Феликс

О, как я люблю Петербург в июле! Сегодняшний вечер, который по всем законам природы должен был ласково трепать по щечкам тёплым ветром, сочился промозглой сыростью, поднимавшейся от гранитных набережных и темной, маслянистой воды каналов. Влажность залетала под рукава, скользила под тонким хлопком белой рубашки, заставляла ёжиться, стискивать зубы, смешивалась с внутренней изморосью, что мелко билась где-то между лёгкими. Я шёл по Большой Морской, но ничего вокруг себя не видел. Умытые дождём, но всё равно невыносимо грязные разноцветные фасады проплывали мимо, не вызывая ничего, кроме перманентного раздражения. Толпа, плотная, многоголосая, движущаяся в сторону «Адмиралтейской» уверенным потоком, обтекала меня, как река обтекает крупный валун. Туристы с глупым восторгом на лицах, отпускающие банальщину про вечный дождь, стайки хохочущей молодежи, уставшие местные, спешащие быть поглощёнными душной пастью метрополитена — Боже, как же я их всех люблю! Совет любить всё вокруг, когда это самое «всё вокруг» невыносимо раздражает, я услышал по телевизору сегодня утром, когда собирался на работу, и мгновенно проникся огромной любовью и уважением к своему работодателю. Последний месяц там превратился в персональный ад под названием «инвентаризация» — десятки возглавляемых лично мной комиссий, сотни запросов, тысячи страниц отчетов, которые нужно было подготовить, согласовать, подписать и отправить ещё позавчера. Каждое утро я надевал безупречный серый костюм, напоминающий рыцарские доспехи, и шёл в бой — с бумагами, бюрократией, негласными правилами и подковёрными интригами. И я побеждал. Всегда, абсолютно всегда. Но каждая победа высасывала из меня часть души, оставляя взамен только звон мечей в ушах и привкус крови во рту. Я подставил лицо под тугие струи летнего дождя. Когда же я потерял себя, а? Мой мир теперь целиком состоял из дедлайнов, резолюций и подписей, а я настоящий давно затерялся где-то между приложением к очередному приказу и штампом «Согласовано». И именно поэтому я здесь — праздно шатаюсь по улицам, ведомый внезапным иррациональным порывом. Необходимо было отвлечься. Тело требовало немедленного короткого замыкания, разряда такой силы, чтобы вышибло все пробки в голове, чтобы наступила полная, благословенная темнота. Забыться. Раствориться. Ладно, милый, оставь наконец эти красивые метафоры и скажи прямо: тебе просто смертельно хочется трахаться. Двери роскошного бутик-отеля распахнулись, пропуская меня в мир сказочного богатства и лакшери-жизни. Я прошёл в лобби-бар, чувствуя на себе оценивающий взгляд портье, и уверенно поднял глаза в ответ. Прости, дорогой, но на мне сегодня достаточно хороший костюм, чтобы быть в вашем царстве своим. Сегодня необъяснимо хотелось мартини с водкой, и я не мог отказать в удовольствии уважаемому человеку. Бармен понимающе ухмыльнулся. Я пригубил коктейль и медленно осмотрел зал. Кто у нас тут сегодня? Парочки за столиками, явно туристы. Группка иностранцев, громко обсуждающих что-то на своём языке. Одинокая дама бальзаковского возраста, голодными глазами глядящая на одного из соседей. Господи, нет, всё не то. И тут я увидел его. Он сидел один, вполоборота ко мне, в глубоком кресле у окна, вглядываясь в стремительно сгущавшиеся сумерки. Он был значительно старше меня, лет пятидесяти, может, чуть больше. Но передо мной был представитель не дряблой унылой старости, а мужчина на самом пике зрелой, отточенной годами мужественности — идеально сидящий темно-синий двубортный костюм, белоснежная рубашка, отсутствие кричащих аксессуаров, кроме умеренно дорогих часов. Он повернул голову правее, и я смог разглядеть короткую стрижку с благородной проседью на висках, волевой