Воспоминания меж строк

***

День сегодня особенно моросил. Неприятным было лишь одно осознание факта нахождения в месте этом. Москва. Прекрасная столица, чей нрав сейчас столь же мрачен, как и свинцовое небо над головой. Её ветра лишь угрюмо завывают, да теребят усталые стволы деревьев. Снег перелетает с одного места на другое. Дамы кутаются в меховые шубки, а кавалеры прикрывают красный нос и щёки цилиндрами и пальто. Здесь, в имении Фамусовых, ещё более тоскливо. Одиноко, не с кем поговорить. Нет, людей полно: каждый день балы, гости, праздники — влечения богатых, но слабоумных. Вот только знающих людей здесь и не бывает вовсе. Помню те славные времена моей юности: как жил я в доме Фамусовых, как бегал мальчишкой по двору с саблей, представляя себя благородным солдатом (Который, кстати, служил бы делу, а не лицам). Мне грезилась тогда прекрасная любовь с Софьей Павловной. На балах мы всегда были вместе, нас даже стали кличеть парой, собирались поженить. Мне нравился её румянец, по-девчачьи простое платье, развивающееся на ветру от бега, когда она вновь пыталась догнать меня. Мы вместе смеялись, лёжа на траве и нежась под лучами ясного солнца. Помню, как Алексей Молчалин ругался на нас за очередные хулиганства. Пусть и был он также подобран в семью Фамусовых, как и я, но это не мешало проявлять ему ту заботу, что была свойственна старшему брату. Он был старше на несколько лет, а оттого чувствовал себя чрезвычайно ответственным за всё, расправлял плечи, как офицер, и смотрел сверху вниз. Мы же, с милой Софьей, тихо хихикали над такой шутливой, напускной строгостью, стоило Алексею отвернуться. Тогда он мог рассмеяться с нами и играть в догонялки, а, поймав кого-то из нас, щекотал до боли в животе, заставляя признать поражение. Воспоминания накрыли меня с головой. Когда уже был я достаточно взрослым, то уехал из Москвы, на лечение. Мне думалось, как Софья сидит у окна, перебирая шёлковый шарфик, до боли знакомо пахнущий ежевикой и детским смехом, и вздыхает украдкой, ожидая увидеть из-за поворота карету, возвещающую о моём возвращении. А потом бы мы сыграли свадьбу, я целовал бы её так робко, чувственно, нежно, даря любовь всего света лишь ей — милой Сонечке! Вот только по приезде показалась мне совсем другая картина, и словно пелена разом спала с глаз, я увидел истинное лицо дома Фамусовых.. Я чувствую себя чужим, я точно знаю: места мне здесь нет. Софья Павловна, так мною любимая, вовсе не греет мне высших чувств любви. Теперь они и её сердце заслуживают лишь Молчалина. Помню я те чувства: негодование, жалкое осознание, грусть, ревность, ненависть... Сотни игол вонзились в сердце, перекрывая доступ к кислороду. Теперь я ей не нужен, я слишком высоко думаю о себе, да смотрю так свысока на всех. Меня терзает эта боль до сих пор. Каждый раз, видя их вместе, кажется, образуется ком в горле, не дающий ещё и мыслить здраво. Я жил здесь, в имении Фамусовых, с постоянной тоской и болью, поделиться которой никак не мог. О! Вспомнил, как я мог забыть? Тогда, перед балом, я беспардонно расспрашивал Софью о том, кто же мог быть её избранником. Она лишь кратко отвечала, но смог я тогда уловить суть: Скалозуб—полковник без царя в голове—был "героем не её романа", а вот Молчалин... А про него конкретно не сказала. Лишь извлёк я вывод, что она, возможно, питает к нему чувства непростые, но вот что не уважает — так это точно! Любила она его за ту уступчивость и жертвенность — единственное, чем он мог ещё держаться в "приличном" обществе. А потом подошёл я и к Алексею Степановичу. Я до сих пор сжимаю кулаки, вспоминая его слова: "Как удивлялись мы! Жалели вас! Вам не дались чины, по службе неуспех?". Да как он смеет! Неужели лишь чины и служба — знак твоей пригодности? Смотрел он странно на меня. Сказал, как изменился я, вытянулся, возмужал. Я лишь опустил взгляд свой в пол, не понимая к чему он клонит. При моей улыбке он робко повторил мой жест. Будь он мне братом, то, наверное, ещё бы и обнял. Я погрузился вновь в ту сладостную эйфорию. Как мы с ним бегали за мальчишками, которые имели тетрадку со стихами. Он просил их показать, а я же отвлекал их, да перелазил потом через заборы, стараясь скрыться в роще с той злосчастной отобранной тетрадкой. Мы весело хохотали, стараясь оседлать лошадь и, как великие полководцы, восседать на молодых жеребецах. Позже сидели и тихо ойкали, стоило ватке коснуться наших ран и ссадин. Переглянёмся с ним, да поймём по глазам своим — это того стоило. И вновь я поднял взгляд. Заметил тогда в Алексеевских глазах невиданную раньше в моё отношение нежность. Он изучал мои уложенные волосы, пряди которых опять и опять выбивались, а из-под рубахи проглядывали ещё юные и молочные ключицы. Я снова вернул себе эту строгость и напыщенность. А Лёша, тот самый юный и по-детски серьёзный, глянул исподлобья, да кое-как держал вырывающуюся ухмылку, будто глядел на мальчишку, что строит из себя храбреца. Это ещё больше разразило своевольный огонь в груди. Я вёл злостный монолог, где порицал всё и всех. Тогда я не заметил одну деталь: Молчалин не сводил с меня глаз. Среди бесконечной копны агрессивных ругательств и прочих слов чувствовал, как его пальцы с непонятной тогда заботой убрали с моего плеча и жилета какую-то нитку. Ладонь любяще поправила мои волосы, да пригладила растрепавшиеся бакенбарды, будто невзначай коснувшись щеки. И я ушёл тогда, помню, со злостью и негодованием.

