Обстоятельства непреодолимой силы

      «В 21:00 у тебя».       Всю первую половину субботы Рин не находила себе места, переваривая события прошедшей ночи. Ей не удалось даже вздремнуть, хотя старый, облезлый диван в ординаторской гостеприимно манил скоротать ожидание начала рабочего дня. Жужжащий рой мыслей и чувств, странных, непривычных, шумел в ушах и отпугивал сон. Её всё ещё потряхивало от мысли о том, чем могла бы закончиться неразумная ночная прогулка, если бы не появился Сатору. Было безрассудно отключать мозги, бегая по пустым улицам в чужом районе города после захода солнца. Нужно было взять себя в руки и подумать о том, как добраться до дома, а уже потом поддаваться смущению, панике и ревности.       Но случилось то, что случилось. Всё снова перемешалось, словно кто-то специально встряхивал тщательно разобранные, разделённые на «чёрные» и «белые» события, которые Рин пыталась уложить в своей голове аккуратными рядами. Ей казалось, что увиденное там, на балконе, расставило для неё все точки над и. Что, пускай грудь саднило от ускользнувшего, мимолётного доверия, и было гадко от ощущения, что за её счёт самоутвердились, но зато всё стало проще и понятнее. Сатору стал проще и понятнее. И вот снова своим появлением он разбивает еле-еле выстроенную линию обороны на мелкие осколки. Оглядываясь назад, она понимала, что всё это преследование по пятам, обзывательства, подначивания, дурашливая возня с несчастной сумкой — всё было так, словно они, действительно, вернулись в школу. На пять минут снова стали подростками, которые ищут любые способы сблизиться, прикоснуться к тому, кто нравится, толкаются на переменках, бьют друг друга учебниками, ставят подножки, портят причёски. Она понимала, что Сатору мог сделать с ней всё, что пришло бы в голову, и ему даже не пришлось бы для этого прикладывать силу. Рин в самом деле боялась его больше, чем того пьяницу, потому что чувствовала всеми своими внутренностями: одно слово — и она пропала. Но вместо этого он заигрывал.       На занимающейся заре Рин мерила шагами расстояние между столами коллег, когда ей пришло в голову достать телефон из сумки.       Двадцать два пропущенных.       Хатаке Какаши, где тебя носило, когда ты был нужен весь этот бесконечный, проклятый месяц? А теперь он будто бы знал. Звонил именно в тот момент, когда Сатору провоцировал-увлекал-спасал её. Целовал. Когда Рин не могла дышать. Сходила с ума, одновременно испытывая негодование, ужас, благодарность, желание — путалась, сбитая шквалом противоречий. Барахталась в одиночестве во всём этом дерьме, оттого что её лучшие друзья не вспоминали о ней уже почти месяц. Вот, вспомнили.       Вспомнил.       Она перезванивала, ковыряя ногтем тонкие проводки наушников. Ждала извинений. Надеялась, он озвучит то, о чём она уже и сама догадывалась: что Сатору избит в отместку за те ужасные, грубые слова. Что Какаши хотя бы пытался поставить его на место. Только почему-то казалось, что всё было с точностью до наоборот. Рин надеялась, что он вдруг перестанет быть равнодушным, чёрствым сухарём. Верила, уже даже не втайне, что присутствие Годжо растормошит его, заставит начать действовать, шагнуть, не оглядываясь назад. Вот сейчас — сейчас она услышит в трубке то, что хотелось услышать больше всего на свете… Но снова над головой сомкнулась сеть её надуманных сценариев. Снова ловушка захлопнулась, вспоров грудь привычным «йоу». Простым «как дела». Как. Мать их. Дела. Как могли быть её дела? Злость и бессмысленная надежда, умирающая с каждой секундой нелепого, натянутого телефонного разговора, подтолкнули её к краю того самого обрыва, с которого Сатору не дал ей соскользнуть двумя неделями ранее. С которого она тогда всё-таки упала.       Покончив с распечаткой результатов исследований в лаборатории, Рин ехала домой, глядя на мелькающую черноту подземного тоннеля, и её то и дело пробирала дрожь, когда на губах вновь чувствовался заряженный электричеством, жадный, подло украденный поцелуй. К щекам снова приливала кровь, и она прятала взгляд, уставившись на разноцветную схему метро, будто кто-то мог наблюдать за ней в вагоне. Уже дома открыла чат под именем «Чёртов Годжо» и пробежалась глазами по нескольким его прошлым сообщениям.       «Прости, что нагрубил». — Пришло сразу после того, как Какаши увёл её из бара. Она даже знать не хотела, где он взял номер. Прочла его только следующим утром, уже после того, как Годжо объявился на пороге с фингалом и разбитыми кулаками, чтобы позаботиться о её здоровье, а затем сбросить её в пучину своим я-трахну-тебя-на-комоде поведением.       «Тебе идут каблуки. Только впредь избегай лазать в них по обрывам». — Снова странная, неестественная забота, смешанная со стремлением уязвить. А, может, просто желание напомнить о себе? Последующая очередь коротких сообщений — в качестве подтверждения.       «Поужинаем?»       «Ну же, не молчи».       «Какое вино предпочитаешь?»       И всё это где-то между поездкой к океану и вчерашним днём. Он уже, конечно, спал с Нишимией, и Рин искренне не понимала, зачем он так поступал: зачем продолжал написывать ей в то время, когда в постели уже была хорошенькая девушка. Три недели она тщетно старалась не замечать эту вкладку. Отключила уведомления, но всё равно читала входящие, машинально сбрасывая счётчик непрочитанных. Последнее пришло только что. В метро, когда не было сигнала, где-то между станциями высветилось пустое уведомление. Словно глюк в системе. Следующие полдня она пялилась на незамысловатые строчки.       «Надеюсь, ты восприняла моё предложение всерьёз. Я не шутил, когда сказал, что хочу тебя. Думаю, ты и сама могла в этом убедиться».       Достала из ящика старую, затёртую фотографию. Долго вглядывалась в молодое, равнодушное лицо Какаши. Потирала пальцем по его глянцевой скуле. Маска. Гадская маска всегда. Во всём. Равнодушные, тёмно-серые глаза. Грозовые тучи, сталкивающиеся друг с другом на стеклянных радужках. Мечут молнии в каждого, кто посмеет подойти ближе вытянутой руки.       Руки взмылили нечёсанные волосы, пальцы запутались и потянули скальп в стороны. Под веками — белые круги. Рин заныла себе в локти, сложившись маленькой лягушечкой оригами посреди коридора. А потом… потом решилась и написала:       «Я согласна».

