сразу понял, что она обращается к нему. Слова долетали до сознания, словно сквозь толщу воды. Он машинально сделал шаг вперед, но уже через секунду его будто пронзило осознание происходящего: все вокруг внезапно стало предельно явственным и навалилось разом. Паника вспыхнула мгновенно, будто внутри кто-то дернул за скрытый рычаг. В висках застучала кровь, а пальцы задрожали. Ки Хун не мог понять, откуда взялось это состояние: то ли действие успокоительных начинало ослабевать, то ли он наконец осознал, где находится и что его может ожидать. Он отступил на шаг, затем еще один, пока не натолкнулся спиной на холодное дуло. Охранник немедленно отреагировал, грубо ударив его прикладом в плечо. Ки Хун качнулся, но не двинулся с места. Страх не парализовал его — напротив, тело, словно вспомнив что-то забытое, отозвалось внутренним импульсом сопротивления, и на мгновение Ки Хун снова стал самим собой. Не раздумывая, он резко обернулся, намереваясь ударить. Но не успел. Охранник с силой врезал ему кулаком по лицу, и Ки Хун рухнул на пол, сдавленно застонав, ошеломленный и оглушенный. — Не бейте его! Женский крик раздался сбоку, и Ки Хун сразу узнал этот голос — кричала доктор. Он попытался подняться, но усилия были тщетны: тело отказывалось повиноваться, и он снова осел на пол. Между тем женщина уже оказалась рядом, и Ки Хун почувствовал, как её руки мягко, но твердо опустились ему на плечи. — Вы не имеете права поднимать руку на моих подопечных! — воскликнула она, и в её голосе прозвучала искренняя ярость. — Если ты сейчас же не заткнешься, получишь и ты, — процедил охранник. Доктор ничего не ответила: вместо этого она наклонилась к Ки Хуну и помогла ему подняться. Голос, прозвучавший следом, был неожиданно ласковым: — Все в порядке. Вас просто хотят обследовать. Он всмотрелся в её глаза — единственное, что не скрывала маска, — и увидел, как в уголках снова появились морщинки, словно от улыбки. В ту же секунду он ощутил, как её ладонь мягко и ободряюще сжала его руку. Охранник хмыкнул, но ничего не сказал: просто отошел в сторону и замер, как живое изваяние. Паника и страх по-прежнему сжимали грудь Ки Хуна, не давая дышать. Он все еще дрожал, то ли от напряжения, то ли от едва сдерживаемого гнева. Однако, столкнувшись с очередным проявлением насилия, он почувствовал, как вспыхнувшее желание бороться постепенно угасает. Оно не исчезло, оно словно ушло вглубь, притихло, уступая место тяжелому осознанию собственной беспомощности. Инстинкт подсказывал: здесь, в этих стерильных стенах, прямое сопротивление обернется лишь новой болью. Ки Хун медленно опустился на кушетку, чувствуя, как холод сквозит через тонкий материал больничной пижамы. С опаской он перевел взгляд на второго врача, все это время стоявшего у стола. Тот по-прежнему молчал, ни разу не вмешавшись в происходящее. Лицо было скрыто маской, такой же, как у женщины, и разглядеть его выражение было невозможно. Он казался безликим и безмолвным призраком, давно привыкшим к подобной обстановке. Мужчина подошел ближе, в руках у него оказался тонкий сканер. Он бесшумно провел им вдоль шеи Ки Хуна, а затем приложил ко лбу. Прибор негромко пискнул. Женщина, между тем, включила планшет, стоявший на передвижной стойке, и, не сводя глаз с экрана, начала что-то отмечать, время от времени удовлетворенно кивая. Затем она склонилась к запястью Ки Хуна, просканировала штрих-код и, взглянув на экран, сказала: — Пульс в пределах нормы. Давление тоже, — бросила она коллеге. Мужчина коротко хмыкнул, обошел кушетку и опустился возле поврежденной ноги. Он коснулся бинта и медленно начал разматывать его, виток за витком. Ки Хун зажмурился, приготовившись к худшему: в памяти всплыла резкая боль, которая сопровождала его остаток пути, обожженный и почерневший участок кожи, постоянно кровоточивший и гноившийся. Он ожидал неприятного