Чёртова аристократка

Комната Драко Малфоя тонула в предрассветной сизой мути. Тяжелые, темно-зеленые шторы, расшитые серебряными узорами, поглощали любой намек на утренний свет, превращая пространство в подводный грот, пропитанный испарениями ночи – тяжелым ароматом дорогих духов, кисловатым отголоском огненного виски, пряной сладостью пота и чем-то глубинным, грязным – запахом секса, еще не рассеявшимся. Воздух был спертым, влажным, давящим. Астория лежала на боку, прижавшись всем хрупким телом к спящему Драко. Ее рука, тонкая и бледная, была заброшена поверх его груди в жесте инстинктивного обладания, пальцы чуть сжимали складку его дорогой шелковой пижамы. Голова гудела, пульсируя в висках тупой, навязчивой болью – отзвук вчерашних напитков и эмоциональной бури. Она не спала. Глаза ее, широко открытые в полумраке, были прикованы к его лицу. Драко спал. Неспокойно. Его обычно безупречные черты были смягчены, расслаблены. Брови чуть сдвинуты, губы слегка приоткрыты. И вот – на лоб упала непослушная пепельно-белокурая прядь. Он поморщился во сне, легкая складка легла между бровей. Этот жест, этот мимолетный проблеск чего-то незащищенного, вызвал в Астории волну умиления, острой и щемящей. – Как мило, – пронеслось в ее воспаленном сознании. – Он и во сне такой... настоящий. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую иллюзию близости. Но иллюзия была односторонней. Его тело под ее прикосновением оставалось неподвижным, инертным. Его руки, не искали ее, не обвивали. Он не обнимал ее. Даже во сне не смог, не захотел воспроизвести этот жест взаимности. Пропасть ощущалась физически – тепло ее тела натыкалось на прохладную отстраненность. С осторожностью, Астория приподнялась. Простыни, прохладные и мятые, соскользнули с ее кожи. Она огляделась. Комната Малфоя. В полумраке угадывались очертания роскошной мебели, грозные силуэты гобеленов со змеями, хаотичный след их ночи – брошенное на пол ее винное платье, его рубашка. Чувство непринадлежности охватило ее. Она была здесь гостьей. Временной. Она нашла на полу свое белье – тонкое кружево, уже не казавшееся таким соблазнительным. Надела его с девичьей стыдливостью, будто впервые. Потом так же осторожно вернулась в постель, улеглась рядом, не смея прикоснуться. Сердце ее колотилось – бешено, гулко, как барабан в тишине склепа. Не от похмелья. От напряжения, от вихря мыслей. – У меня все получилось, – ликовал один голосок, наивный и восторженный. – Он мой. Теперь он увидит. Теперь все будет иначе.– Она верила, искренне, слепо верила, что стала исключением. Той самой, единственной, для которой холодный принц Слизерина растопит лед. Для которой ночь страсти станет началом сказки, а не ее концом. Она видела себя рядом с ним – не тайной любовницей, а равной, желанной, способной изменить его путь, отвести от Дафны. Эта надежда согревала сильнее любого одеяла. Драко пошевелился. Потом медленно, тяжело открыл глаза. Сначала взгляд был мутным, неосознанным, устремленным в потолок. Потом фокус нашел ее. Астория замерла, затая дыхание, готовая к улыбке, к нежному слову, к утреннему поцелую. Но то, что она увидела в его бледно-серых глазах, выморозило ее душу. Нежность? Радость? Нет. Пустота. Холодная, бездонная, как воды Черного Озера в полночь. И разочарование. Легкое, едва уловимое, но тем более страшное. Он смотрел на нее бездушно, как на случайно залетевшую в комнату моль, как на предмет, утративший новизну. Ни тени вчерашней страсти, ни намека на улыбку. Только ледяная констатация факта ее присутствия. – Что-то не так? – выдохнула Астория, ее голос прозвучал хрипло, мелко, как у испуганного ребенка. Она сжалась под этим взглядом, чувствуя, как рушится хрупкий карточный домик ее надежд. – Все так. – Его ответ был коротким, плоским. Ни интонации, ни тепла. Просто констатация: да, ты