Гостья

Она плохо помнит дорогу обратно. Глаза слезились от дыма.Чужие руки вцепились мёртвой хваткой в её свитер. Дрожь Лёли стала их общей. Ружьё мрачно болталось за спиной. Лёля почти что не шевелилась, только заходилась в бесконечных рыданиях. Этот звук плача был монотонно-ужасным. Хотелось, как маленькой заткнуть уши и не слышать этого. Пожар за спиной возвышался величественным концом. Огонь дул в спину, заставляя ноги механически двигаться к дому. Треск горения, плач, хруст под ногами, судорожные всхлипы. Всё слилось в единый невыносимый звук. Олицетворение кошмара. Если ад и существует, то звучит он именно так. Как бег в пучине отчайния. Она чуть не споткунлась о своё же крыльцо. Вид своего дома немного прояснил голову. Она лихорадочно затарабанила по двери, будто готовилась её уже выбить. Ноги слабели. - Открываю, остынь! - с явным беспокойством донеслось из-за двери. Как непривычно было оказаться по ту сторону. Послышался скрип и лязг замков, и безучастное стекло глазка, сменилось панически сосредоточенным лицом "пьяницы". От сонной ленивой злобы не осталось и следа. Она ввалилась в коридор, всё ещё не смея выпустить из рук Лёлю. Будто она могла разбиться от контакта с чем-либо кроме её рук. Везде угроза. Голос "пьяницы" слышался, как через толщу воды. - Ты ёбнулась?!.. - голос звучал не столько яростно, сколько панически нервно, - А если бы?!.. - он бессильно отвернулся и принялся запирать дверь. Она сверлила невидящим взглядом его спину. Гул ада всё ещё отдавался в её ушах. С щелчком замка навождение немного отступило. Она тяжело подняла гудяющую голову. "Пьяница", обернувшись, замер в смятении: - Как она? - хрипло на грани слышимости прошелестел он,  кивнув на Лёлю. Та вообще перестала реагировать, утонув в ужасе и горе. - Угадай. - раздражённо бросила она и пошла в свою комнату. Коридор казался чужим. Слишком узким. Свитер пропитался слезами. Ей казалось, что этот плач пророс ей под кожу. Зайдя к себе, она попробовала оторвать Лёлю от груди, но та отчайно вцепилась, затравленно оглядываясь. В чужих глазах начало проклёвываться осознавание реальности. Лёлин взгляд потемнел. Видеть это на всегда весёлом и озорном лице было физически больно. Она усадила замершую в оцепенении Лёлю на кровать. Присела на корточки, чтобы быть на одном уровне. Что дальше? Она робко наклонилась, придвинувшись к Лёле. Та, отпрянула одичало на неё уставившись. Сдавив приступ рыданий, подкативший к горлу, она бессильно заключила Лёлю в объятья. Крепкие, пропитаные горечью, поминальные обьятья. Ей так хотелось забрать хотя бы часть ужаса девочки. Хотя бы немного. Их фигуры слились в единное олицетворение скорби. Единение. Память о тех, чьи останки сейчас уничтожает пламя. Чьи тела уже неузнаваемо искаженны смертью. Они не будут похороненны. Для них есть только это скромное подношение. Только отчаявшиеся обьятья. Она не знала, сколько они так пробыли, сотрясаясь в рыданиях, укнувшись друг другу в плечо. Хозяйка поняла, что всё кончилось, когда рыдания сменились тихим сопением. Она наполовину в сознании лихорадочно гладила Лёлю по спине. Какая же оглушительная тишина. Она оставила Лёлю спать у себя. Самой же спать не хотелось ничуть. В горле осела горечь и желчь. Какое вообще право она имела горевать по этим людям? Она же даже их и не знала толком. Она чужая. Она обнимала убитую горем Лёлю, будто она подруга семьи или что-то вроде того. Как она вообще посмела? Мысли осели жгучей солью, давя на мозги. Не зная, куда себя деть, она решила осмотреть окна. Это же точно не ухудшит ситуацию, конечно. Дряная привычка. В первом окне догорал дом. Он уже не был тем соседским домом, который она знала. Дом был измучен, даже пламя уже не пылало так ярко. Это был живой труп дома. Её воспалённому сознанию, казалось, что она слышит крики. Уже поздно. Связки тех, кто могли бы кричать, уже лопнули. Второе окно. Выженная трава была залита грязным красным. Кое-где ещё лежали изуродованные тела. Вчерашний отряд спецназа. Среди бордовой негустой растительности поднялась новая фигура. Знакомая. Нет. Она отшагнула от окна. Неужели, всё это время она была так близко? Что бы