Anathema | Анафема

Август 2003 года – день перед казнью. Воздух в Азкабане был густым от смеси солёных испарений и отчаяния, словно тяжёлый туман, не желающий рассеиваться. Постоянный рёв волн, разбивающихся о скалы, эхом разносился по тюрьме — зловещее напоминание о мире за её стенами. Дементоры бесшумно скользили по коридорам, их массивные силуэты отбрасывали на стены зловещие тени. Их присутствие обволакивало леденящим холодом, высасывая последние крупицы тепла и надежды из тех, кому не посчастливилось оказаться в этих стенах. Даже самые отважные не могли отрицать гнетущую тяжесть, наполнявшую каждый угол Азкабана, превращавшую его не просто в тюрьму, а в живой кошмар. И всё же Драко Малфой, лишённый палочки, достоинства и цели, сидел невозмутимо в своей тёмной сырой камере, уставившись серыми глазами в противоположную стену, будто в мире не осталось ничего, кроме неё. Метка на его руке всё ещё слабо пылала — жестокое напоминание о цепях, которые он когда-то добровольно надел на себя. Его когда-то острые черты лица осунулись, тени залегли в провалах щёк. Грязные, спутанные светлые волосы падали на глаза, но он даже не пытался их откинуть. Тщеславие давно пало в его войне за выживание. Три месяца. Три месяца с тех пор, как Орден Феникса прорвался в Министерство, и он сражался с ними в одиночку. Три месяца с тех пор, как они наконец скрутили его, а его магия погасла, как умирающая звезда, под натиском превосходящих сил. И завтра всему придёт конец. Завтра его выволокут на площадь, как бешеного зверя, и дементор прижмёт свою бездонную пасть к его губам, поглотив душу заживо — на радость ликующей толпе. Он не чувствовал ничего. Ни страха, ни гнева, даже намёка на сопротивление. Не осталось никого, кому он был бы нужен. Никого, кто вспомнил бы его, когда пустота наконец заберёт его. Отец погиб годы назад в какой-то безымянной стычке. Мать… Он закрыл глаза, и на миг перед ним возник её образ — хрупкий и гордый, — каким она была до того, как проклятие разорвало её грудь. Боль, которую он испытал тогда, сломала его, оставив после себя лишь леденящую пустоту. Она была его якорем, последней нитью, связывавшей его с человечностью. Без неё он стал чем-то меньшим, чем человек. Оружием. И каким же смертоносным оружием он был. Пять долгих лет он удерживал Министерство — последний оплот Волдеморта — против ярости Ордена. Это стоило ему всего — друзей, здоровья, души. Но теперь это не имело значения. Завтра всё закончится. Он слегка пошевелился на холодной каменной лавке, его запястья всё ещё кровоточили от железных наручников, надетых в день плена. Острая боль пронзила грудь, но это не было ни раскаянием, ни сожалением за преступления, в которых его обвинили на том фарсе суда. Это была ярость - чистая, обжигающая ярость направленная на самого себя. Не за поражение. Не за проигранную войну. Даже не за зверства, совершённые во имя хозяина. А за неё. За грязнокровку. За Грейнджер. Его губы искривил оскал, кулаки судорожно сжались на коленях, когда воспоминание о её лице опалило его изнутри. Этот образ преследовал его, мучил, сводил с ума долгие годы. Она терзала его с одиннадцати лет. Эта наглая грязнокровка осмелилась поправлять его, бросать вызов, затмевать. Она всегда была невыносима - её блестящий ум маяком, который он жаждал погасить, её праведность - занозой, глубоко вонзившейся под кожу. С каждым годом его одержимость ею перерождалась во что-то поистине порочное. То, что начиналось как фантазии о её унижении, превратилось в болезненную зависимость, наполнявшую его кровь неистовой жаждой разрушения. Его извращённые фантазии прошли путь от жестоких насмешек до садистских кошмаров, где он смаковал мысли о её унижении и сломленности. Но этого было мало — он жаждал больше насилия, больше боли. Его сознание заполонили кровавые видения: она, поверженная и беспомощная, молит о пощаде, которую он никогда не даст. Он не просто хотел причинить ей боль — он стремился стереть в прах саму её сущность, сломить дух и оставить лишь пустую оболочку. Но за эти пять лет... она дала ему новые причины для ненависти. Дафна — мертва. Астория, некогда сиявшая жизнью, теперь лишь тень, заточённая в собственном доме как узница Министерства. Блейз, верный друг, убит хладнокровно. Пьюси, храбрый до конца, подло убит в засаде, прикрывая их отход. Все они погибли и всё из-за неё. Волна воспоминаний накрыла Драко с новой силой. Его ногти впились в ладони до крови — острая боль хоть ненадолго заглушала бурю внутри. Он до сих пор видел их лица, слышал крики, чувствовал тяжесть их тел на своих плечах... Но этого всегда было недостаточно. Один за другим они пали — в бесконечной войне, где не бывает победителей. Он до сих пор слышал голос Грейнджер - холодный и беспощадный, когда она вела штурм Министерства. Её заклинания рвали их оборону, как бумагу, её тактика была безжалостной и отточенной. Она стала стихийной