здесь. Да, это случилось. И что? Он привстал, опираясь на локоть, его движения были медленными, полными утренней тяжести, но лишенными какой-либо нежности по отношению к ней. Спина его была прямой, отстраненной. В его голове пронеслась мгновенная, холодная мысль. Оттолкнуть? Выпроводить? Но инстинкт игрока, глубже цинизма, шепнул иное. Держи ближе. Эта девочка, с ее наивной преданностью и явной влюбленностью... она может быть полезной. Заложница чувств? Инструмент для давления на Дафну? Или просто запасной вариант для скуки? Он не знал точно, но чувствовал – она ему еще пригодится. Эта мысль была единственной нитью, удерживающей ее в его пространстве. Ободренная его близостью, не считывая ледяную пустоту его взгляда, Астория поползла к нему. Ее рука коснулась его руки – робко, вопросительно. Потом она прильнула к его плечу, стала тереться щекой о шелк пижамы, как котенок, ища ласки. Ее губы коснулись его ключицы – легкий, дрожащий поцелуй. Ластилась. Вкладывая в каждый жест всю свою проснувшуюся нежность, всю веру в то, что он должен ответить. Драко не отстранился. Но его ответ был формальным, механическим. Его рука поднялась, не обняла, а просто легла ей на спину – тяжелая, безжизненная. Не поглаживала, а просто лежала, как гиря. Когда ее губы нашли его шею, он слегка повернул голову, позволив, но не поощряя. Ее попытки углубить поцелуй он парировал легким, уклончивым движением. Он терпел ее ласки. Как терпят навязчивую муху. Без отвращения, но и без участия. Его глаза, устремленные куда-то в пространство над ее головой, были пустыми, далекими. Тело рядом – теплое, живое – было неприступной крепостью, стены которой лишь холодно отражали лучи ее наивного солнца. *** Большой Зал гудел утром, завтраком, но их угол стола Слизерина был островком ледяного напряжения. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, казалось, обтекали Драко Малфоя, сидевшего с безупречной, почти скульптурной прямотой. Мантия лежала безукоризненными складками, рубашка – ослепительно бела. Взгляд скользил по залу, избегая одного конкретного теплого блонда. Держать ближе? Идея теперь казалась ему дурманящим ядом прошлой ночи. Близость Астории была трясиной – чем больше уступал, тем глубже засасывало. Лучшая стратегия – дистанцироваться. Резко. Блейз лениво ковырял вилкой яичницу, Теодор уткнулся в древний фолиант, излучая ауру вечной скуки. Дафна сидела метрах в трех, спиной к ним, ее пепельные волосы собраны в тугой узел – одинокий маяк невозмутимости. Тишину их стола прорезал голос Драко, ледяной и намеренно громковатый. – Ну что, Мартин, – он не поворачивал головы, наблюдая, как Дафна подносит ложку овсянки к губам. – Удалось растопить ледник под названием Гринграсс-старшая? Слова были шипами, завернутыми в шелк. «Растопить» звучало как осквернение. Мартин, сидевший напротив, отпил глоток апельсинового сока. Его карие глаза встретили взгляд Драко с хищной усмешкой. Он уловил вызов и наживку. – Хах, Малфой, – его смешок был коротким, как щелчок хлыста. Он наклонился чуть вперед, голос упал до интимно-ядовитого шепота, но несущегося четко в цель. – А ты, я смотрю, зря времени не терял. Его взгляд скользнул туда, где обычно сидела Астория. – Уже провел инструктаж для младшего поколения Гринграсс? Намек был кристально грязным, иглой вонзающимся в самое больное место Драко – его мимолетную слабость. Драко не дрогнул. Вилка в его руке замерла на миллисекунду. Ответ пришел гладким, презрительным, как удар отточенной стали: – Проще простого, Корнер. – Он наконец посмотрел прямо на Мартина, бледно-серые глаза – два осколка льда. «Проще простого» – обесценивание Астории, ее чувств, всей ночи в три слова, – Как открыть учебник для первокурсников. Холодная усмешка тронула его губы. Мартин не отступил. Его взгляд сместился на спину Дафны, оценивающе, как гурман смакует