запаха, может быть — крови. Но когда повязка была снята, и кожу обдало холодным лабораторным воздухом, ничего из этого не последовало. Осторожно приоткрыв один глаз, он взглянул вниз и замер. На месте раны теперь розовела новая кожа. Тонкая, еще уязвимая, местами пятнистая, но уже целая, а рубец казался почти зажившим. Ки Хун моргнул, пытаясь осознать, что это значит. Это не могло произойти за несколько дней. Даже с передовыми медикаментами, которые могли быть у Волт-Тека. Значит, он провел здесь гораздо больше времени, чем ему казалось. Эта мысль неприятно прокатилась по сознанию, заставив его снова подумать об Ин Хо: если прошло больше времени, чем он думает — что с ним сейчас? Он резко поднял глаза на врача, но тот, не обращая на него внимания, аккуратно наложил свежую повязку и снова закрепил её. Женщина продолжала вбивать данные в планшет, не комментируя происходящее. Наконец мужчина выпрямился, снял перчатки и негромко произнес: — Можем начать завтра. Эти слова прозвучали спокойно, почти буднично, но Ки Хун вздрогнул: он не понял, о чем идет речь, и это лишь усилило его тревогу. В поисках объяснения или хотя бы намека на него он растерянно посмотрел то на одного, то на другого. Но оба доктора, не говоря ни слова, отошли от него и, встав у противоположной стены, начали о чем-то тихо переговариваться, бросая в его сторону редкие взгляды. А на следующий день начались обследования. Ки Хуна водили из кабинета в кабинет, от одной палаты к другой, по бесконечным коридорам, все чаще напоминающим лабиринт. У него брали анализы, просвечивали легкие и череп, снимали показания с мозга и внутренних органов. Он больше не чувствовал себя человеком. Скорее — животным, загнанным в стойло, которого готовят к выставке. На него смотрели, трогали, щупали, поворачивали, укладывали, задавали одни и те же вопросы монотонным голосом. Несколько раз он пытался взбрыкнуть — вырваться, оттолкнуть руку — но достаточно было одного взгляда охранника, как любое сопротивление мгновенно затухало в нем. Иногда его оставляли в покое. Тогда Ки Хун лежал в одиночестве, уставившись в потолок, погружаясь в вязкое варево тревожных мыслей. Он пытался хоть чем-то занять разум — пересчитывал пятна на стенах, повторял в голове имена родных, перечислял числа. Но беспокойство точило его изнутри, как вода камень. Проходя по коридорам, Ки Хун ловил себя на том, что отчаянно ищет глазами хоть какой-нибудь след — приоткрытую дверь, силуэт за стеклом, любое напоминание о том, что кто-то из близких все еще может быть рядом. Он искал Ин Хо. Семью. Но двери мгновенно захлопывались перед его носом, стоило только бросить на них неосторожный взгляд, а его многочисленные вопросы — про других пациентов — оставались висеть в воздухе. Это сводило с ума. Успокоительные, которые ему продолжали подмешивать, уже не действовали как прежде. Они больше не приносили ни покоя, ни отрешенности, только тупую вату в голове. Но эмоции все равно вырывались наружу, срывались с цепи: злость, страх, отчаяние и бессилие. Он чувствовал, как они копятся и медленно заполняют его изнутри. Единственным светлым пятном в этих серых, однообразных днях стала его старая знакомая, имя которой он однажды услышал, когда один из докторов обратился к ней. Мелисса. Он по-прежнему не видел её лица — маска скрывала все, кроме глаз, — но между ними постепенно установилась странная, негласная связь. Она говорила мягче остальных, старалась объяснить, куда его ведут, иногда позволяла задержаться у окна, если поблизости не было охраны. В её действиях не ощущалось ни показной доброжелательности, ни фальшивой заботы — скорее усталая человечность, за которую Ки Хун начал невольно цепляться. Однажды, в один из дней, когда его никуда не забрали, он чувствовал, что скука начинает буквально выворачивать его изнутри. Лежать без дела, с головой, полной беспокойных