***

      Вторую ночь подряд Рин не спала, перекладывая телефон из ладони в ладонь до самого рассвета. Не могла отлепиться от экрана, тупо обновляя его раз за разом и приходя во всё большее отчаяние. Облачко сообщения почти сразу отметилось двумя галочками в правом нижнем углу, но ответа не последовало. Она раскачивалась вперёд и назад, зарывшись в тёплое одеяло до тех пор, пока уставший мозг сам не отключился, заставив её провалиться в сон, уткнувшись в колени лицом.       Уже несколько лет ей снился один и тот же сон. Рыжая сиба-ину с задорно торчащими ушками и хвостом, завивающимся упругим кольцом бежала по знакомым вечерним дорожкам, в итоге оказываясь самой Рин. В этом сне она отчаянно искала ночлег. Сновала из стороны в сторону в тщетных попытках найти удобное, мягкое место, но беспокойство не отпускало её. Сон всегда кончался одинаково. В конце концов, нюх приводил её к знакомым, тёплым рукам. Они мерно поглаживали её собачью спину, чесали шёрстку, сминали счастливо подёргивающиеся ушки, усыпляя и окутывая любовью. С появлением Сатору сон стал ещё более беспокойным, чем раньше. Устойчивый шлейф запаха, что привычно приводил её к Какаши, теперь разделялся, раздваивался, маня в противоположных направлениях, заставляя четвероногую метаться в нерешительности. Куда бы она ни двинулась, была вероятность ошибиться. Теперь Рин часто просыпалась в панике. Открывая глаза, с каждым разом всё меньше понимала, чего хочет. Чувства притупились, вытесняемые чем-то тёмным, тягучим. Тяжесть в груди нарастала с каждым днём.       Что ж, пути к безопасному отступлению теперь были полностью отрезаны её собственными руками.       Рядом с подушкой завибрировал мобильник.       «В 21:00 у тебя».       Был уже полдень. Рин с трудом разлепила веки, выгнулась, распрямляя затёкшие в неправильной позе мышцы. Разбитая, невыспавшаяся, в очередной раз подавленная сновидением, она по привычке потянулась за телефоном и подскочила на месте. Смысл сообщения даже не сразу дошёл до неё, но потом… Что, сегодня? Так скоро? К этому она оказалась совершенно не готова. Теперь, когда встреча была назначена, волнение и суета навалились на неё, поглощая своей тучной утробой. Насколько большой глупостью было согласиться?       «Это всего лишь секс. Как он там говорил? Не принимай так близко к сердцу... Легче сказать, чем сделать».       Рин собиралась на «свидание», хотя никакого свидания и не было запланировано. Бегала из комнаты в комнату в поисках подходящего наряда. Весь шкаф был перевёрнут вверх дном, когда из дальнего угла выглянула наглухо запечатанная почтовая коробка. При переезде Рин затолкала её подальше, не распаковывая, решив, что вещи в ней слишком вычурные для скучной, плоской повседневности рядового врача. Платье. Когда-то давно оно было куплено в нелепом, сиюминутном порыве измениться — и тут же забыто на веки вечные. Такое, скорее, надела бы какая-нибудь роковая красотка, чтобы эффектно выйти из лимузина под руку с богатым папиком, но для Рин оно было настоящей обузой. Носить — некуда, отдать — жалко, выбросить — дорого. Кто же знал, что эта реликвия когда-нибудь пригодится.       Чёрная бандажная ткань туго затягивала её худобу и прикрывала острые колени. Длинные рукава, никакой драпировки, никаких кружев, бантов, принтов. Лишь широкий вырез, предполагающий оголённые плечи. Рин специально натянула ворот повыше. Коробки с обувью были выпотрошены посреди гостиной, пестря вывалившимися внутренностями в виде кроссовок, балеток и тапочек. Единственные кремовые лодочки на тонкой шпильке угрожали переломать ей ноги и сделать из пяти пальцев — один, но деваться было некуда. Почему-то хотелось произвести впечатление на Сатору, несмотря на то, что он уже видел Рин и проблевавшейся, и с потёкшей тушью на щеках, и даже в одном белье. Может быть, стоило снова накинуть тот несчастный халат и не париться, понравится ли ему. А должно ли? Не всё ли равно, если они просто переспят? Ожидание волновало, страшило и совсем не настраивало на нужный лад. Конечно, эта ночь не должна была стать ночью любви, но что если ему будет неприятно? Должно быть, он чувствовал себя богом в сексе.       «Ну, и ладно, подумаешь. Главное, чтобы мне понравилось,» — тормозила себя Рин. — «А что, если слишком понравится?..»       Что бы сказал Какаши, если бы узнал… Собственно, а какое он имел право что-то говорить? Разве не было у него достаточно шансов сделать так, чтобы Рин была его — и только? Разве она не ждала все эти годы хоть каких-то поползновений с его стороны? И ничего. Она даже не была уверена, что хотя бы нравилась ему. Рин не считала себя экспертом в человеческих отношениях, но могла кое-что заметить, наблюдая за счастливыми — и не очень — парами среди своих знакомых. Без сомнения, любящий мужчина ни за что не допустил бы, чтобы к его возлюбленной прикасался кто-то другой. Как доктор Рин знала, что с научной точки зрения маскулинное собственничество преобладает над другими чувствами на уровне инстинктов. Всё, как у животных, и миллионы лет эволюции всё ещё курят в сторонке. Так что, видимо, она когда-то жестоко ошиблась в расчётах, решив, что Какаши мог что-то испытывать к ней. Так почему бы и ей не жить свою жизнь? Если без чувств, так хотя бы для поддержания здоровья.       Оставалось меньше часа. Заталкивая раскиданные вещи в комод, Рин зависла с блузкой в руках. Вот здесь, на этом самом месте всё началось, когда в прошлый раз Годжо был в её квартире. Столько откровенных слов её уши не слышали никогда до того момента. Только, может быть, во второсортных дорамах. Но Сатору, не смущаясь, позволял себе говорить такое, от чего их кончики вспыхивали, а тело покрывалось мурашками, и где-то внизу начинал закручиваться тугой, болезненный узел. Она с нетерпением ждала девяти. Не потому, что была в радостном предвкушении, а потому что боялась. Себя, его, их. Когда что-то пугает, хочешь, чтобы оно поскорее пришло и ушло. И Рин не находила себе места, перекладывая с места на место книги и разные мелочи, попадающиеся на глаза.       