подбородок и четко очерченные губы. Он держался с незыблемым спокойствием, как человек, абсолютно уверенный в себе и своем месте в мире. Идеально. Внутренний голос, циничный и злой, удовлетворенно прошипел: «Вот он. Такие импозантные интеллектуалы обычно так красиво ломаются. Одно удовольствие слушать, как они высоко стонут под тобой, будто девчонки». Я поймал эту мысль и невольно усмехнулся в бокал. Что ж, приступим. Я задержал на нем взгляд — дольше, чем позволяют приличия, нагло, изучающе, почти раздевая глазами, смотрел на него сквозь целый зал. Он почувствовал это почти мгновенно и, к моему удивлению, не стал резко разворачиваться навстречу. Он медленно, с ленивой грацией оторвал взгляд от своей чашки чая и посмотрел прямо на меня. В этих глазах далеко напротив не было ни удивления, ни смущения. О Боже мой, он не принял вызов — он ждал его. Это завело меня еще больше. Я одним глотком допил второй мартини и элегантным жестом, зажав банковскую карту между средним и указательным пальцем, расплатился. Пора. Не к нему, ни в коем случае! Я направился к выходу, чуть замедляя шаг, когда поравнялся с его креслом. Я давал ему шанс начать первым. И он проиграл. — Прекрасный выбор, — его голос, низкий, бархатный, с легкой хрипотцой, которая выдавала привычку курить дорогие сигары, застал меня врасплох: по крайней мере, растерянность я отыграл великолепно. Он кивнул на барную стойку, где всё ещё стоял мой коктейльный бокал. Я остановился и медленно повернулся, чуть прикусив изнутри уголок губ, чтобы скрыть самодовольную ухмылку. Теперь я мог рассмотреть его вблизи. Тонкая сетка морщинок в уголках пронзительных карих глаз, ухоженные, сильные руки. О, я знал таких мужчин. От них буквально пахнет деньгами, властью и очень хорошим парфюмом. — Вы о напитке или о способе времяпрепровождения в этот унылый вечер? — я чуть склонил голову, позволяя ему оценить меня в ответ, разглядеть то, что женщины называли «породистой красотой»: холодные серые глаза, тонкие губы, высокие скулы и темные волосы. Я знал, что привлекателен. И я бессовестно использовал свой дар как оружие. — Предпочитаете коротать вечера в одиночестве? — он коснулся губами чашки, не сводя с меня глаз. — Как правило. — Что ж, тоже выбор. Подчас, знаете ли, самый правильный. Но ваш взгляд… Должен признать, он говорил несколько другое. Я усмехнулся. Как славно, что он заметил. — Мой взгляд говорил лишь о том, что я ценю красоту во всех ее проявлениях, — мой тон стал обволакивающим, интимным. Я намеренно позволил своему взгляду соскользнуть на его губы и задержаться на них на долю секунды. В его глазах мелькнула искорка. Он улыбнулся одними уголками губ, не пуская мелкие морщинки расползтись к вискам. — Изволите представиться? Или сохраним анонимность, как того требует жанр случайных встреч? — Феликс, — я протянул ему ладонь. Феликс, блядь. И откуда это?.. Никакой я, нахуй, не Феликс. Но мама и служба безопасности на работе учили не выдавать персональные данные незнакомцам. Он чуть помедлил, словно взвешивая мою руку на весах, прежде чем ответить на мой жест. Его ладонь была широкой, сухой и неожиданно горячей. Сильное, уверенное рукопожатие взрослого серьёзного мужчины. — Кирилл. Очень приятно, Феликс. Он произнес мое выдуманное имя так, словно пробовал его на вкус, и мне чертовски понравилось. — Вы не местный? — спросил я, мягко высвобождая руку и занимая соседнее кресло без приглашения. Смелый ход. Я открыто демонстрировал ему, что правила сегодня устанавливаю я. — Вы проницательны, Феликс. Я в Петербурге по рабочим делам. Нефтегазовый форум. Скучнейшее мероприятие, доложу я вам, чрезвычайно безынтересное. Единственная радость — свободные от бесконечных встреч