мыслей, становилось невыносимо. Казалось, еще немного и Ки Хун просто полезет на стены. Когда дверь открылась, он почти бросился к ней, едва не падая к ногам вошедшей. Мелисса отшатнулась, поднос в её руках опасно накренился, и Ки Хун, с неожиданной ловкостью, подхватил его, удержав посуду от падения. — Принесите мне что-нибудь, пожалуйста, — выдохнул он, пока она расставляла тарелку и чашку на тумбочке. — Книгу, бумагу, что угодно. Я так больше не могу. Доктор остановилась. Несколько секунд она внимательно смотрела на него, а потом тихо сказала: — Мне нужно будет обсудить это с руководством. Через пару дней она действительно вернулась с книгой. Немного смущенно, будто извиняясь, она протянула её ему, сопровождая коротким пояснением: — Выбор был небольшой… так что — держите эту. Ки Хун взял книгу и повертел ее в руках. Граф Монте-Кристо. Он грустно хмыкнул: ирония была почти издевательской. Теперь и он — заключенный. Правда, вместо каменных стен замка Иф, стерильная палата, флуоресцентный свет и замазанное окно. И, в отличие от Дантеса, у него не было своего аббата Фариа. Никого, кто помог бы сохранить разум, дал бы смысл, подсказал, как выжить. Его Фариа остался по ту сторону этих дверей, где-то в бесконечных коридорах лабораторного чудовища. — Спасибо, — пробормотал он, не поднимая глаз. Мелисса не ответила. Лишь коротко кивнула и, развернувшись, направилась к двери. Ки Хун открыл книгу и перелистнул первую страницу. Бумага была шершавая, чуть потускневшая, буквы — немного стертые, будто её читали не один раз. Ощущение плотного переплета в руках вдруг напомнило ему, каково это — держать в пальцах нечто свое, принадлежащее только тебе. И этого оказалось достаточно. Эта крошечная деталь, этот забытый жест — перевернуть страницу — будто вдохнул в него жизнь. Он начал читать. Сначала медленно, рассеянно, отвлекаясь на посторонние звуки, но вскоре книга с головой захватила его. После бесконечных процедур, сканирований, анализов, вопросов и ожиданий, он возвращался в палату и открывал книгу. Мир страниц был влекущим и живым, и именно в нем Ки Хун находил покой. Чтение не только отвлекало — оно возвращало ощущение структуры, смысла и последовательности. В книге все еще было начало, середина и конец. И это спасало. Со временем Мелисса начала задавать вопросы. Сначала между делом: "Как идет книга?" — будто случайно, на ходу, пока она вела его в процедурную. Ки Хун не знал, был ли это приказ или личная инициатива, но хватался за возможность говорить о чем-то, не связанном с обследованиями. Он с охотой пересказывал ей прочитанное, делился впечатлениями, размышлял о героях. Иногда разговор затягивался, и Ки Хун, сам не замечая, рассказывал что-то про себя: обрывки прошлого, воспоминания, почти забытые довоенные привычки. Иногда, в ответ, она говорила чуть больше, чем должна была: могла обмолвиться, на каком они этаже, как устроен корпус или что будет на ужин. Эти мелочи были крохотными, почти жалкими, но Ки Хун держался за них, как за единственные нити, связывающие его с реальностью. И все же этого было мало. Несмотря на разговоры и редкие крупицы информации, Ки Хуна продолжало терзать глухое, навязчивое беспокойство. Оно не отпускало ни днем, ни ночью, мешало заснуть, заставляло сердце срываться в тревожный ритм. Он долго колебался, не зная, как доктор отреагирует на этот вопрос, и неуверенный, хочет ли сам услышать ответ. Но держать его в себе становилось все труднее. И в один из вечеров, когда Мелисса принесла ужин, он наконец осмелел. — Вы не знаете… — он замялся, — где мой друг? Нас привели сюда вместе. Доктор застыла. Рука с подносом повисла в воздухе, потом медленно опустилась, и женщина аккуратно поставила еду на тумбочку. Вместе с тем она бросила короткий опасливый взгляд на камеру в углу, и, не говоря ни слова, отступила на шаг. Ки Хун почувствовал, как