Вспомнив про незаконченный макияж, засеменила в ванную, пытаясь не выглядеть неуклюжей на высоченных каблуках. Простояла там минут пять с помадой в руке, не в состоянии решить, нужна ли она вообще сегодня. Взгляд упал на душ, и Рин отчётливо увидела себя, с пальцами внутри, выгнувшуюся дугой при воспоминании о том, как Сатору завязывал ей глаза, нарочно посильнее прижимаясь, чтобы заставить её почувствовать спиной, сквозь одежду свой затвердевший член. Помада выскользнула на кафель, и колпачок треснул пополам. Рин рванулась в гостиную. Схватила телефон и нашла в списке контактов нужный номер. Позвонила. Гудки остались без ответа, сменившись автоответчиком. Она снова набрала номер. Ещё не поздно всё отменить. Сейчас Сатору возьмёт трубку, и она скажет, что ничего не будет. Пусть не приезжает. Пусть оставит её в покое, найдёт кого-то другого. Пусть даст ей спокойно вариться в своём бездействии и одиночестве. Когда она перезванивала в третий раз, уже твёрдо уверенная в своём решении, раздался стук. До назначенного времени было ещё пятнадцать минут, и Рин решила, что это соседка снизу приковыляла ругаться за то, что она топает каблуками. Не глядя в глазок, она распахнула дверь. Телефон выскользнул из ладони проехавшись по платью и ударившись о порог. Сатору сжимал длинное горлышко винной бутылки и еле заметно улыбался, с первой секунды сжигая до тла своим тёмным, жгучим взглядом.       — Ну, привет, дорогая. Заждалась меня?

***

      Белая рубашка. Чтобы выбелить, создать иллюзию чистоты. Рукава закатаны. Словно для грубой, грязной работы. Две расстёгнутые пуговицы на воротничке. Пиджак перекинут через плечо. Галстук расслаблен, приспущен. Круглые «битловские» очки съехали на вздёрнутый кончик носа. Любопытно. Этот мужчина хоть что-нибудь воспринимает всерьёз?       — Может, всё-таки впустишь? — речь тягучая, словно воск. Голос низкий, хриплый. Непривычный.       В квартире темно. Рин так и не смогла заставить себя включить свет, и после захода солнца мрак и тишина окутали дом, застывший в ожидании чего-то неестественного. Она отошла в сторону, позволяя Годжо войти. Один широкий шаг, щелчок запирающегося замка, и вмиг хрупкий, трепещущий мир перевернулся с ног на голову, когда мощным толчком её припечатало к стене. Вот так сразу, с порога, без предупреждения, без разговоров, безо всяких церемоний. В рот ворвался горячий язык. Сатору навалился всем телом, сжал талию и тут же рванул руку вверх, сминая кожу на шее, хватая за волосы, жадно пожирая её волнение, нерешительность, страх. Спустя пару секунд он уже стоял в двух шагах от Рин, выравнивая дыхание. Поцелуй закончился, не успев начаться. Сатору как ни в чём не бывало, спокойно спросил:       — У тебя, что, отключили электричество?       Рин потребовалось колоссальное усилие, чтобы собраться и понять, в чём заключался вопрос. Голова гудела.       — Просто забыла, наверное.       Сатору, не стесняясь, прошёл на кухню и, поставив на стол бутылку, принялся шариться по шкафам в поисках бокалов.       — Думаю, свечи были бы кстати, — как бы невзначай бросил он через плечо.       «Свечи. Конечно. Вспомнить бы, где они».       Она прошла мимо него, глухо стуча набойками, и стала тянуть на себя один ящик за другим, бездумно и торопливо, вытирая мокнущие ладони о платье. От волнения не заметила шуршащих шагов позади себя. Не почувствовала дыхания. Острым носом туфли потянула за небольшой рычажок над полом и ей навстречу выкатилась небольшая лесенка. Взобралась на неё и стала просматривать самые верхние полки шкафов, вынимая пылящуюся там посуду. Свечей нигде не было. Но зато был Сатору. Он подкрался сзади и положил ладони на узкую, обтянутую эластичной тканью талию. Плечи вздрогнули, и бокал выпал из рук, с треском разбиваясь о столешницу. Впрочем, разлетающиеся осколки, похоже, ничуть не встревожили никого из них. Сатору развернул её к себе. Даже десятисантиметровые шпильки и две ступеньки над полом не смогли сделать низенькую Рин хоть немного выше него. От пронзительного взгляда она пошатнулась, вцепилась в его плечо. Руки уверенно скользнули ей за спину. Спустились вниз, ненадолго задержавшись на округлых бёдрах. Подхватили её, словно пушинку, и аккуратно поставили на пол.       — Ты надела его неправильно.       Сатору поддерживал её под локоть, и Рин поймала себя на мысли, что больше не в состоянии адекватно воспринимать реальность.       — Что?       — Платье, — пояснил он, положив обе руки ей на шею. — Его носят вот так.       Ладони заскользили по коже, захватили послушную ткань и спустили вниз, обнажая плечи. Показалось, что из квартиры выкачали весь кислород.       — Только ты можешь указывать женщине, как носить платья.       — Я бы предпочёл, чтобы на тебе его не было.       Так легко. Ошеломляющая честность. Неприкрытая простота фраз. Вылетая из его уст, все эти слова не казались уловками. Только чистое желание. Только секс. Он был его олицетворением ежесекундно, но сегодня, сейчас, стоя в сантиметрах от Годжо Сатору, Рин была оглушена. Обездвижена и заряжена на стремительный побег одновременно. Её тело умоляло, требовало свой кусочек праздничного пирога. Разум кричал о том, что она безумна, легкомысленна, тщетно предостерегал от грядущих, неминуемых проблем. Но она словно парила над собой и не слышала ни того, ни другого. Заворожённая, поднесла руку к его лицу и коснулась кончиками пальцев щеки, где ещё недавно расплывался фиолетово-жёлтый узор синяка. Сатору никак не отреагировал, и это слегка отрезвило её. В голове зашевелился рой вопросов. Почему он больше ничего не делает? Почему бездействовует? Разве у всего этого нет конкретной цели? Они зазвучали громче, когда Годжо развернулся и отошёл к столу, принявшись открывать бутылку вина. Фольга зашуршала, и, когда он добрался до пробки, Рин, следившая за каждым движением, обронила:       — У меня нет штопора.       — Не проблема. Зажигалка-то у тебя есть? — Сатору улыбался, в ожидании протягивая ладонь.       — Зачем тебе?.. Есть.       Зажигалок в её арсенале было предостаточно. Маленькое, оранжевое пламя вспыхнуло в его руке, подогревая горлышко бутылки. Избавившись от пробки, Сатору разлил по высоким бокалам тёмную, маслянистую жидкость. От одного аромата ударило в голову. Вкус был ярким, насыщенным, язык вязало и обжигало, а терпкое послевкусие было сравнимо лишь с одним. С тем безумным, сумасшедшим поцелуем, который он обрушил на неё в тот первый раз. Это случилось два дня назад, но Рин казалось, что прошла целая вечность. Теперь ей отчаянно захотелось снова окунуться в это чувство. Когда он не спрашивал. Лишь брал.       — Я думала, мы здесь, чтобы заняться любовью, — слетело с губ прежде, чем она подумала, какие именно слова можно использовать.       Сатору издал смешок и поставил свой бокал, а потом не торопясь сократил расстояние между ними. Только чтобы слегка приподнять её подбородок.       — Любовь — это то, чем ты будешь заниматься с Какаши, если у него хватит мозгов, — неуместное, запретное имя разрезало воздух острым лезвием. — Со мной ты будешь трахаться. Но это не значит, что нужно с порога бросаться в кровать. Мы ведь не животные.       От сказанного внутренности закрутило с новой силой. Гипнотизируя, Сатору окунул палец в её почти нетронутый бокал и обжёг вином приоткрытые, искусанные губы. Одинокая розовая капля упала на грудь и скатилась под чёрную ткань платья, прячась в ложбинке. Ещё мгновение он смотрел ей в глаза, а потом обрушился, словно ураган, противореча собственным словам. Это дикое, бешеное действие нельзя было назвать поцелуем. Он снова вламывался, срывал с петель двери, разносил стены, отнимал, стирал в пыль остатки благоразумия. А она падала. Падала, не чувствуя под собой ни намёка на привычную, твёрдую землю.       Её, действительно, больше не было. Сатору бесцеремонно задрал стягивающую юбку, подхватил её и усадил на кухонный стол, втиснувшись между ног. Не давая целомудренно свести их вместе. Да и о каком, к чёрту, целомудрии могла идти речь, когда он буквально вгрызался в шею, наверняка, оставляя слишком заметные, всё больше проявляющиеся с каждой секундой следы. Будь его клыки острее, Годжо уже пил бы закипающую кровь прямо из растерзанных артерий. Рин изо всех сил старалась сдерживаться, чтобы не застонать в голос от одних только поцелуев, давая соседям повод стучать в стену и требовать соблюдать приличия. Но вся эта кажущаяся выдержка вмиг испарилась, как только Сатору расстегнул рубашку. Даже сейчас, в темноте, кожа казалась неестественно бледной, но адски горячей. Где-то в глубине, под упругими мышцами с огромной силой билось о рёбра сердце. Сатору дёрнул платье вниз, и натянувшиеся швы затрещали рвущимися нитями. Ткань лопнула в нескольких местах, съехала с плеч, оголяя грудь, а он тут же накрыл её ладонью. Рин прохрипела что-то не своим голосом, и он зажал между пальцев твердый сосок, снова заткнув её, с жадностью проглатывая первый вырвавшийся из горла стон.       Касаться его было безумием. Страшный сон и сладкая сказка в каждом маленьком жесте, в каждом мазке по пламенной коже, в каждом выдохе. Она впилась губами в ключицы, почти с облегчением обвела сохнущим языком выпирающие косточки. Стаскивая с его плеч рубашку, Рин вдруг осознала, что действительно хочет его. Его. Сейчас. И потянулась к пряжке на кожаном ремне. Сатору поймал её руку, заломил за спину и процедил:       — Нет.       Рин непонимающе уставилась на него, но Годжо лишь лизнул её в уголок губ и уложил на стол. Леденящая спину поверхность, жёсткая, неудобная, не давала расслабиться. Поясница неестественно прогнулась в ответ на безуспешную попытку Сатору снять с неё одежду. Он отмахнулся от своей маленькой неудачи и, подхватив Рин под колено, навис над ней, вернувшись к прокладыванию цветущей дорожки розовеюших засосов от шеи к груди. Когда его губы обхватили слишком чувствительное место, она вскрикнула и извернулась, схватив его за волосы. Тело пронзило копьём. Годжо сводил с ума, одновременно заставляя выгибаться от острой боли и импульсивно тереться обо всё, до чего только можно было дотянуться.       Ей казалось, что он хладнокровен, рассчётлив, что всё идёт по какому-то одному ему известному плану. Но Рин ошибалась. Сатору сорвался, уже когда перед ним распахнулась дверь. Швырнул её к стене, не в силах выносить её близость и бездействовать. Огромных усилий стоило взять себя в руки и не содрать ко всем чертям дурацкое платье прямо там, в прихожей. Всегда сдержанная, миловидная, ранимая. Та самая девочка-заучка, застрявшая в синдроме отличницы — слишком ослепительная, слишком соблазнительная даже для него. Даже для его развращённой фантазии. Такого не было с другими девушками, хотя Рин не слишком от них отличалась: так же вожделенно смотрела на него украдкой, стараясь ничем не выдать своего тайного желания оказаться зажатой между ним и какой-нибудь — любой — поверхностью; так же смущалась и краснела в ответ на откровенный, развязный флирт. Заполучить её в итоге было не так уж и сложно. Может, дело было в чём-то ещё, но Сатору не любил копаться в себе.       — Ты восхитительна, — пробормотал он, блуждая ладонями по наполовину обнажённому телу и отодвигая скомканное платье, чтобы продолжить покрывать его влажными поцелуями.       Рин чувствовала, что готова взорваться, хотя они ещё даже не сблизились по-настоящему. Сатору не жалел её, лаская, терзая, подчиняя. Натянувшиеся тетивой нервы выстреливали разрядами, не давая вздохнуть, лёгкие спёрло от нехватки воздуха.       — Ты же, правда, не девственница? — вдруг возникнув из ниоткуда, выдохнул он, глядя со смесью беспокойства и преждевременного сожаления.       В другой ситуации Рин, возможно, всплеснула бы руками и съязвила, зло вторя дурацкой шутке. Но сейчас совсем не хотелось язвить. Да и вопрос не звучал, как издёвка. В своих договорённостях они зашли так далеко, что все пути назад были завалены обломками её разбитого самолюбия, её прежней жизни; а он теперь на полном серьёзе интересовался, не девственница ли она. Для Рин ситуация была абсурдной, но Годжо, наверняка, смотрел на всё иначе. Ему совсем не хотелось брать на себя лишнюю ответственность. И хотя Рин не понимала до конца его поведения, ей это было не так уж и нужно. Всё, о чём она могла думать — это о том, что, наконец-то, в награду за перенесённые мучения она получит свою порцию оргазмов.       — Думаешь, я из тех, кто хранит себя для «того самого» особенного?       — Просто ответь, — Годжо нетерпеливо сдвинул брови.       — Нет. Не девственница.       — Да, хорошо, — с губ слетел вздох облегчения и осел на её щеке. — Потому что тогда ты не получила бы и половины из того, что я планировал с тобой проделать.