часы, когда можно побыть наедине с городом. А вы, полагаю, из коренных петербуржцев? — я кивнул. — Да, пожалуй, это заметно. Любите свой город? — Любить Петербург — все равно что любить красивую, но стервозную женщину. Он выматывает, требует жертв, но каждый раз, когда думаешь, что силы на исходе, он являет тебе такой закат над заливом или игру света на куполе собора, что ты прощаешь ему все. Ну ты и выдал. Это в тебе заговорило мартини или водка? Феликс, сука, нахуй, блядь. Кирилла ничего не смутило. Он внимательно слушал, слегка наклонив голову. — Какое меткое сравнение, Феликс. Вы эстет, как я погляжу. Знаете… Мне вчера посчастливилось выбраться в Русский музей. К своему стыду, впервые посетил Корпус Бенуа. Ни за что не догадаетесь, какое полотно более всего меня впечатлило. — Удивите меня. — Врубель, «Демон летящий». Какая мощь, какая трагедия! Вселенская скорбь в глазах и эта надломленная, но не сломанная гордыня. Вот она, квинтэссенция русского характера, как вы считаете? Вечное балансирование на грани созидания и саморазрушения… Правая бровь моя едва не взлетела, как пресловутый Демон, и мне стоило огромных усилий удержать её в привычном положении. Такого поворота я не ожидал. Я ждал банального «съёма», пошловатых комплиментов, обсуждения тачек или часов, а он… Он пытался склеить меня разговорами о Врубеле. Он явно повышал ставки, переводил игру на другое поле, интеллектуальное. Неужели ты проверяешь меня, Кирилл? Что ж, дорогой, в эту игру можно играть вдвоём. Я одёрнул рукав рубашки, расправляя едва заметную складку, и позволил себе лёгкую, почти снисходительную улыбку. — Соглашусь с вами. Ницшеанство в ярчайшем его проявлении. — Как верно сказано! — Кирилл подался вперед, и его глаза загорелись неподдельным интересом. — Именно так, ницшеанство. А что вы скажете о Малевиче, Феликс? «Черный квадрат» — конец искусства или его начало? Мы говорили минут сорок. Немыслимо, почти час обсуждали живопись, литературу и музыку. Он оказался невероятно эрудированным собеседником. Он наизусть цитировал Бродского, рассуждал о поздних операх Вагнера, спорил со мной о фильмах Тарковского и всё это время беспрестанно называл меня по имени. Поначалу это льстило. Я чувствовал себя победителем. Я не просто соблазнял привлекательного мужчину, я покорял его своим умом, своей оригинальностью. Я, Феликс, был интересен этому импозантному, умному, успешному человеку. Он был в моей власти. Я вел игру, я задавал тон. Мне казалось, что он очарован, захвачен, что он уже мой. Он допил чай и поставил чашку на стол. — Знаете, Феликс, наш разговор слишком хорош, чтобы прерывать его или продолжать здесь, под аккомпанемент чужих голосов. У меня в номере есть бутылка двадцатилетнего арманьяка, скромный сувенир от французских партнеров. Думаю, под нашу беседу он подойдет куда лучше, чем этот несчастный чай. Не окажете честь? Победа. Чистая, безоговорочная победа. Он сам предложил это, сам. — С огромным удовольствием, — улыбнулся я, чувствуя, как внутри всё ликует. Я шел за ним к лифту, ощущая себя триумфатором. Он, такой сильный, такой умный, такой искушенный, пал к моим ногам. Сейчас я поднимусь к нему в номер, и там я покажу ему, что такое настоящая власть. Не та, о которой мы спорили, обсуждая искусство, а грубая, физическая, неоспоримая. Я оттрахаю его так, что он будет умолять меня остановиться. Он зажал кнопку и, когда двери открылись, пропустил меня вперед. Створки хлопнули, отрезая нас от остального мира. Кабина, отделанная темным деревом и зеркалами, начала бесшумное движение вверх. И всё изменилось. В следующую секунду Кирилл развернул меня и с силой прижал к зеркальной стене, так быстро и неожиданно, что я не успел даже вдохнуть. Одна