***

Начался праздник. Все гости общались между собой, хихикали. Томные вздохи и дымки духов окружали меня, скорее душили. Бал гремел, как пустая бочка — громко, но без смысла (От такого сравнения я ухмыльнулся сам себе). Стоял у колонн, наблюдая, как Софья кружится в вальсе с Молчалиным. Её смех, когда-то звонкий и радостный, теперь казался мне фальшивым, как позолота на дешёвых подсвечниках. Волосы, как и подол светлого платья, нежно развивались в любовно-лживых движениях. Её лицо было озарено улыбкой, которую я некогда считал предназначенной только мне. Сейчас она казалась чужим солнцем, светившим для другого мужчины. Мой взгляд скользил по её фигуре, замечая, как её пальцы нежно лежат на плече Молчалина, как её глаза блестят от смеха, который я больше не мог понять. Сердце билось в унисон со странным ощущением: то ли ревность, то ли обида от обмана, который я сам себе и придумал. Признаюсь, иногда я даю волю воспоминаниям. На месте Алексея мог быть я. Я мог бы так же кружиться с ней, наклоняться и что-то шептать, от чего на девичьих щеках вспыхивал румянец. В юности мы тоже с Софьей вальсировали, забыв обо всём. Я тогда часто наступал ей на платье, ойкал, извинялся. Ладони потели, от этого приходилось часто вытирать их о собственный мундир, теряя такт танца. Фамусова прикрывала лёгким веером свою снисходительную улыбку. Гости странно оглядывали меня, некоторые подходили и заводили ненавязчивую беседу. Но, услышав мои вольные суждения, конечно же, торопливо ретировались, злобно шепчась друг с другом, словно гуси, встревоженные чужаком. Я привык быть чужим. Вдруг почувствовал острый взгляд, но не Софьи, а кого-то подле неё. Проведя взглядом, я заметил Молчалина. Тот ухмыльнулся (Вот гад! Насмехался надо мной!) и крепче сжал талию спутницу, вновь повернувшись к ней. Ярость захлестнула меня, кулаки сжались сами собой. Брови поплыли вниз, глаза сщурились, размывая всю эту мерзкую картину. К горлу предстал большой ком, что перехватил дыхание. Хотелось вызвать этого ирода на дуэль. Вот только Софья уже не моя возлюбленная. Она добровольно забыла меня, ушла к этому бессловесному дураку. Впрочем, мужем он будет отличным — покладистым, тихим и спокойным. Не то, что невежа Чацкий! Я поспешил прочь из зала. Оказавшись в тихом коридоре, а потом уже и в сгущающейся от темноты роще, я остался наедине с мерзкими мыслями. Холодный вечерний воздух трепал мои волосы, продувая насквозь. Как она могла променять меня? Предать, растоптать мои чувства. Я же ради неё и приехал в Москву. Стыдливые слёзы подступили к горлу, я смахнул их рукой. Нет, не сейчас. Я старался глубоко дышать, отвлекаться на природу, кричать, бить всё вокруг. Но моральную ничем не залечишь. Заглушить—да, вылечить—нет. Хотя...Нет, время лечит. Долго, мучительно, но лечит. Вот такое фамусовское общество: отдаёшь всю любовь, дружишь только с ней. Отвернёшься, замолчишь, а она мигом найдёт замену. Забудет тебя, выкинет и не вспомнит. Мозаика сложилась. Вот почему она не согласилась прогуляться со мной, как в былые времена, сославшись на "важные дела"... Вот почему она уединялась с Молчалиным, якобы, просто "поговорить"...Я был один, как дурак. Я ждал, как верный дряхлый пёс. А она... Обманщица! Смеялась надо мной! Я, как коршун, взметнулся со скамьи, чуть не запутавшись в ветках и листве. Нужно найти их, эту парочку. Я поговорю с Софьей и, возможно, убью Молчалина. Мудрая совесть уже не проснётся. Здесь не ценят её, здесь она никому не нужна. Видимо, долго на улице я поддавался эмоциям, ибо в имении гости весело и суетливо шествовали по коридорам, прощались друг с другом—бал подходил к концу. Я влетел в коридор, застал их вместе. Опять. Всю дорогу холодный воздух старался восстановить мне дыхание. Волосы растрепались, рубашка помялась. Лизонька подошла к Софье, невнятно что-то пробормотав. Они обе ушли, оставили меня и Молчалина наедине, а докучать нам мог лишь струящийся тюль из-за открытого окна и небольшого ветерка. Молчалин подошёл