силой - неудержимой и безпощадной. И всё же, даже проклиная её имя, часть его не могла не восхититься этой трансформацией. Та книжная червячка из Хогвартса исчезла, уступив место воину, закалённому в горниле войны. Она стала ему равной во всём - достойным противником в этой извращённой игре. Грейнджер. Блестящий тактик. Бесстрашный воин. Неумолимый охотник. Её палочка положила больше Пожирателей Смерти, чем любой другой член Ордена. Её стратегии разбирали их оборону по кирпичику. Её голос поднимал массы, поворачивая общественное мнение против них. Он сталкивался с ней на поле боя бессчётное количество раз. Каждая их встреча была танцем со смертью. На каждый его ход находился её контрудар. Каждую крепость, которую он укреплял, она находила способ разрушить. Казалось, она читала его мысли, предвосхищая стратегии ещё до того, как они полностью формировались в его голове. И всё же, даже проклиная её, часть его ликовала от брошенного вызова. В самых тёмных уголках сознания он признавал: никто и никогда не заставлял его выходить на такие пределы, копать так глубоко в колодец своих магических способностей. Их битвы были смертельным танцем, где каждый стремился переиграть другого, а их магия сталкивалась в ослепительных вспышках силы и мастерства. Но теперь даже эти фантазии казались пустыми, оставляя после себя горькую пустоту, которую он не мог назвать. Она была жива, где-то там, вероятно потягивала чай с Поттером и Уизли, купаясь в лучах их победы. А он сидел здесь, в этой разрушающейся тюрьме, ожидая смерти. Драко сжал кулаки, вонзая ногти в ладони до боли. Если бы он мог только разок добраться до нее перед смертью, он бы... Дверь камеры с грохотом распахнулась, звук резко отразился в узком коридоре. Его мысли разлетелись как стекло, но он даже не дрогнул. Даже не поднял глаз. — У тебя посетитель, — проговорил охранник, и в его голосе смешались презрение и беспокойство. Никто не навещал узников Азкабана, тем более приговоренных к Поцелую. Взгляд Драко метнулся к дверному проему, любопытство на миг пробило апатию. Но когда он увидел силуэт, освещенный дрожащим светом факелов, его кровь буквально застыла в жилах. Это была она. Гермиона Грейнджер шагнула вперёд. Её карие глаза были твёрды, как кремень, волшебная палочка расслабленно зажата в руке. На ней всё ещё были мундиры авроров, эмблема Министерства резко выделялась на тёмной ткани. Она молчала, лишь смерила его взглядом, словно оценивая, стоит ли он её времени. Один только её вид разжёг в его груди адское пламя, поглотив его яростью, что была куда сильнее леденящего холода Азкабана. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови, а зубы сцепились с неумолимой силой. Жгучая ненависть растекалась по каждому фибру его существа, готовая вырваться наружу, как извергающийся вулкан. — Ну что ж, — протянул он, голос хриплый от долгого молчания, но всё ещё несущий в себе осколок былого малфоевского высокомерия. — Чему обязан такой честью? Пришла лично насладиться моим славным концом? Или Поттер прислал тебя умолять о чём-то? Её губы сжались так плотно, что побелели, отказываясь поддаваться на провокации. Она приблизилась к нему, шаги размеренные и чёткие, но в глазах горел огонь, который невозможно было скрыть. Когда она подошла ближе, он разглядел глубокие морщины усталости на её лице — отпечаток бессонных ночей и груза ответственности. Он смаковал это маленькое удовлетворение — видеть её измождённой, словно это было бальзамом для его собственных мук. — Я пришла задать тебе вопрос, Малфой, — тихо произнесла она. Его глаза сузились, острые, как клинок. — И что же, скажи на милость, Золотая Девочка может хотеть от мёртвого человека? Её непоколебимый взгляд пронзил его, словно отточенный клинок, а воздух вокруг будто загудел от невысказанного напряжения. Это было больше, чем просто ненависть —первобытное, животное чувство, грозившее поглотить их обоих. Между ними пульсировала грубая, опасная энергия, готовая в любой момент вспыхнуть ослепительным пламенем. Когда она наконец заговорила, её голос звучал ровно, но с глубинным надрывом: — Ты сожалеешь? Хоть о чём-то? Драко уставился на неё, его лицо застыло в кривой маске веселья. Затем медленно расплылось в ухмылке — холодной, пустой и жестокой. — Сожалею? — язвительно повторил он. — Уточни, Грейнджер. О чём именно? О том, что продал душу безумцу? О том, что смотрел, как умирает мать, потому что не смог её защитить? Или о том, что рубил каждого самодовольного дурака, осмелившегося встать у меня на пути? Он наклонился вперёд, серые глаза сверкали зловещим блеском: — Нет. Ни о чём. Скулы Гермионы напряглись так, что казалось — кожа вот-вот лопнет. Но она стояла непоколебимо, а её голос резал каменные стены, как ледяной ветер: — Хорошо, — выплюнула она слова, острые, как яд. — Потому что мне не нужен слабый, сломленный мужчина, утопающий в жалости к себе. Мне нужно оружие.