его рука легла мне на затылок, пальцы властно впились в волосы, а вторая сжала мой подбородок, заставляя поднять голову. Он что-то сказал мне, почти касаясь губ, но гулко пульсировавшая в висках кровь не дала мне услышать, что именно. Вместе с тем голос его лишился бархатных ноток, стал жёстким и холодным, как стальное лезвие у горла. Я ожидал, что он поцелует меня ласково, как бы дразня, едва-едва касаясь губами, или что он будет целовать меня медленно, с насмешливой осторожностью сомелье, пробующего дорогое вино, может, даже отстранится на секунду, чтобы посмотреть, как я дрогну, как мои ресницы вздрогнут от внезапной пустоты там, где только что было его дыхание. Но я ошибся. Его язык вторгся в мой рот властно, требовательно, почти грубо. То, что всегда представлялось мне символом абсолютной нежности, на моих глазах становилось актом подчинения, доминирования. Эти губы с безупречными контурами, что только что наизусть читали Бродского, теперь бессовестно срывали мои нервные вдохи. Весь мой образ победителя, вся моя уверенность рассыпались в прах в одну секунду. Я, тот, кто собирался ломать, оказался прижатым к стене, беспомощным, лишенным инициативы. Из груди вырвался сдавленный стон — смесь шока, возмущения и внезапного острого возбуждения. Я попытался отстраниться буквально на сантиметр, просто чтобы перевести дух, и его рука, что вцепилась мне в волосы, вернула меня на место с жестокой, почти звериной силой. Лифт остановился. Кирилл оторвался от моих губ, но не отпустил. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я увидел то, чего не замечал раньше за интеллектуальной беседой — холодное, хищное пламя. Осознание собственной роковой ошибки окатило макушку ведром ледяной воды, но было слишком поздно. Какой же ты идиот. Это не он был твоей добычей, а ты — его. И ты сам добровольно вошёл в так заманчиво расставленный капкан. Дверь в номер — просторный светлый полулюкс с большим окном, скрытым за плотными блэк-аут шторами — захлопнулась на удивление тихо. Вот сейчас, а не тогда, в лифте, я оказался окончательно отрезанным от мира. Я стоял при входе, неловко подпирал стену, все еще пытаясь прийти в себя, тяжело дыша. Кирилл же, напротив, был абсолютно спокоен: он уверенно прошёл вглубь комнаты, неторопливо снял и аккуратно развесил на спинке стула пиджак, расстегнул манжеты и закатал рукава, обнажая сильные, покрытые тёмными волосами предплечья. Он был хозяином этого номера, положения и, как я с ужасом начинал понимать, меня самого. Он прошёл к мини-бару, достал пресловутую бутылку арманьяка и снял со стойки два пузатых бокала. — Ты хочешь меня, Феликс? — спросил он, не поворачиваясь. Вопрос был риторическим. Конечно, он знал ответ. — Разве не очевидно? — выдавил я, пытаясь вернуть себе хотя бы толику контроля над ситуацией, хотя бы видимость своей прежней наглости. Он медленно повернулся, сильной ладонью обхватывая коньячный бокал. Он посмотрел на меня так, как смотрят на вещь. Красивую, желанную, да чёрт с ним, дорогую — но все-таки вещь. — Какая разница, что мне очевидно, Феликс? Я хочу это услышать. Я хочу, чтобы тот самоуверенный, красивый мальчик, который так дерзко смотрел на меня внизу, сказал это вслух. Унижение обожгло, как огненная пощёчина. Он не просто хотел трахаться — он хотел моего полного и безоговорочного подчинения. Он хотел сломать не только мое тело, но и мою гордость. Ебаный ты в рот, моя гордость — единственное, что сегодня у меня осталось. — Ты серьезно? — по моим губам скользнула слабая тень прежней усмешки, но вышло неуверенно. Последняя попытка защититься, и та, сука, провалилась. Он не ответил. Он отставил бокал и медленно двинулся в мою сторону. Он не касался