ко мне. Глаза обеспокоенно бегали по лицу. Я не знал, куда деться, а потому смотрел ровно в светлые глаза напротив, глядя исподлобья и как можно серьёзнее. —Александр Андреевич, Вам дурно? Вас не было весь оставшийся бал. Где Вы были? Захотелось рассмеяться ему в лицо. Неужели он и вправду не понимает? Я выпрямился, расправил плечи, заведя руки за спину, и зашагал ровным темпом. —Позвольте, Алексей Степанович, мне весело, когда смешных встречаю. А чаще с ними я скучаю. Вот здесь и также: скучать я быстро начинаю на праздниках таких. Да и, поговорить мне было не с кем—все были заняты друг другом. Меня толком никто не знал. Молчалин задержал взгляд на моих волосах. Он подошёл непозволительно близко, аккуратно пальцами подцепил что-то на них и тут же смахнул. Это был лист с дерева—видно, упал на меня, когда я сидел в роще. Я вернул взгляд на Молчалина, в глазах таился вопрос. А Алексей же вернул себе ту самую хитрую ухмылку, соответствующую его натуре. Его дыхание коснулось моих разгорячённых после холода щёк. —Ну что же Вы, Александр Андреевич, как чужой? Мы с Софьей Павловной томились тяжким ожиданием все эти три года. Почему к нам не подошли-с? Беседа с Вами была бы нам приятна. Он что, спятил? Или вина с кем-то перепил до беспамятства? В это время Молчалин подошёл ближе ко мне, носки нашей обуви, кажется, соприкоснулись. Какой вздор! Я вальяжно шагнул назад, но упёрся спиной в стену. Это конец, господа! Что же будет? —Извольте, мне думалось, что Вам с Софьей Павловной итак хорошо. Вы с ней кружились в страстном танце. Мешать вам не хотел, — последняя фраза была сказана мною с нескрываемым раздражением, скрипящим сердцем и зубами — я буду безмерно благодарен, если Вы отойдёте. Я попытался отстраниться. Твёрдым шагом я шагнул в сторону, дабы спокойно пройти вперёд, но все мои попытки бегства были пересечены. Молчалин, схватив меня за руки, чётко пригвоздил к стене, приближаясь всё ближе и ближе. Внезапный жар и паника охватили меня. Алексей наклонился ко мне. (Помилуйте, куда ещё ближе?). Хитрые, будто лисьи, глаза гипнотизировали меня, не выпуская из поля зрения ни на мгновение. Он прошептал мне в самые губы, опаляя теплом мои щёки, покрасневшие уже не от холода. —Александр Андреевич, Вы говорите так, будто ревнуете свою жену... (Его губы уже касались моих)... Или может своего мужа? Поток яростных слов и сопротивлений был перекрыт горячим поцелуем. Обветренные губы больно отзывались моими тихими мычаниями. Алексей целовался мокро, жарко, с пылом, словно пытаясь что-то этим доказать. Чувства опьяняли, раззадоривали воображение, а мозг кричал: "Ещё! Ещё! Ещё!". Я дёргался, как пойманная рыба, старался вырваться, да убежать и спрятаться. Молчалин—экая хитрая натура— приставил колено к моему паху, крепче прижал руки к стене. Мы отстранились, переводя дыхание. Я шумно и быстро хватал воздух с открытым ртом, смотря в пустую точку. Мужчина подхватил меня, теперь уже прижимая за талию. Крепко, рвано, грубо. Мне думалось, что он вот-вот сожмёт мои органы и сломает мне рёбра. —Весёлое созданье ты! Живое! —Молчалин приблизился ещё ближе, стараясь вновь ухватить мои губы — Какое личико твоё! Как я тебя люблю! Алексей на мгновение подхватил меня на руки, закружив в воздухе, и быстро поставил на землю. Смешанные чувства заполонили мой разум: удивление, гнев, смущение и небольшая доля страха. Я забил кулаками ему в грудь, закричал чего есть сил. —Алексей Степаныч! Паразит, пустите! Бестолковый идиот! Да Вас...!,— мне не дали договорить, челюсть стиснули до боли. Молчалин сжал мою талию так, что я едва мог дышать, его пальцы впивались в мою кожу, оставляя следы, которые завтра превратятся в синяки. Его губы снова нашли мои, но на этот раз поцелуй был не столько жарким, сколько властным, требовательным. Хотелось отстраниться, но крепкая шершавая ладонь ещё держала лицо. Я пытался оттолкнуть его, но руки словно онемели, потеряв силу. Он вырвал из моих уст тихий стон, который я сам себе не мог простить.