***

      Всё казалось нереальным в этой бесцветной темноте. Тесная кухня кружилась в невесомости, замедляя утекающее время в своей тягучей, плотной, вязкой атмосфере, пропитанной лёгким, не выветрившимся запахом давно выкуренных сигарет и секса. Мгновения замирали, неспешно сменяя друг друга, словно пытаясь задержаться подольше. Рин терялась. Забывала, что лежит, раскинувшись на собственном столе. Не понимала, сколько времени прошло с того момента, когда Сатору впервые коснулся её. Но запомнила каждую ласку, каждое движение. Затуманенный взгляд. Одичавший, хриплый голос, вибрациями растекающийся по коже, застревающий в складках насборенного платья, проникающий внутрь, сквозь кожу — в каждую клетку. Когда она осознала, куда спускаются жалящие, болезненные поцелуи, уже было поздно пасовать. Хотя Сатору и не дал бы ей этого сделать: он скрылся от глаз, и секунду Рин чувствовала лишь внезапное одиночество и холод столешницы. Но через мгновение её обожгла разлетевшаяся по телу волна, зародившаяся от яростного прикосновения горячего, жадного рта к насквозь промокшему кружеву трусиков.       — Кто-нибудь уже делал это с тобой? — Сатору заговорил, не успев оторваться от неё, и вторая волна тут же взбудоражила чуткие нервные окончания. — Готов поспорить, что буду первым.       Рин замотала головой, то ли отвечая на вопрос, то ли пытаясь хоть чем-то остановить происходящее, но он уже не смотрел. Придавил языком бугорок клитора и заурчал. Задыхаясь, пытаясь ухватиться за что-нибудь на гладком столе, Рин вцепилась в его растрепавшиеся волосы. Они струились, рассыпались между пальцев, прохладные, мягкие. Правильные. Вот то самое слово. Сатору был таким правильным — во всём. От движений, этих сводящих с ума прикосновений, и до кончиков серебристых прядей.       Тонкая ткань заскользила по бёдрам, подчиняясь уверенным пальцам. Оставляя за собой влажный след на раскалённой коже. Беззащитной. Рин чувствовала себя такой беззащитной. Обнажённой. И живой. Её коснулся тёплый, ласковый язык. Нежное, почти невесомое блаженство. Мягкие губы целовали не так, как это было, когда Сатору был занят её ртом. Там, внизу, он словно обернулся кем-то другим. Больше не было агрессии и спешки. Только тянущаяся, приторно сладкая магия. Всё, что ей оставалось — это тонуть в водовороте, накрывающем с головой. Неловкость, заставившая гореть от осознания того, что он намерен был сделать, улетучилась, как лёгкий, эфемерный ветерок, когда тело накрыл первый оргазм. Ноги неконтролируемо затряслись, и Рин закинула их Сатору на плечи, безотчётно сжимая бёдрами его голову. Она металась по столу, разрываемая на части, бесстыдно счастливая в эту секунду. Сатору неотрывно следовал за ней, ловя каждую немую судорогу, каждую каплю наслаждения.       Расслабившись и наконец, впустив в лёгкие большую порцию кислорода, Рин почувствовала, как к губам и языку — которых и без того было более, чем достаточно — добавились пальцы. Чувственные, опытные. Они обвели нежные, припухшие складки и, не спеша, погрузились внутрь, заставляя сомкнуться вокруг них. Скоро Рин обнаружила себя снова бьющейся в судорогах, бесстыдно прижимающейся к его рту, готовой наброситься на него оттого, что этих безусловно искусных пальцев вдруг оказалось мало. Она была на взводе, натянутая струной, заряженная, обезумевшая, готовая умолять. Но из последних сил сдерживалась, чтобы с языка не слетела низменная, бессильная мольба. А потом разум вновь отключился, подхваченный новой, стремительной, сумасшедшей волной. Она больше не отдавала себе отчёт.       — Сатору, — слабо позвала Рин. Он промычал что-то, завибрировав прямо в неё. — С-Сатору, пожалуйста, это слишком…       Годжо вернулся из своего укрытия, не отнимая руки. Рин приподнялась, с трудом справляясь с непрекращающимся движением пальцев внутри себя, и придвинулась на самый край.       Прямо сейчас, чётко увидев себя и его будто со стороны — врезавшихся, лихорадочно сцепившихся, но зачем-то пытающихся показать друг другу свою сосредоточенность и выдержку — она осознала, насколько они оба нелепо выглядят, пытаясь превзойти друг друга в этом глупом отрицании. От простоты своей мысли она рассмеялась, вызвав недоумение на лице Сатору, который уже хотел поинтересоваться, в чём дело, когда Рин притянула его за шею и поцеловала. Сама. Это оказалось так элементарно, так не сложно. Он был скользким, измазывал её, солоноватый привкус смазки щекотал язык, но на это было плевать. Она хотела его слишком сильно, чтобы думать о том, что правильно, а что — нет. Пару раз безуспешно рванула неподатливую пряжку ремня, вызвав у Сатору смешок, и раздосадованно хмыкнула:       — Кажется, сегодня нам не суждено раздеть друг друга.       