будущее блюдо. – Зато старшая… – он протянул слова, наслаждаясь. – Такая… безупречная. Холодная, да. Но под этим льдом… – Он притворно мечтательно вздохнул. – Представляю, как она будет выглядеть в моей комнате. Когда я буду драть её со всей грубостью. Слова «буду драть её» прозвучали как действие планируемого завоевания, осквернения того, что Драко уже считал своей территорией. Удар пришелся точно. Драко почувствовал, как невидимая стальная пружина сжимается внутри. Глаза сузились до опасных щелочек. Костяшки пальцев, сжимающих вилку, побелели. Эта внезапная, дикая ярость была новостью для него самого. Почему его бесит мысль о Мартине и Дафне? Почему чувство собственности проснулось так резко и неистово к той, кого он не замечал? Это была не ревность. Он заставил себя разжать челюсть. Голос, когда он заговорил, был ниже, опаснее, но все еще контролируемым. – Удачи в этом… предприятии, Корнер. – Слова «удачи» прозвучали как «умри». Он отставил вилку с тихим лязгом. «Предприятие» – низведение Дафны до уровня коммерческого проекта. – Потребуется все твое недюжинное обаяние. Последнее слово было отравленной иглой, вонзенной в самомнение Мартина. Он встал. Резко. Стол дрогнул. Без слов, без взгляда на ошарашенного Блейза или не поднявшего глаз Теодора, Драко развернулся и направился к выходу, его зеленая мантия развевалась за ним как знамя только что объявленной, но невидимой войны. Внутри бушевал хаос из ярости на Мартина, отвращения к собственным реакциям и леденящего осознания: Дафна Гринграсс перестала быть просто проблемой. Она стала его проблемой. И никто, особенно ничтожный Мартин Корнер, не смел к ней прикасаться. Чувство собственности, проснувшись, оказалось хищным и беспощадным. *** Поместье Малфоев встретило Драко гробовой тишиной, нарушаемой лишь треском дров в гигантском камине гостиной. Мраморные полы, портреты предков с ледяными взглядами, тяжелые драпировки цвета запекшейся крови – все дышало многовековой, непоколебимой мощью и холодом. Драко, в джинсах, простой черной кофте и кожаной куртке, выглядел чуждым элементом, сознательным диссонансом в этом царстве аристократической выдержки. Люциус Малфой восседал в троноподобном кресле у огня, его пальцы с длинными, бледными фалангами сплетены на коленях. Взгляд – острый, оценивающий, рептильный. Нарцисса, напротив, прямая и безупречная, как фарфоровая статуэтка, отложила вышивку. – Мы тебя ждали, – голос Нарциссы был ровным, как поверхность замерзшего пруда. Ни тепла, ни упрека. Констатация. – Да, да, – ответил Драко. Коротко. Без интонации. Он не сел, остался стоять посреди роскоши, руки в карманах куртки. Люциус не стал тратить время на прелюдии. Его голос, низкий и сухой, разрезал воздух: – Так как ты уже осведомлен относительно своей будущей супруги, остались ли вопросы Вопрос звучал как риторический, но Люциус ждал ответа. Ждал подтверждения контроля. Драко встретил его взгляд. Глаза – бледно-серые зеркала, отражающие холодное пламя в камине. Голос – ровный, металлический: – Да. Почему наша семья? Почему именно Дафна Гринграсс? Почему вы аннулировали право выбора? Каждый вопрос был выстрелом, выпущенным без дрожи. «Право выбора» прозвучало как чуждое поместью понятие. Нарцисса ответила первой, ее слова падали отточенными льдинками: – Семейство Гринграсс обрело... уязвимость с появлением младшей дочери. – Легкое движение бровей. – Их стремление сохранить позиции совпало с нашими интересами. Союз укрепляет оба рода. – Она сделала микро-паузу. – Дафна...– здесь в ее голосе мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение позиций, – ...