в нем что-то рушится: это молчание было хуже любого ответа. — Пожалуйста, — выдохнул он, почти шепотом. — Скажите хоть что-то. Но Мелисса уже отвернулась, и просто молча вышла, не обронив ни слова. Дверь закрылась за ней так же тихо, как всегда, но для Ки Хуна этот звук был громче выстрела. Он сидел, сжав кулаки, не зная, что чувствовать — злость, обиду или отчаяние. Он думал, что нашел союзника, того, кто скажет правду и объяснит, что происходит. Кто подарит, если не свободу — то хотя бы надежду. Отказ Мелиссы ответить на вопрос об Ин Хо ударил по Ки Хуну сильнее, чем он мог предположить. Он не знал, чего именно ожидал: разум подсказывал, что, несмотря на всю её участливость, Мелисса — всего лишь винтик системы. Но, несмотря на это, он все же уповал: может быть, хоть кто-то здесь способен поставить сочувствие и человечность выше инструкции. Он понимал, что не в силах спасти Ин Хо. Не знал и того, что сделал бы с полученной информацией. Смог бы он смириться, если бы услышал самое худшее? Но, возможно, хоть на мгновение ему стало бы легче дышать. Однако, к его удивлению, на следующий день, когда Мелисса открывала дверь в уборную, Ки Хун почувствовал, как она задержалась рядом чуть дольше, чем обычно. И прежде чем он успел обернуться, услышал почти неразличимый шепот: — Он жив. На другом этаже. Ки Хун остолбенел. Слова ударили наотмашь, и он ощутил, как к горлу подступил ком. Ин Хо жив. Он находится где-то здесь, в этих же стенах, совсем рядом. Может быть, его водят по тем же коридорам, он спит в такой же палате, дышит тем же воздухом. Ки Хун открыл рот, чтобы спросить что-то еще, но дверь уже мягко закрылась за его спиной. Известие об Ин Хо взбудоражило его так сильно, что он не мог сидеть на месте: едва Ки Хун остался один в палате, как тут же вскочил на ноги и, словно подстегиваемый невидимой силой, начал шагать из угла в угол. Он ходил, не разбирая, куда ставит ноги, не замечая, как тяжело дышит. В голове билось лишь одно: Ин Хо жив. И если это так — у них по-прежнему есть шанс выкарабкаться из этой заварушки. Нужно только выяснить, где держат остальных, существуют ли они вообще, и есть ли среди них его семья. А затем дело за малым: останется только понять, как отсюда выбраться. Он, конечно, слабо представлял, с чего начать и как это вообще может выглядеть на деле. Сознание язвительно подсказывало: все это похоже на глупую, отчаянную фантазию. Этот план бессмысленен, никто не скажет ему, где держат Ин Хо или остальных пленников, и он навсегда останется здесь, в этой стерильной клетке, а потом умрет, став частью какого-нибудь особенно извращенного эксперимента. Но впервые за долгие дни Ки Хун хотел верить. Что-то изменилось в нем и воскресло, словно в душном помещении вдруг открыли окно, и туда ворвался поток свежего воздуха. Он почувствовал, как в нем вновь оживает забытое ощущение движения, внутренней цели и воли к действию. Это осознание придавало ему сил, и когда на следующее утро дверь мягко отъехала в сторону, Ки Хун почти с радостью подскочил с кровати, готовый идти туда, куда ему скажут. Каждый выход из палаты теперь казался возможностью: шансом увидеть больше, услышать хотя бы обрывок разговора, уловить направление коридоров, запомнить маршрут — любая деталь могла однажды оказаться решающей. Он чувствовал себя не узником, а наблюдателем, жадным до информации. Однако на этот раз в проеме показалась не Мелисса. В палату вошли двое охранников. Ки Хун от неожиданности отшатнулся, инстинктивно попятившись к стене, внутренне готовясь к неприятностям. — На выход, — коротко бросил один из них. Он замер, не сразу поняв, чего от него хотят, и, чувствуя, как вспотели ладони, хрипло спросил: — Куда? Ответа не последовало. Охранник, не утруждая себя объяснениями, шагнул вперед, резко схватил Ки Хуна за ворот больничной футболки и рывком подтолкнул к