Сатору вынул из неё пальцы, поднял с пола рубашку и аккуратно вытер лицо ей и себе. Подхватил за талию и поставил на пол. Два щелчка и треск вытягиваемой из пряжки кожи; ремень звякнул металлической застёжкой. Прямолинейность всегда сбивала с ног, но сейчас… Стоило так стремительно выпрыгнуть из штанов, только чтобы посмотреть, как Рин задыхается, будто пробежала стометровку. Словно вместе с его брюками и бельём на пол упали и её лёгкие. Как только она открыла свой маленький, прелестный рот и озвучила, вероятно, первое, что пришло в голову, он не смог удержаться от провокации. «Не суждено раздеть друг друга» — ну, кто тянул её за язык? Она еле стояла, покачиваясь на своих огромных шпильках, сложив губы трубочкой и часто-часто выдыхая. Сатору забавляла эта очевидная борьба с собой. Рин закрывалась от него худыми руками, будто после того, как она кончила от того, что он засунул в неё язык, всё ещё можно было испытывать неловкость. Её подмывало опустить взгляд, но смелости не хватало, и из-за этого она таращилась на него, то и дело сглатывая и облизывая сухие губы. Сатору подошёл вплотную, задевая тем, на что она упорно не желала посмотреть, и опустился на колени. Теперь его действия не были такими, словно за ним гнались гончие псы. Он медленно потянул платье вниз и погладил щиколотки. Высвободил её из одежды и отбросил в сторону лодочки. Двинулся обратно, вверх, ведя подушечками пальцев по коже. Задержался на бёдрах и взглянул наверх. Рин, закусив губу, наблюдала за его маленьким путешествием. По внутренней стороне бедра потянулась тонкая ниточка.       — У меня нет кровати, а диван скрипит, — виноватый тон, дрожащий голос.       Теперь они оба были обнажены. Сатору заправил ей за ухо волосы.       — Иди сюда.       Он отнял от груди её руки и притянул, усаживая к себе на колени. Между телами колом стоял твёрдый, возбуждённый член, покрывшийся блестящими капельками. Наконец, посмотрев на него и невольно примерившись, Рин шумно выдохнула. На лице отразилась смесь растерянности и нетерпения. Сатору нащупал свои брюки и выудил оттуда презерватив. Пока он шуршал упаковкой, Рин нервно кусала губы, объедая края образовавшейся ранки. Заставила себя обхватить его, почувствовав, как натянулась раскалённая, тонкая кожа.       — Я не уверена… — она провела рукой по пульсирующим венам. Широкая мужская ладонь накрыла её пальцы и сжала сильнее, уверенно двинув вверх-вниз. А потом снова. И снова. Глядя в глаза.       — Всё нормально. — Выдохнул в губы. А потом отобрал весь кислород, целуя так, что под опущенными веками закружился калейдоскоп.       После долгого перерыва никак не получалось расслабиться. А, может, это от бессознательного страха беззащитного, домашнего кролика перед большим, диким лисом — влагалище сжалось плотным кольцом так, что Сатору не смог бы протиснуться в него даже мизинцем.       — Прости, — неслышно проронила Рин, ещё больше смущённая и расстроенная. Ей казалось, что вот-вот её оттолкнут и оставят позорно оплакивать свою окончательно неудавшуюся сексуальную жизнь.       Но Сатору погладил её по щеке и слегка приподнял, а в следующее мгновение она уже лежала на его рубашке, вжатая в пол весом тяжёлого тела. На шею посыпались невесомые, щекочущие поцелуи, и, когда расслабленная улыбка тронула её губы, низ обожгло неторопливое движение.       Ему было влажно. Тёплая, узкая Рин постепенно принимала его, заставляя напряжённо думать о чём угодно, кроме того, насколько в ней было хорошо. Затянувшаяся прелюдия и тело, которым хотелось владеть, всё ближе подводили Сатору к порогу. Когда он погрузился наполовину, Рин зажмурилась, и он стал продвигаться ещё медленнее и осторожнее. На пределе своих возможностей.       — Больно?       Толчок.       — Немного. Он… большой.       Толчок.       — Ты привыкнешь.       Шёпот в звенящей тишине. Рин обвила его руками и двинула бёдрами так, что он полностью вошёл в неё. Накрыл губами распахнувшийся в немом вскрике рот. Она ответила на поцелуй, а Сатору понял, что больше не выдержит. Начал двигаться, вызывая новые и новые стоны. Слышать их было безумием. Рин что-то самозабвенно шептала, выгибалась, царапалась. Теперь ничто не могло бы сдержать её. Он не ожидал, что эта скромница, такая до последнего зажатая, внезапно раскроется под ним. Во рту растёкся вяжущий, металлический вкус крови, когда он прикусил зубами её ободранную нижнюю губу. Темп становился быстрее, а она звучала всё громче, и Сатору улыбнулся самому себе, самодовольно отмечая, что её снова забило дрожью. Он остановился, позволяя ей справиться с накатившей волной, а потом вышел и одним движением перевернул на живот. Рин приподняла таз, и это простое, но такое не стеснённое действие разгорячило его. Ох, сколько отметин он оставит ещё на этой заднице! Предвкушение. Сатору словно одновременно существовал и в настоящем, и в будущем, прикладывая максимум усилий, чтобы одно постепенно превратилось в другое. Ему хотелось отыметь её так жёстко, чтобы потом ещё несколько дней наблюдать за ковыляющей, утиной походкой, но он сдерживался. Не в этот раз. Малышка Рин неплохо справлялась, растягиваясь, обильно покрывая смазкой его член. Пока этого было достаточно, если он хотел, чтобы она чуть позже смогла принять его во второй раз. И, может быть, в третий. А Сатору хотел. И это подталкивало быть нежнее, спокойнее обычного.       