оказалась оптимальным решением. – Еще пауза, тяжелее. – Астория – неподходящий контингент. Объяснений о проклятии не последовало. Они были излишни. Неподходящий – значит, не подходящий. Драко слушал. Ни мускул не дрогнул на его лице. Внутри шестеренки холодного ума перемалывали информацию: Уязвимость Гринграссов. Наш интерес. Оптимальное решение. Неподходящий контингент. Слова родителей не касались чувств, желаний, судеб. Только политика. Только генетика. Только стабильность. Его собственная ярость утраты выбора, его презрение к Дафне, его мимолетная связь с Асторией – все это было пылью на безупречном мраморе их планов. Он медленно кивнул. Один раз. Жест не означал согласие. Означал понимание. Понимание правил игры, в которую он был вписан без его ведома. Вопросы исчерпаны. Спорить? Бесполезно. Проявлять эмоции? Немыслимо. – Ясно, – произнес Развернулся. Шаги его по мрамору были четкими, эхом отдающимися в огромной, холодной гостиной. Он не попрощался. Не взглянул на родителей. Просто вышел, оставив их среди портретов предков и треска камина. *** Комната Блейза Забини тонула в полумраке, нарушаемом лишь трепетным светом магических шаров. Воздух гудел от дыма черного табака и тяжелых нот огневиски. Три бутылки, как трофейные черепа, стояли на паркете. Блейз, развалясь на кровати, глушил стакан за стаканом. Теодор Нотт сидел в кресле-бочке, его бледное лицо, обычно маска скуки, сейчас искривляла редкая, кривая усмешка над чьей-то колкостью. Дверь распахнулась без стука. В проеме – Драко Малфой. Тень от порога легла на его безучастное лицо. – О, Драко! – Блейз поднял стакан в немом, уже мутноватом приветствии. – Занесло! Теодор лишь минимально шевельнул пальцами – призрак приветствия. Его взгляд – остекленевший, но всевидящий. Драко шагнул в комнату. Его глаза скользнули по бутылкам, по дымному мареву, по расслабленным позам. Голос, когда он заговорил, был ровным, лишенным интереса: – А вам не многовато будет? Теодор хмыкнул в стакан, не глядя: – Самое то. – Ну ты это, присоединяйся, – Блейз махнул рукой в сторону полупустой бутылки и свободного места на ковре. – Мартина звали. Отказался. Драко молча сбросил мантию. Опустился на пол, прислонившись спиной к кровати. Поза – нарочитая небрежность, но тело напряжено, как струна. Залил стакан. Золотая жидкость обожгла горло. Молчание повисло, густое, как дым. Блейз крякнул, переместившись. – Ну та вот... – его взгляд стал цепким, пьяно-любопытным. – Куда вы с малышкой Гринграсс вчера свалили? А? Теодор не поднял глаз. Голос его был монотонным. – И так понятно. Трахались. – Слово упало в тишину. Драко замер на долю секунды. Потом медленно кивнул, глядя куда-то сквозь стену. – Да. Блейз залпом опрокинул остатки своего стакана. Широко покачал головой, будто отгоняя муху. – После такого... – он шумно выдохнул, постучал пустым стаканом о бутылку. – ...нужна русская водка. Чистая. Жесткая. Чтобы мозги прошибить. Вечер поплыл дальше – в мутных волнах сплетен о профессорах, циничных обсуждениях девичьих достоинств, горьких жалобах на предков. Пили много. Говорили громко. Смеялись с искренностью. Драко сидел среди них, пил, иногда ронял ледяную колкость, но глаза его оставались пустыми и далекими. Он был здесь телом. Его мысли витали где-то в темных коридорах поместья Малфоев, среди мраморных статуй и неумолимых решений. Огонь в стакане горел, но не согревал. Только жег. *** Камень Хогвартса впитывал утренний туман, цеплявшийся за стрельчатые окна, как седой паутинный плащ. Комната Астории была тиха, но в комнате Дафны Гринграсс царила тишина иного порядка – напряженная. Она стояла перед высоким, старинным зеркалом в тяжелой раме, отбрасывавшей на стену искаженные тени. Отражение было безупречным и ледяным: пепельные волосы, гладкие, как расплавленный металл, ниспадали идеально прямыми линиями до талии. Черная блузка из плотного шелка, с высоким воротником и длинными рукавами, облегала талию, подчеркивая строгость линий. Черные брюки с безупречной стрелкой завершали образ – не студенческий, а скорее элегантности. Никакой мантии