меня, остановился в шаге, глядя прямо в глаза, и в этом взгляде было столько несокрушимой уверенности в себе, что моя собственная воля начала отчаянно трещать и крошиться. Я понял, что спорить с ним бесполезно, а сопротивляться — глупо. Я отвёл взгляд первым. Это было моё поражение. — Да, — прошептал я. — Я хочу тебя. — Громче. — Я хочу тебя, — повторил я, заставляя себя поднять глаза. По его лицу пробежала тень улыбки, которая, по моим ощущениям, не сулила ничего хорошего. — Ты умница, Феликс, — он снова взял меня за подбородок и провёл подушечкой большого пальца по впадине под скулой. — Раздевайся. Полностью. А потом — на колени. Виски болезненной вспышкой взорвались от негодования. На колени? Кто, я? Тот, кто привык, что перед ним стоят по стойке «смирно» и повинуются одному лишь взмаху ресниц? Но тело… Тело меня уже не слушалось. Оно дрожало от странной смеси страха и предвкушения, смешанного с ноющим возбуждением. Что ж, я искал разряд, короткое замыкание — и вот оно. Удар молнии по самому центру моего хрупкого мужского эго. Не торопясь, без лишней спешки, я начал раздеваться. Я не старался, чтобы мои действия выглядели эротично — просто руки плохо слушались. Я оставил у двери ботинки с носками, пройдя босиком до середины комнаты, ослабил узел галстука, расстегнул ремень и полностью разоблачился. Я стоял перед ним абсолютно обнажённый, уязвимый, и чувствовал его победный взгляд на себе. Он не подгонял. Он наслаждался моментом моего унижения или собственного превосходства. Я опустился на колени на мягкий ковёр у кровати, чувствуя, как ворс щекочет волоски на голенях. Он подошёл ближе и остановился прямо передо мной. Я не смел поднять на него глаза, рассматривая его ноги в белых отельных тапочках. Его рука снова легла мне на затылок, пальцы сжались в волосах, зацепив пряди. — Посмотри на меня, Феликс. Я подчинился. Он расстегивал тяжёлую пряжку своего ремня: — Ты уже понял, насколько прогадал? Ну-ну, не грусти, такое бывает. Всё приходит с опытом. Однажды ты научишься разбираться в людях. Сколько тебе? Тридцать? — Тридцать два, — одними губами прошелестел я, бессовестно накидывая себе два лишних года, лишь бы только не дать ему снова оказаться правым. Он опустился на край кровати, и теперь его пах был на уровне моего лица. Команда была безмолвной, но абсолютно ясной. И я вновь ему подчинился. Это не было похоже ни на что из того, что я делал раньше. Раньше я всегда контролировал ситуацию, всегда был ведущим — дирижировал, управлял каждым движением, каждым стоном, каждым вздохом того, кто был подо мной. Сейчас меня лишили всего. Его рука в моих волосах обхватила всё существо стальным обручем, она задавала ритм, приказывая, заставляя принимать каждый толчок, каждый сантиметр его плоти. Он не позволял мне вести. Он брал то, что хотел, с грубой, эгоистичной настойчивостью. Воздух вытеснялся из моих легких с каждым движением, и я беспомощно хрипел. В ушах звенело, глаза заволокла черная пелена, но тело — о, это предательское тело! — отвечало ему со всей страстью, и между ног пульсировала постыдная, неутолимая жажда. Ногти впились в его ягодицы, оставляя красные полосы — последний жалкий бунт. Он усмехнулся, сильнее прижимая мою голову к своему паху, пытаясь проникнуть в самое горло, и я прислушивался к ощущениям. Что это? Боль? Да. Унижение? Безусловно. Но прорастало там и что-то еще. Темное, запретное, горячее возбуждение, такое сильное, что сводило судорогой живот. Я ненавидел себя за это. Но ещё больше ненавидел его за то, что он пробудил это во мне. Он кончил с глухим, гортанным стоном, не ослабляя хватки, и только после этого наконец отпустил меня. Я отшатнулся, кашляя, пытаясь отдышаться. Вкус случайного любовника