***

Далее всё произошло слишком быстро: мы уже были в кабинете такого столь изворотливого секретаря Фамусова, что сейчас с пылом зажимал меня у рабочего стола. Одежда шуршала под нашими ногами, цепкие руки осматривали всё новые и новые части моего тела. Я сопротивлялся, но глубоко внутри меня задевались странные ноты. Однако ноги подкашивались каждый раз, когда я слышал тот греховный шёпот. —Александр Андреевич, милый, Вам, наверное, жёстко на деревянном-то столе? Пойдёмте-с, ложитесь на мой диван. В то время обжигающие поцелуи касались моей шеи и скользили мокрым следом по туловищу. Я кусал ладони и кулаки, лишь бы не закричать во весь голос. Сдавленные стоны ласкали слух Молчалина, он хищно улыбался и целовал ещё настойчивей, пышнее. Меня снова подхватили на руки и перетащили к дивану. Там же передо мной предстала похотливая картина: Там, Алексей глядел сверху вниз—жадно, хищно и улыбался—радостно и задорно. Лишь только кальсоны были на теле его, жаждали внимание, как и хозяин. Невольно вспомнил я, как тот самый Лёша, догнав меня с тетрадкой украденных стихов, шептал так же какой-то бред, как нас накажет папенька, как те мальчишки нас догонят и тогда у нас будет шуточная "дуэль". (Хотя, скорее, просто драка) Сейчас я не был уверен в том, что Молчалин оставит меня только с шёпотом в голове, как минимум—с привкусом шампанского на губах. Мужчина наклонился вновь, сбрасывая рубашку с моих плеч. Прохлада кабинета обожгла кожу, но заменилась жгучими укусами. —Александр Андреевич, Вам кто-нибудь говорил, что Вы красив, как ангел? Вот только речи Ваши соблазнительны, как у дьявола. Он знал, что я не отвечу. Я лишь состроил ему недовольные глаза, что быстро закатились назад от щекочущего поцелуя во внутренней стороне бедра. Я пытался издавать протест, но его губы снова целовали мои, подавляя любой звук. Язык настойчиво пробирался сквозь губы, и я, к своему ужасу, почувствовал, как моё тело начало отвечать. Ненависть и желание смешались воедино, создавая гремучую смесь, от которой кружилась голова. Руки дрожали, а потому не могли оказать сопротивление. Молчалин сбросил с меня, а затем и себя, последние остатки одежды. Теперь и он тоже стоял абсолютно нагим. Таким обворожительно красивым...Его пальцы скользнули по моему ребру, оставляя за собой след, словно раскалённый уголь. Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от происходящего, но его дыхание, горячее и влажное, обжигало мою шею, заставляя содрогаться и так унизительно выгибаться—просить о большем. —Александр Андреевич, — его голос был низким, но каждое слово отдавалось в моём сознании, как удар в колокол. — Вы как юная барышня—шёпот вас так заводит. Позвольте-с, пожалуй, одену Вас в платье. (На этих словах я почти видел, как он ехидно ухмыляется, уже предвкушая эту картину.) Его руки, сильные и уверенные, скользили по моему телу, исследуя каждую извилину, каждый мускул. Они подхватили меня под бёдра, закинув ноги на плечи. Я пытался вырваться, но он был слишком силён, слишком близок. Горячие шлепки кожа об кожу безумно смущали и заставляли сходить с ума. Я хватался за плечи и шею Алексея, как за единственный вариант спасения—поддаться влечению. Толчки внутри отзывались приятным узлом внизу живота. Они уносили куда-то в неизвестные ранее чувства. Те самые, что, возможно, испытывала Софья при виде Молчалина. —Лёша...! — прошептал я, но мой голос звучал слабо, почти неслышно. — Ты...искуситель и самый несусветный грех! Что же ты творишь со мной.. Мх!~ Его рука опустилась ниже, и я почувствовал, как мир вокруг меня начал распадаться на части. Он сузился до нас двоих, наших чувств и нашего дыхания. Его прикосновения были одновременно нежными и грубыми, будто он хотел заставить меня почувствовать каждую секунду этого момента. Я же желал отвернуться от его глаз, спрятаться. Вот только руки не пускали. —Смотрите на меня. Вы так желали моего взгляда, чего же сейчас отвернулись? Взор мой тогда поплыл. Я видел лишь приглушённый свет, да покачивающееся в свой собственный такт тело предо мной, которое с такой лаской целовало и прижимало меня, что я даже забыл противиться ему.