было с Лёлей, если бы она опоздала? Если бы не проснулась. Голова загудела пуще прежнего. Словно услышав звук её оглушительных мыслей, монстр обернулся к окну. Чужие глаза излучали удолетворённое узнавание. Будто говоря, довольно "Ах, так это ты". Она вальяжно развернулась к ней и размеренным шагом двинулась к её окну. На фоне почти чёрной в ночи крови, её кожа казалась ещё бледнее. Ещё мертвее. Это скрючившееся в неестественной позе, олицетворение кошмара надвигалось глухой поступью. Где-то вдали ещё слышался треск догорающего дома. Хозяйка заметила, что убийца держала что-то в левой руке. Почуяв её взгляд и как бы демонстрируя свой улов, бледная гордо подняла ношу на уровень плеч. Голова в каске. Одного из тех несчастных солдат. Лицо погибшего было искажено гримасой ужаса. Всё лицо казалось множественной морщиной. Выражение было настолько причудливо неправильным, что становилось дурно. Она зажмурила глаза, пытаясь избавиться от этого образа, но тот, казалось, уже отложился на самой сетчатке глаз. Да, глаз.Глаза. Рыбьи, безжизненные глаза. К горлу подкатил приступ тошноты. Губы задрожали. Она не может кричать. Нельзя будить Лёлю. Когда она решилась открыть глаза, бледное существо уже стояло у самого окна, с любопытством оглядывая её. Её костлявая гигантская рука всё ещё сжимала ремень каски. На слабом ветру мёртвая голова болталась, как болванчик. Заметив её взгляд, послышался знакомый голос. - Уже не думала тебя встретить сегодня, - с какой-то извращённой нежностью сказала бледная женщина. - Трупы - твоя работа? - скорее символический вопрос. Кто ещё мог расправиться со всеми солдатами. Без оружия. Ещё и так "креативно". - Нравится? - польщённо спросила психопатка, словно и правда ожидала похвалы за свои старания. Как бы ещё больше хвалясь, она придвинула голову в каске поближе к стеклу, очевидно, чтобы она могла получше разглядеть эту "красоту". - Убери это от моего окна.. - скривилась хозяйка, чувствуя очередной укол тошноты, и указала на голову в каске. За окном хихикнули. - А по мне он вполне себе милый! - огорчённо заметило существо - Ну, слово хозяйки - закон, - грустно пробормотав это, она швырнула голову куда-то в траву, будто та ничего не весила. Так легко только пускают камешки по воде. Хозяйка поёжилась, боясь представить, что с ней будет, если она угодит в эти смертоносные руки. Бледная, очевидно, совершенно не озабоченная тягостями трупного общества, продолжила: - Хотела к тебе наведаться, но увидела душераздирающую картину, как ты приютила у себя цветок жизни, - нарочито театрально, но без явной насмешки, - Так что вопрос о том, одна ли ты, отпадал сам собой. - с тоской в голосе закончила бледная, выстукивая пальцами что-то по стеклу. - Ты бы её убила? - дрожащим голосом на грани слышимости произнесла хозяйка, уставившись широко раскрытыми глазами на существо. Глаза монстра потемнели. Улыбка стала из добродушной зловещей. - Цветок жизни? Нет, не убила бы. С ней бы справились и ваши, не хуже меня, надо сказать, - голос был без явной интонации. В нём только слегка проскальзывала обида. Или подобие обиды. Разве этих психов разберёшь? После пальцев бледной на стекле отставались смазанные кровавые следы, - Не переживай так, она будет в порядке. Пока что, - тема ей очевидно наскучила, - Кстати, видела, ты смотрела мой подарок! Как тебе? - Десять оторванных пальцев из десяти, - процедила хозяйка, не желая вспоминать это чудо современного искусства. Мягкий смех. Она предупредительно сняла с ремня на спине ружьё.  - Как ёмко, - проигнорировав ружьё, продолжила, всё ещё хихикая, бледная. Живот был настолько впалым, что она не могла себе представить, чтобы там уместилась даже половина органов. Голая грудь существа болталась в такт смешкам. Она ощущалась чужеродной. Будто её приклеили. Ну и мерзость. Лучше бы прикрылась, ей богу. - Пожар тоже твоих рук дело? - ружьё призывно завибрировало гневом. - Нет? - вопрос видно оказался для бледной неожиданным, - Мне безусловно очень лстит, что я обладаю в твоей голове таким могуществом, но, смею заметить, что я не ответственна за всё, что доставляет тебе неудобства. И я предпочитаю удушение