выходу. — Двигайся! Он подчинился, понимая, что возражать не имело смысла. Они вновь оказались в коридоре, а затем у знакомого лифта. Ки Хун уже было подумал, что его, как обычно, ведут на очередные обследования, но охранник, оказавшись в кабине, нажал не привычную кнопку четвертого этажа, а тускло светящуюся клавишу с надписью "-2". Ки Хун вздрогнул. В памяти сразу всплыла темная клетка подвала — то самое помещение, где они с Ин Хо провели свои первые, самые жуткие часы в этом месте. Интуиция тревожно взвыла где-то в глубине сознания, и он почувствовал, как сглотнул. Там, внизу, его точно не ждало ничего хорошего. Но когда двери плавно разошлись в стороны, впереди оказался вовсе не мрачный, влажный коридор, а огромное, залитое белым светом помещение. Ки Хун замер у порога, ослепленный чистотой и масштабом зала: перед ним простирался целый лабиринт из стекла и металла, разделенный перегородками, кабинами и мониторами с мигающими индикаторами. Вдоль стен выстроились ряды аппаратов — от привычных медицинских до тех, назначение которых он не мог даже предположить. Где-то сбоку виднелась массивная металлическая дверь с красным датчиком. Охранники за его спиной молча отошли и остановились у стены, не спуская с него глаз. Ки Хун медленно сделал несколько шагов вперед, стараясь понять, зачем его сюда привели. Пространство казалось бесконечным, звук шагов терялся в гулкой пустоте. Он оглядывался, вертя головой по сторонам, пытаясь разглядеть как можно больше. И вдруг краем глаза уловил движение справа. Повернувшись, он увидел вдоль стены ряд стеклянных отсеков — небольших, похожих на отдельные камеры-капсулы, встроенные в нее. Ки Хун прищурился, подошел ближе, не понимая, что видит, сделал еще шаг — и застыл, словно натолкнувшись на невидимую стену. Внутри были люди. Их было немного — не больше пятнадцати, по одному в каждой прозрачной камере. Кто-то лежал, кто-то сидел, безучастно уставившись в одну точку, кто-то тихо раскачивался, едва касаясь ладонями стекла. Ки Хун сделал еще шаг, вглядываясь. И внезапно с ужасом понял, что это не просто люди — или, по крайней мере, не совсем люди. У одного кожа будто отслаивалась пластами, у другого неестественно вздулись суставы, у третьего лицо искажали язвы и шрамы, похожие на следы ожогов. Некоторые напоминали гулей. Ки Хун не мог отвести взгляда. Один из заключенных, сидевший на полу с опущенной головой, вдруг поднял голову, и в его глазах мелькнул хищный, голодный блеск. Потрескавшиеся губы исказило что-то похожее на улыбку, и из приоткрытого рта потянулась тонкая нить слюны. Он медленно привстал, наклоняясь к стеклу, словно собираясь броситься вперед. Ки Хун в ужасе отшатнулся — этот человек еще сохранял тень сознания и понимания, но в его взгляде уже не осталось ничего человеческого. Паника подступила мгновенно. Ки Хун резко обернулся к охранникам, чувствуя, как дрожат губы. — Зачем вы… — голос сорвался, превратившись в сип. — Зачем вы меня сюда привели? Ответа не последовало. Охранники просто стояли у стены, неподвижные и молчаливые, наблюдая за ним. Ки Хун снова повернулся к камерам. Он не мог отвести взгляд — не только от ужаса, но и от странного, липкого любопытства. Это было то самое чувство, когда смотришь на что-то отвратительное, но не в силах отвернуться. Мысль вспыхнула в голове внезапно, как разряд тока: его тоже превратят в одно из этих существ. Она была настолько отчетливой, что Ки Хун невольно сделал шаг назад, прижимая руки к груди, будто пытаясь защититься от невидимого врага. Он не услышал, как сбоку открылась металлическая дверь — та самая с красным датчиком. За спиной вдруг раздались уверенные и неторопливые шаги. Ки Хун не в силах пошевелиться, застыл, чувствуя, как страх холодной волной поднимается от груди к горлу. И тогда за его спиной прозвучал спокойный, почти приветливый голос: — Ну здравствуй, Ки Хун.