Слизерина. Сегодня она не принадлежала факультету. Она принадлежала себе. Только себе. Старые мысли – о письме, о Малфое, о клетке будущего – кружили в голове, но лицо оставалось непроницаемой маской. Она взяла небольшую кожаную сумку-портфель строгой формы, где уже лежали необходимые свитки и палочка. Звук ее высоких каблуков по каменным плитам коридора был четким, отмеряющим время, как метроном. Эхо ее решимости, или последних ударов сердца перед казнью? Воскресенье она провела в добровольном заточении, боясь встречи – Драко, Асторией, Мартином, с собственным отражением в глазах сплетниц. Теперь выходила на свет. Кабинет Трансфигурации. Он был одним из самых светлых в замке. Высокие арочные окна, почти от пола до потолка, заливали пространство холодным, но ясным ноябрьским светом. Парты из темного, отполированного временем дуба стояли ровными рядами, их поверхности испещрены мелкими царапинами и следами давних экспериментов. У доски, вырезанной из цельного куска черного сланца, стоял манекен, застывший в процессе превращения из совы в кота – наглядное предупреждение о сложности предмета. Воздух пах пылью веков, мелом и озоном – вечным запахом магии в действии. На каждой парте уже лежал предмет сегодняшнего испытания: крупный, желтоватый зуб, холодный и безжизненный на ощупь. Дафна заняла место за второй партой у окна. Положила портфель, вынула палочку – гладкую, темную, отполированную до блеска пальцами. Положила ее рядом с зубом. Вокруг стоял предурочный гул: смешки, перешептывания, звон упавшей чернильницы, шарканье стульев. Слизеринцы кучковались сзади, их взгляды скользили по ее спине – оценивающие, любопытные, враждебные. Она чувствовала их, как шипы. Но не оборачивалась. Появление профессора Маконагалл было подобно внезапному падению температуры. Дверь распахнулась беззвучно, и она вошла – прямая, в своих неизменных темно-зеленых мантиях и остроугольной шляпе. Гул умер мгновенно, сменившись напряженной тишиной, нарушаемой лишь скрипом ее строгих туфель по полу. Она обошла кафедру, ее взгляд прошелся по рядам, останавливаясь на каждом ученике на долю секунды дольше, чем было комфортно. Когда она заговорила, ее голос был низким, заполняя кабинет без малейшего усилия: – Тишина. – Одно слово – и последние шорохи замерли. – Сегодня мы продолжим углубляться в антропоморфную трансфигурацию, перейдя от элементарных форм к задаче, требующей фокуса, воображения и безупречного контроля. – Она подняла со стола такой же зуб. – Ваша цель: преобразование неодушевленного объекта биологического происхождения – зуба – в сложное, живое млекопитающее – обыкновенную белку (Sciurus vulgaris). Она сделала паузу, давая осознать масштаб. – Забудьте о грубых подобиях. Я требую жизни. А это значит – вы должны ясно представлять каждую деталь целевого объекта: пропорции скелета и мускулатуры, текстуру и направление роста меха на каждом участке тела, форму ушной раковины внутри и снаружи, гибкость хвоста, блеск в глазах, характерные движения усов. Это не статуя. Это организм. Она положила зуб обратно. – Второй ключ – контроль энергии. Анимация неодушевленной материи требует значительных затрат магии, но они должны быть дозированными и постоянными на протяжении всего процесса. Слишком мало – и вы получите безжизненное чучело, пусть и идеальной формы. Слишком много, слишком резко – и вы создадите истеричного, гипервозбужденного грызуна, способного в панике перегрызть ваши пергаменты, ваши пальцы или сбежать, сея хаос. В ее глазах мелькнуло предупреждение. – И наконец: безупречное произношение и жезловедение. Заклинание «Verto Sciurus». Каждый слог, каждый жест палочки – резец скульптора. Одно колебание – и форма искажена. Одна неверная интонация – и энергия пойдет всплеском, а не потоком. Приступайте. Я буду наблюдать. Дафна закрыла глаза на мгновение. Весь шум мира – шепоты, дыхание соседа, собственное сердцебиение – отступил. Внутри нее возник образ белочки. Не абстрактная, а конкретная. Рыжая, с белым брюшком. Пушистый хвост, закрученный в спираль. Черные, блестящие, как бусины, глаза. Острые коготки на цепких лапках. Теплая, живая дрожь под мехом. Ее рука подняла палочку – не резко, а плавно, как дирижер, задающий первый такт. Кончик описал в воздухе сложную, но уверенную дугу. Голос, когда она произнесла заклинание, был тихим, но абсолютно четким, каждый слог отчеканен, как монета: – Верто Шиурус! Магия хлынула не взрывом, а ровным, мощным потоком, словно река, нашедшая свое русло. Зуб на парте засветился изнутри мягким янтарным светом. Форма начала плыть, перестраиваться с потрясающей скоростью и точностью: вытянулся череп, проступили уши с кисточками, обрисовался пушистый хвост, покрываясь на глазах рыжей шерсткой. Не было вспышек, криков деформированной плоти. Свет погас. На парте сидела белка. Совершенная. Живая. Она потянулась, чиркнула крошечной лапкой по уху, посмотрела на Дафну умными, любопытными глазами и цокнула. Дафна выдохнула. На ее обычно бесстрастном лице мелькнуло что-то удивленное, почти нежное. Она осторожно протянула руку. – Какая хорошенькая... – шепот вырвался сам собой, полный искреннего восхищения не столько результатом, сколько самой жизнью, которую она только что вызвала. Белка без страха прыгнула ей на ладонь, цепляясь крошечными коготками. Дафна приподняла ее, ощущая легкий вес, тепло, быстрое биение сердца под мягкой шкуркой. Она погладила пальцем по спинке, и зверек доверчиво прижался. В этом мгновении не было Малфоя, не было принудительного брака, не было сплетен. Была только магия в ее чистейшем проявлении – созидания, связь с живым существом, мимолетное чудо, принадлежащее только ей. Она улыбнулась – настоящей, теплой, редкой улыбкой – крошечной белке, сидящей у нее на ладони. *** Тени уже удлинялись, окрашивая каменные коридоры в холодные синие тона, когда Дафна вышла из здания классов в сторону внутреннего двора. Она несла сумку и осторожно – крошечную рыжую белочку, решив отнести ее профессору Макгонагалл для последующего безопасного превращения обратно. У арки, ведущей к озеру, стояла знакомая группа: Драко Малфой, Блейз Забини, Теодор Нотт. И Мартин Корнер. Они курили, наблюдая за кем-то из младшекурсников, пытавшимся укротить вырвавшегося из теплицы мандрагору. Дафна намеревалась пройти мимо, не замедляя шага. Взгляд Драко, скользящий по двору, зацепился за нее. Он увидел ее – строгую, в черном, с пепельным водопадом волос, с крошечным рыжим комочком жизни на руке. Увидел след улыбки, еще не до конца сошедший с ее губ. Что-то дёрнулось внутри него. Не восхищение. Раздражение? Досада? Чувство, его что-то, выглядит... хорошо без его ведома. Голос прозвучал прежде, чем он осознал. – Дафна сегодня... хорошо выглядит. – Сказал Малфой, брошенной в пространство, как окурок. Но в ней была принужденная легкость, вымученная небрежность. Он не смотрел на друзей, его взгляд все еще следил за удаляющейся фигурой. Блейз фыркнул дымом. Теодор лишь поднял бровь. Мартин же мгновенно среагировал. Он отшвырнул недокуренную сигарету, сделал два быстрых шага вперед: – Дафна! – Его голос, громкий и нарочито теплый, заставил ее замереть и обернуться. Он подошел ближе, его карие глаза скользнули по ее фигуре, по белке, задержались на ее лице с еще не погасшим светом от удачной трансфигурации. Улыбка Мартина была широкой, уверенной, полной нескрываемого одобрения. – Ты сегодня невероятна, – он сказал, опуская голос до интимного тона, но так, чтобы слышали стоящие сзади. – Особенно с этой.. Зверюшкой. Он кивнул на белку. – Но и без него – сияешь. Как всегда. Дафна встретила его взгляд. Несколько дней назад его прикосновение вызвало лишь настороженность. Сейчас же, после удачи