От заполненности и трения разрывало на части. Рубашка смялась в кучу. Рин постепенно отползала к окну, подталкиваемая Сатору, который хоть и старался быть размеренным, но всё равно заставлял напрягаться с каждым движением. Сочетание боли и наслаждения расщепляло на мелкие кусочки, и она снова сжималась, вздрагивала, билась в конвульсиях, прижимаясь и вырывая из него импульсивные, хриплые звуки, больше похожие на рык, чем на удовлетворённые стоны. Ей давно не было так плевать на всё. На древнюю госпожу Аоки из квартиры этажом ниже, что уже дважды постучала в потолок своей клюкой. На порванное дорогое платье. На завтрашнюю смену, которую Рин пропустит, сказавшись больной. На то, какие предлоги нужно будет придумывать, чтобы исчезнуть с привычных дружеских посиделок, позволяя трахнуть себя где-нибудь неподалёку. Она чувствовала твёрдое желание мужчины брать её ещё и ещё, и от этого плавилась, рискуя лишиться остатков благоразумия. Кричала что-то бессвязное, умоляла. На самом пике вжалась в Сатору и замерла, пульсируя вокруг твёрдого члена. Он ещё несколько раз дёрнулся внутри, выругался, зарычал, не помня себя, и остановился, наполняя презерватив.       — Ч-чёрт.       Рин уткнулась лбом в запястье, внезапно почувствовав всю тяжесть навалившегося сверху тела, и пыталась отдышаться. Сатору слез с неё, вытащил из-под рёбер свою рубашку, тряхнул, расправляя измятую, скомканную ткань, и накрыл её, бессильно распластавшуюся на полу.       — Ты была прекрасна, — снова навис над ней, сдвигая влажные от пота волосы. Шёпот, который пробирал до костей. — Обещаю, в следующий раз ты будешь стонать ещё громче.       Рин засмеялась, когда его нос защекотал шею. Следующий раз… Громче… В следующий раз — громче? Как его хватало на подобные замечания после всего? Она была не в состоянии говорить и, тем более, двигаться. Так бы и пролежала на полу всю ночь до утра. Но Сатору не позволил. Поднял на руки, отнёс в ванную и включил душ. Рин поплотнее закуталась в рубашку. Прислонилась к стене и не видела, чем он был занят, пока нагревалась вода. Веки слиплись, и она лишь на слух да по долетавшим брызгам могла догадаться, что он приводил себя в порядок, стоически перенося холод не успевшей согреться воды. Перед закрытыми глазами реальность уже стала переплетаться с приятной дрёмой, когда Сатору притянул её к себе. Рин словно врезалась в ледяную скульптуру, плавящуюся под постепенно теплеющими струями. Рубашка промокла насквозь и прилипла к телу, снова обнажая её в крепких, окутывающих объятиях.       — Больше никогда не буду пользоваться выключателями, — прошептала Рин, зачарованно водя длинными, сжатыми в кулачках рукавами по рельефу тренированных мышц и ловя вновь и вновь сбегающие по ним капли. В тусклом свете луны, несмело проникавшем в ванную через маленькое высокое окошко, они выглядели маслянистыми мазками на свежем полотне.       — Придётся двигаться на ощупь.       Сатору развернул её и прижал к себе спиной. Ладонь легла на шею и слегка сдавила, вырвав из груди глухой полувздох. В ответ на него ягодиц коснулся вновь встрепенувшийся член. Рин завела за спину руку, осторожно обхватывая его, думая только о том, как он в неё поместился, когда был ощутимо больше, и сможет ли сделать это снова. Его голос всегда был таким разным: то подчёркивал исключительность происхождения, то погружал в своебразный транс. Сейчас он просто гулко урчал в шею, позволяя размеренно скользить рукой позади себя и хватать ртом недостающий воздух. Многострадальная рубашка снова полетела на пол. А Сатору исчез, растворившись в темноте и шуме воды, чтобы возникнуть прямо перед ней — снова на коленях. Рин пошатнулась, когда по внутренней стороне бедра потянулись непрерывные, витиеватые узоры. Обессиленное тело плавилось под языком, словно сахарная вата. Удовольствия было слишком много. Её пьяный взгляд встретился с усмехающимися глазами. Она снова шла у него на поводу. Несмотря на усталость, навалившуюся после двух бессонных ночей и всего, что ей пришлось пережить за эти пару дней, несмотря на несколько оргазмов, катком прошедшихся по телу, опять была готова поддаться горячему вихрю в его лице. Рин закатила глаза, когда он причмокнул, оставляя на её чувствительной точке лёгкий поцелуй, и, ещё паря в облаках, спросила:       — Кофе?