сожжению заживо, - добавила она, - Ты что-то не в духе, подруга. "Подруга"? А чего её "зайкой" не назовёт, раз они такие закадычницы? Какая же гадость. - Я ребёнка только что из огня вытащила, как я по-твоему должна себя чувствовать? - она не знала, зачем она это сказала. Будто маньячка ей посочувствует или понимающе кивнёт. Ага, конечно. К её удивлению, бледная на этот риторический вопрос и правда задумалась. Или сделала вид, что задумалась. - Окрылённой? - слышать неуверенность в этом всегда пропитанном контролем голосе было освежающе. - Что?.. - Я думала, вам нравится спасать своих, - это что упрёк, блять, - Я заблуждалась? - Да что ты вообще знаешь? Нашлась тут блять гений всея мысли человеческой! - а на что она рассчитывала? Это как пытаться объяснить свои чувства табуретке. Даже табуретка с большей вероятностью посочувствовала бы. Зачем она вообще попыталась достучаться? Психи они есть психи. А она - дура. Хозяйка направила ружьё на фигуру в окне. Руки дрожали. Бледная за окном замерла. У неё было очень сложно описываемое выражение лица. Под этой безразличной плёнкой глаз проклёвывалось какое-то чувство. И хозяйке точно не хотелось знать, что именно. Это новое состояние её гостьи пугало её чуть ли не больше остальных. Взгляд бледной упёрся в одну точку. В дуло ружья за стеклом. Чёрные точки впились в это чёртово ружьё, будто собирались его проткнуть. Это казалось осязаемым. Хозяйке хотелось бежать, но ноги вросли в землю. Да и куда ей бежать? Догонялки в стенах её дома устроить, как в детстве блять? Гениально. Ощущение чужого взгляда вдавивало её в стену. - Остро, - наконец нашлась с ответом бледная. Она почти не шевелила губами, видимо посчитав это не более, чем человеческой формальностью. Стекло между ними вообще перестало ощущаться реальным. Казалось, стоит едва протянуть маньячке руку и она сможет коснуться ружья. Оно было условным, таким же формальным как и привычка шевелить губами при речи, - Странно было от тебя ожидать чего-то другого. Пауза. Хозяйке очень хотелось что-то сказать. Сломать господство этого ощущения, витавшего в воздухе. Это ощущение, оно ломало стёкла, останавливало время, вызывало мурашки. Это не могло продолжаться. Надо было точно что-то сказать. Но тишину до неё нарушила психопатка. - Жаль, что ты не оценила мой второй подарок, - тяжело продолжила бледная, будто ещё не оправившись от пощёчины, - Могу только предложить свои скромные извинения. Они в молчании посмотрели друг на друга. Стекло стало ощутимым. Реальным. - Иди уже, - одними губами произнесла хозяйка. Её сразу поняли. Существо развернулось и пошло прочь от дома по тропинке. Трава шуршала в такт шагам. Чужая изуродованная выступавшим позвоночником спина, которая из-за скрючившейся позы походила на гребень. Руки безвольно висели и болтались из стороны в сторону. Так она и не могла оторвать взгляд от плавно удалявшейся фигуры, пока та не растворилась в ночи. Ружьё осело в руках ненужным грузом. На негнущихся ногах она доковыляла до своей комнаты. На кровати свернувшись клубком, как кошка, лежала Лёля. От неё слышалось только лёгкое сопение. Голова шла кругом. Под кожей всё ещё билось беспокойство. Едкое ощущение близкой смерти пульсировало в висках. Она села на край кровати и уставилась на Лёлю. Она выглядела такой по-дурацкому беззащитной. То и дело, лениво ворочилась. Наверное, её кровать была слишком жёсткой. Девочка обнимала себя за плечи во сне. Её губы что-то тихо щебетали. Хозяйка накрыла её одеялом. Одеяло колючее, конечно, но нельзя же ребёнку не укрытому лежать, как в хлеву каком-то. На кровати не сиделось. Она решила лечь на мохнатый ковёр. Сюрреалистично чётким и ясным предстал потолок. Ковёр был жёстким, грубо связанным, или как там ковры делают. Но и то лучше, чем занозу опять доставать. Так мама говорила. Её же в этот ковёр прилично раздражал в своё время. Когда ей было примерно, как той девчонке в кепке. Но теперь она привыкла. Этот ковёр даже родным ей, что ли, стал. "Стерпелось, слюбилось", как говорится. Но несло от него, конечно, тоской зелёной. Так пахнут бабки утром в автобусе.  Почти что запах смерти, можно сказать.