на уроке, после этого маленького чуда на ладони, его слова, его явное восхищение... задели что-то теплое, спящее глубоко. Уголки ее губ дрогнули. Небольшая, но искренняя улыбка осветила ее лицо, преобразив строгие черты. – Спасибо, Мартин, – ответила она тихо, но отчетливо. Она кивнула ему и, повернувшись, пошла дальше, ее каблуки снова застучали по камням, но теперь ритм был чуть живее. Белка на руке выглянула из-за ее пальцев. Малфой замер. Его лицо, мгновение назад выражавшее лишь скучающее превосходство, окаменело. В глазах, обычно таких холодных, мелькнул шок, быстро сменившийся тёмной волной чего-то острого и неприятного. Он видел ее улыбку. Он слышал ее «спасибо». Он видел, как она приняла его комплимент. Не отмахнулась. Не проигнорировала. Улыбнулась. Ему она не улыбалась. Никогда. Она его ненавидела. Игнорировала. Презирала. А этому... этому выскочке Корнеру... Чувство собственности, о котором он размышлял ранее, вдруг обожгло его изнутри, как капля кислоты. Оно было грубым, примитивным, лишенным всякой романтики. Это была не любовь. Это было яростное неприятие того, его будущая жена, предмет его холодных планов и обязательств, улыбается другому мужчине. Причем улыбается искренне. На глазах у всех. Рука его непроизвольно сжалась в кулак в кармане брюк. Челюсть свело. Он чувствовал, как горячая волна поднимается к лицу, но выдал лишь ледяное: – Кажется, тебе понадобится вся твоя... изобретательность. – Сказал Малфой. Он резко развернулся и пошел прочь, не глядя на друзей, не глядя на Мартина, который смотрел ему вслед с торжествующей, едва уловимой усмешкой в уголках губ. Драко Малфой чувствовал только глухую ярость и смутное, тревожное осознание. Что-то внутри него сдвинулось. И это что-то было куда опаснее простого брачного контракта. Мысль была абсурдна. Он видел, как ее взгляд скользнул по его формулам – непонимающий, но исполненный слепого восхищения им. Он пошёл в библиотеку, но даже там почувствовал прикосновение, Астория. Она была прилипалой, упорной и глупой в своей преданности. Ее нельзя было просто отшить резко – она бы вернулась, с еще более жалким видом, с еще более душераздирающими взглядами. Это создавало ненужную суету, привлекало внимание. Гораздо проще, гораздо эффективнее было играть роль. Держать ее близко, в зоне досягаемости, теплой и преданной. Информация, доступ в нужное место, просто способ утолить мимолетную скуку или потребность… Она была удобна. Он собрал волю в кулак, заставив уголки губ приподняться в подобие нежности. Голос, когда он заговорил, был нарочито мягким, бархатистым, как дорогой коньяк, но для его собственных ушей звучал фальшиво, противно. – Астория, милая ,– прошептал он, и слово «милая» обожгло ему язык.. – Не нужно. Ты же видишь, я очень сосредоточен. Это… сложная работа. Я ценю твою заботу. – Ложь. Он презирал ее заботу. Но ложь была щитом и оружием. Его глаза скользнули вниз, к ее руке, все еще лежавшей на его плече. И он увидел кольцо. Маленькое, изящное, с камешком нежного, аквамаринового голубого оттенка в тонкой золотой оправе. Оно выглядело на ней хрупко и невинно. Бездумно, движимый отработанным жестом галантности и желанием отвлечь ее от блокнотов, он поднял ее руку. Его губы коснулись ее тонких пальцев чуть выше кольца. Кожа под его губами была нежной, теплой. Он почувствовал, как она едва заметно вздрогнула от прикосновения. В ее глазах вспыхнули звезды. Но это прикосновение, этот жест ложной нежности, стал для нее сигналом. Ее щеки залил румянец. Она наклонилась ближе, ее дыхание стало чуть чаще, а в голосе прозвучала робкая, но настойчивая надежда: – Драко… – она замялась, опустив глаза, потом снова подняла их на него, полные мольбы и невысказанного вопроса. – А что это было… ночью? Мы… мы теперь…? Она не договорила, но смысл висел в воздухе, густой и сладкий, как