всё ещё горел на языке. — Встань. Я с трудом попытался подняться, но ноги предательски дрожали. Он рывком развернул меня к себе спиной и толкнул на кровать, лицом в многочисленные белые подушки, пахнущие отельной чистотой. Я даже не пытался сопротивляться: не было сил, ни физических, ни моральных. Он лишил меня всего. Тяжело дыша, он заканчивал какие-то приготовления — я слышал, как тяжело он дышит, как хлопают дверцы прикроватных тумбочек и звенят «собачки» на молниях, но поднимать лица от подушек не решался. Чужое тело обжигало меня даже сквозь ткань его рубашки — казалось, под этим хрустящим белым хлопком скрывается не плоть, а раскалённый добела металл. Я тихо выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы, когда на контрасте вовсю ощутил на коже холод смазки. Его пальцы скользнули между моих ягодиц с деловитой точностью хирурга, и я вздрогнул, почувствовав, как кончики ногтей на другой его руке — идеально подпиленные, но все равно довольно острые — слегка впиваются в мои бёдра. — Дыши, — он шлепнул меня открытой ладонью, и этот звон заставил меня сглотнуть ком стыда. — И расслабься. Иначе будет хуже. Но расслабиться было невозможно, когда его колено грубо раздвигало мои ноги шире, когда его свободная рука переместилась с задницы и обвила мое горло, не душа, но деликатно напоминая, кто здесь главный. Первый палец вошел резко, без церемоний, и я закусил губу до крови, вжимаясь в подушки лбом, чувствуя, как мышцы судорожно сжимаются вокруг него. Кирилл тихо засмеялся и вогнал его глубже, до самого основания. — Разве ты не этого хотел? Второй палец добавился, когда я был к этому совсем не готов: растягивая, прожигая, заставляя меня выгнуться дугой. Слезы выступили на глазах, но Кирилл лишь усмехнулся, наблюдая, как я пытаюсь уйти от боли, от этого невыносимого ощущения. Он провернул пальцы внутри меня, и я закричал, впиваясь ногтями в простыни. Его чертовски элегантная и наверняка чертовски дорогая рубашка терлась о мою спину, когда он наклонился, чтобы шепнуть мне на ухо какую-то гадость. Я не слышал его — не хотел слышать. Меня колотило, как в лихорадке, но он лишь прижал меня к матрасу всем своим телом. — Может… — Будь сильным мальчиком, Феликс, — перебил он и вынул пальцы. Я невольно застонал от внезапно образовавшейся пустоты. Пауза оказалась недолгой. Шорох латекса — и он вошёл в меня, одним резким толчком разрывая мою душу на части. Сиплое «Блядь…» сорвалось с моих губ, но звук затерялся где-то между его ладонью, внезапно прикрывшей мне рот, и подушкой, в которую я уткнулся лицом. Дышать стало невозможно — от боли, от его веса, от того, как он заполнил меня до предела, не оставив ни миллиметра для чего-то, кроме него самого. Он двигался во мне мощно, властно, не заботясь о моем комфорте, не ища моего отклика. Он просто брал — использовал мое тело, чтобы сбросить своё напряжение. И именно это, эта полная объективация, превращение меня из субъекта в объект, и было тем самым забвением, которого я искал этим вечером. Боль, к моему вящему удивлению, трансформировалась, смешалась с тем унизительным возбуждением, которое я испытал чуть ранее, и превращалась в нечто новое — в чудовищное, неправильное удовольствие. Мне больше не нужно было думать, не нужно было ничего решать. Мне не требовалось более быть ни Феликсом, ни собой настоящим — я был просто телом, которое используют по самому прямому из назначений. И в этом… была страшная извращенная… свобода? Скрип кровати, его резкое, сбитое дыхание у меня над ухом, собственный приглушенный стон. Ритм, который он задавал, становился все быстрее и яростнее. Я потерял счет времени. Я перестал что-либо соображать. Голова была пустой, абсолютно, феерически