***

      — «Секс в целях поддержания здоровья мочеполовой системы и общего психо-эмоционального фона,» — Рин откусила от яблока и с набитым ртом попыталась продолжить свою мысль, не обращая внимания на задержавшуюся на нижней губе белёсую капельку сока. — Хотя прямо сейчас это не то, чтобы очень похоже на заботу о здоровье. Скорее, наоборот.       Между ног у неё саднило, и положение «лёжа» было единственным из возможных. Сатору отделил от толстой, припасённой заранее стопки салфетку, протянул ей и снова раскинулся на футоне, подкладывая под голову обе руки.       — «Дружеский перепихон»? — помотал скрещенными ногами, раскачиваясь из стороны в сторону, изображая каноэ, и повернулся на бок. Рин хрустела, листая брошюрку, выпавшую из пакета с заказанным накануне ужином, и мельтеша пятками у его головы. Её челюсть усиленно работала, справляясь со слишком большим куском.       — «Дружеским» он был бы, если бы мы были друзьями, Годжо. — Она оторвалась от книжицы и оглянулась на него, недовольно скривив лицо, когда раскрытая ладонь шлёпнула по ягодице. — А обязательно это как-то классифицировать? Нельзя трахаться просто так, без ярлыков?       — Было интересно, как ты это назовёшь.       Ему нравилось, какой естественной она становилась, больше не стесняясь и не багровея каждый раз, когда чувствовала на себе раздевающий взгляд. Стреляла непотребными словечками, которых бы он никогда не услышал, если бы не приласкал позавчера её киску. После трёх дней секс-марафона этот диалог считался уже не флиртом, а подобием бесстрастного околонаучного обсуждения. За всё время они прерывались лишь на еду и непродолжительный сон, во время которого Сатору умудрялся так усердно тыкаться в неё стояком, что это в итоге всё равно приводило к пусть и ленивому, но весьма возбуждённому трению гениталиями. Новое, неизученное тело всегда будоражило, а стремление познать его заряжало адреналином и тестостероном, отключая благоразумие, открывая второе дыхание. И третье. И последующие не занятые номера подряд.       Рин расслабленно потянулась, переворачиваясь на спину. Ей было сладко. Три дня умопомрачительного, страстного, сносящего крышу секса. Постоянная близость наполненного похотью, осязаемого мужского тела. Три дня исследований поверхностей: горизонтальных, вертикальных, мягких, обжигающе жёстких. Затуманенных оконных стёкол, потеющих стен в ванной. Футон, раскинутый наспех ещё в первую ночь, кружил по гостиной, подталкиваемый сплетающимися на нём телами. Госпожа Аоки, наверняка, была близка к тому, чтобы разломать свою дешёвую трость. Если бы в дверь постучал участковый, ему долго пришлось бы расхаживать по лестничной клетке, потому что шумные жильцы были слишком заняты. Рин чувствовала необходимость посетить своего гинеколога, хотя знала, что обострившиеся ощущения — с непривычки. Всё было словно впервые. Самое первое и несколько последующих проникновений отдавались в теле той же сладко-жгучей болью. Но, несмотря на все отягчающие, это были три дня в раю. В закипающем, подперчённом котле, поставленном на костёр прямо посреди блаженного райского сада. Тело парило, истерзанное поцелуями, укусами, шлепками, поглаживаниями. Она не жалела ни секунды. Отключила зудящие мозги вместе с телефоном. Позволила Сатору сводить с ума. Утаскивать в пучину. Вгонять в себя ощущения, всыпать восторг, эйфорию, лёгкость, словно песок, пригоршнями. Рин больше не боялась. Он безукоризненно соблюдал договор: не проявлял лишних чувств, не переступал очерченных границ, не упоминал имён, которые могли бы разгипнотизировать. Лишь брал её так, как обещал. Много. Долго. По-новому. За эти три ослепительных дня она успела прыгнуть из роли затворницы в роль королевы, а потом — грязной потаскушки из Красного квартала. И снова сменить роли несколько раз, путаясь в итоге, кем является на самом деле.       Сатору размеренно поглаживал сухую кожу щиколотки, нарочно врезаясь ногтем, вызывая щекотку и уже привычную, такую смелую волну внизу живота. Нога взлетела в воздух и упала ему за спину, задевая большим пальцем лопатки. Он подобрался, нырнул безмолвной косаткой и материализовался над ней, окуная в глубокое синее море своих радужек, откуда ещё ни разу она не выплыла прежней. Там не было кислорода. Не было других звуков, кроме сбившегося дыхания и оглушительного биения бешеного сердца. Не было солнца и звёзд. Только бесконечно долгая, поглощающая, северная тьма, мерцающая голубыми языками пламени. Подстрекающая кружиться в диком обрядном танце вместе с полчищами о́ни, в опиумном угаре подражая им на этом шабаше.       Руки сцеплены над головой одной его ладонью. В лоне ходит горячее, плотное, тугое. Грудь сжата впивающимися фалангами. Рычащее, животное — прямо над ухом. Грязный, потный шёпот расползается по эрогенным точкам. Мокрое хлюпанье тянется между телами, липнет, скручивает седые, жёсткие волоски. Вновь потяжелевший мешочек мошонки бьётся о раскрытую до отказа промежность, врезается в ягодицы. В мыслях глухо. Только междометия. Только громкое, решительное, визжащее. Ещё. Ещё. Только не останавливайся сейчас. Позволь. Ещё чуть-чуть, и… Бёдра вскидываются, замирают, обжимают стальными тисками каменный член. Ещё раз двинуть навстречу. Ещё раз соскрести пенную смазку тугим кольцом. Изогнуться в экстазе, когда запульсирует. Когда наполнится спермой тончайший латекс. Слизать мускусный запах с покрывшейся прозрачной испариной груди. Втянуть носом и осоловеть, падая на мягкий матрас, не разводя сцепившихся на пояснице ног. Не отпуская. Наваливая на себя непреподъёмную массу. Расплющиваясь под ней. Становясь тоньше, меньше, легче.       Успокоив дыхание, Рин высвободила руки из плена и сама освободила Сатору, ведя коленями по бокам. Смех. Чистый, звонкий. Откуда-то из недр, из-под диафрагмы. Захлёстывающая истома во всех конечностях покалывала щекоткой. Если бы он любил её, если бы она не любила кого-то ещё.       Телефон отреагировал на длинное нажатие боковой кнопки и приветственно завибрировал. Уйма пропущенных с работы. Плевать. У неё больничный. Уведомления об отметках «нравится» на каких-то стародавних комментариях к глупым клипам. Сообщение в мессенджере. Потом. Мазком — поцелуй по губам. Перевернуть тяжёлое тело и оседлать, измазывая соками. Играть так комфортно. Играть с Годжо — так рискованно. Нет. Что-то мелькнуло перед глазами. От кого сообщение?       Обито-кун:       «Охаё:, Рин-тя-я-ян! Есть срочный разговор, можно мне заехать?»       Смущённые эмодзи, сердечки и скобочки. Сразу представилось виноватое выражение лица, с которым он набирал скудный, вымученный текст. Так и увидела, как он закидывает руку за затылок и усердно почёсывает, шелуша кожу. Среди пропущенных — снова Обито. Что могло приключиться? Сто́ит только отключить телефон…       Звонок раздался невыносимо скрипучей, громкой трелью. Сатору удивлённо приподнялся на локтях, оглянулся на дверь и немо поднял подбородок, спрашивая.       Вот чёрт.