***

Раннее утро коснулось моего лица нежно. Так же, как и чьи-то тёплые руки. Они перебирали волосы, ласкали щёки и целовали в лоб с таким чувством, с каким раньше никогда и не появлялись. Даже в детстве, когда я упал с лошади и слуги обрабатывали рану, эти губы утешили мой плач. И в юности, когда я не смог признаться в сокровенных чувствах одной девушке, меня обнимали за плечи к себе и целовали губы сей в макушку. Открыв глаза, мне предстал образ кого-то пусть и зловеще-хитрого, и лицемерного, но такого пушистого и любяще-тёплого сейчас. Мы были в спальне. Молчалин поделился тогда со мной, что после нашего соития он отнёс меня сюда.(Действительно, не на полу же спать?) Я, самого себя тогда не помня, потянулся к его волосам. Мягким таким, пушистым и очень непослушными сейчас. Я улыбнулся, что-то пробормотал про ужасное общество неблагоразумных и перевернулся на другой бок. Алексей же тихо усмехнулся и укрыл получше меня мягким и тёплым одеялом. Прямо как в детстве, когда он старательно будил меня утром на семейный завтрак. А я в те моменте недовольно ворчал, из-за чего пропускал приём пищи и был голодным до обеда. (Хотя, вероятно, к обеду я как раз таки и вставал).

***

И даже сейчас, находясь далеко от Москвы в своём спокойствии и умиротворении, я часто получаю напоминания из имения Фамусовых. В большинстве, от Алексея Степановича. Нет, Вы не подумайте, там нет иллиад любви, похотливых слов и подобных —Молчалин сам по себе не такой. Он, наверное, лучше вслух об этом скажет, чем напишет. Пишет, как дела у них в Москве обстоят, как проходил очередной бал, как приезжал очередной спектакль и как какой-то дядька дальнего родства наконец женился. Скажу честно, меня это особо не интересует, вот только его письма утром стали таким желанным ежемесячным ритуалом. Меж строчек он мог написать мне пару ласкающих слов, а тему нашей близости умело обходил. Впрочем, я бы и сам не захотел постоянно об этом говорить. Я же пишу кратко, чётко. Просто уважение, несколько слов о здоровье и природе. Могу, конечно, вставить несколько едких фраз о господстве языков французских и нижегородских. Но, чувствую, тогда б моё письмо разразилось на множество свитков, превращаясь в сосуществование грубых и горячных слов. Он тоже часто юность вспоминает. Рассказывал, как сидя за обедом, вспоминает, что я часто мог воровать хлеб, прятал в карманах, от чего в них постоянно потом были крошки. (По ним и узнавали виновника, я был наказан) Напомнил мне, гуляя в саду, как я взбирался на дерево и кидался яблоками в соседских мальчишек, а потом оказывалось, что дерево тоже было соседским и тогда уже убегал я от разъярённых старушки. Поделился, заполняя очередные бумаги, что я всегда писал странные стишки о свободе и равенстве и прятал их под матрасом. Они были ужасно не граммотны.(А потом их нашли и я опять был наказан) Уже сам я тогда вспомнил, что некоторые ещё и были о любви, но их Молчалин, я искренне надеюсь, не видел. Теперь же, мой дорогой читатель, хочу тебе сказать—не надумывай себе ничего. Возможно, моё повествование покажется сухим и грязным, но я же поделился всем. Сейчас мне нечего скрывать. Не знаю, что тогда было: любовь, влечение? Уже не важно. Я, как сказан был ранее, любитель погреться под солнцем воспоминаний. И тот случай тоже остался в моей голове.