пустой — только ощущения и эмоции. Боль, восторг, удовольствие, унижение, снова восторг, снова боль — все смешалось в один тугой, пульсирующий узел внизу живота. Я обхватил подушку, сжимая ее до боли в суставах, и отдался этому потоку до последней капли. Накрывший меня оргазм был больше похож на клиническую смерть: вспышка белого света за закрытыми веками, короткое замыкание во всей нервной системе, не помню, чтобы когда-то переживал что-то подобное. Тело напряглось, выгнулось дугой, и я закричал — громко, отчаянно, без стыда. Плевать, если кто-то услышит. В этот момент я действительно перестал существовать и теперь вынужден буду собирать себя по кускам. Он кончил почти сразу после меня, с последним, особенно глубоким толчком, вновь запуская пятерню в мои влажные от пота волосы, и обрушился на меня всей тяжестью своего мощного тела. Я чувствовал, как бешено колотится его сердце у моей спины. Я был полностью опустошен. Лишен сил. Разбит. Счастлив. Он поднялся первым. Я услышал, как он прошел в ванную, услышал шум воды. Я не двигался, продолжая лежать лицом в подушку. У меня не было сил даже на то, чтобы перевернуться и протереться от последствий нашей связи. Я чувствовал себя использованным, но, как ни странно, в этом не было горечи. Что ж, пробки действительно выбило. А не этого ли я так жаждал? Он вернулся, по пояс обмотанный полотенцем и с накинутым на плечи белым махровым халатом. Я услышал звон стекла — он всё-таки налил себе арманьяк. Чиркнула зажигалка. — Будешь? — Нет, благодарю, — глухо отозвался я в подушки. Не нужны мне его понтовые сигары, или что он там курит. Во внутреннем кармане моего пиджака лежала пачка любимых сигарет за 250 рублей, и я точно знал, что сегодня буду стоять на балконе и поджигать одну за другой, загадочно глядя вдаль. — Ты часто так делаешь? — голос его звучал буднично. — Как? — Трахаешься с незнакомцами. Я медленно перевернулся на спину. Тело ломило. Я посмотрел на него — в своём новом образе, с этим бокалом и в белом халате он выглядел почти что мило. Я попытался усмехнуться, чтобы вызвать из небытия хотя бы тень наглого, самоуверенного Феликса, но у меня не получилось. Губы упорно не слушались. — Периодически, — хера с два он услышит от меня сегодня хоть слово правды. Он отпил из бокала и покачал головой. — В опасные игры ты играешь, Феликс. Не все будут болтать с тобой об искусстве. Я пожал плечами и направился в душ. «Болтать об искусстве» — вот как это теперь называется. Когда я вернулся, он сидел в той же позе, только бокал был уже пуст. Мы синхронно взглянули на часы. — Мне рано вставать, утром панельная дискуссия. Можешь остаться до утра или уйти сейчас. Как хочешь. Я молча собрал свою одежду, разбросанную по полу. Ощущение было странным — будто я надевал чужие вещи. Костюм Феликса жал, давил и резал в самых нежных местах. — Ты ничего, кстати. — Премного благодарен, — я хмыкнул. — Захочешь повторить, набирай. Повторять не хотелось. Я получил от него то, чего хотел: отдал контроль. Меня сломало, размотало на части. И в этом крушении я, как ни парадоксально, нашел точку опоры. Так что спасибо, но нет. Но моя чёртова вежливость… — Давай номер. — Я сунул визитку тебе в карман. Я похлопал ладонями по пиджаку и действительно нащупал в нагрудном кармане картонный прямоугольник. — Ну, я пошёл? — До свидания, Феликс. И надеюсь, до встречи. Уже когда лифт нёс меня на первый этаж, назад к полумраку лобби-бара, я сунул пальцы в карман и извлёк оттуда трофей. Разумеется, я никогда ему не позвоню. Зачем? Глаза забегали по строчкам, изучая синий бархатный картон. Потом ещё раз, второй, третий… Лифт звякнул, раскрывая передо мной двери, и я рассмеялся. Сукин сын. Он ведь даже не Кирилл.