патока. Теперь мы пара? Теперь я твоя? Драко почувствовал, как холод внутри него сгущается. Вот оно. Неизбежное. Эта дурочка уже строила воздушные замки на песке их единственной близости. Он видел будущее с пугающей ясностью: ее сияющие глаза, полные любви, и момент, когда это сияние погаснет, разбитое его равнодушием или откровенным презрением. Ее хрупкое, нелепое сердечко разлетится на осколки. И ему было… все равно. Нет, не совсем. Было досадно, как от сломанной безделушки, которую еще можно было как-то использовать. Но не больно. Никакого сострадания. Она была временной мерой, удобным объектом, чья наивная преданность пока что служила его целям. Она ему не нужна. Но сейчас она была рядом, и это имело значение. Он не отдернул руку. Наоборот, его пальцы чуть сжали ее ладонь в ложном утешении. Его взгляд стал загадочным, обещающим, насколько это позволяла его натура. – Будет время, Астория, – сказал он тихо, заглядывая ей в глаза с такой мнимой глубиной, что она, наверняка, увидела там океаны чувств. – И ты все узнаешь. Пока… просто будь рядом. «Пока» – ключевое слово. Пока она полезна. Пока не надоест. Пока не придет время разбить ее иллюзии. Он отпустил ее руку, его взгляд машинально вернулся к блокноту, но мысли уже унеслись прочь от формул. Они наткнулись на другой образ. Дафна Гринграсс. Старшая сестра. Наследница древнего рода. Идеально подходящая по крови, статусу, холодной красоте. Его будущая жена. По расчету. По воле отца. По железной логике их мира. Он вспомнил недавний разговор с Люциусом, скупые, но значимые. И вот здесь, в глубине его холодного, расчетливого существа, что-то екнуло. Не любовь. Ничего даже отдаленно похожего. Чувство собственности. Глубокое, первобытное. Никто не смел смотреть на Дафну с вожделением. Никто не смел даже думать о том, чтобы прикоснуться к тому, что было предопределено ему. Она была его будущей собственностью. Его вещью в мире вещей. Это чувство было сильнее любой привязанности к ней самой. Он не любил Дафну. Ее холодность, ее расчетливость, зеркально отражавшую его собственную, порой даже раздражали. Но иногда… иногда, когда он видел, как на нее смотрит кто-то другой, в груди вспыхивало что-то темное, горячее, необъяснимо примитивное. Мое. Абсурдность ситуации обожгла его на мгновение. Буквально недавно, вчерашней ночью, он был с Асторией. С младшей сестрой. С этой самой влюбленной дурочкой, которая сейчас смотрела на него, как на божество. Он физически обладал одной, но ревниво, иррационально охранял другую, которой даже не желал в этот момент. Логика здесь отсутствовала напрочь. Это было чистое животное чувство территории, смешанное с холодным социальным расчетом. Астория была… развлечением? Побочным эффектом? Тактической близостью? Дафна была Стратегией. Будущим. Собственностью. Он снова почувствовал на себе взгляд Астории – полный обожания, доверия и жгучего вопроса о «нынешней ночи». Этот взгляд был одновременно и удобен, и невыносим. Он сделал еще одно усилие, заставив лицо принять выражение сосредоточенной задумчивости, нахмурив брови над формулой. Перо в его руке снова задвигалось по пергаменту, выводя символы, которые были для него понятны как азбука, а для нее – магические руны недосягаемого мира. Он играл свою роль. Милого, немного занятого, но ее Драко. Держал ее близко. Потому что так было нужно. Потому что она, в своей слепой влюбленности, была пока что полезным инструментом. А хрупкое сердце девочки было лишь расходным материалом в его большой игре. И где-то в тени этого расчета, как назойливый комар, жужжало противоречие: Дафна – моя. Но вчера была Астория. Это ёканье в груди было не чувством, а сбоем в холодной машине его амбиций, напоминанием о той самой нелогичной силе, что двигала им в тиши спальни и в ярости защиты своей собственности. Одна была тактикой, другая – стратегией.