in oculis aspicientis

но эта девочка останется — нетленна,

а эти мальчики — живыми — и в цвету.

Мэй никого не водит к себе домой. Оскорбительно, между прочим. Недоверие в коллективе вот первый шаг к его распаду, а Годжо не хочет распада того, что у них выходит. Замечательно выходит, да. Годжо – исследователь-натуралист. Он сидит в кресле, вытянув ноги так, что не запнуться о них невозможно, и наблюдает за миром вокруг, как ученый в засаде. Не хватает пробкового шлема и сачка для ловли бабочек. Повязка на глаза размотана не до конца так, чтоб прикрывать лицо и совершенно не мешать обзору. Годжо ждёт. Тигр среди бамбука – расхожий сюжет. Тигр защищен от единственного своего врага – слона, бамбук мешает слону, но дает тигру отличное укрытие и обзор. Тигр может любопытствовать сколько угодно, надежно скрытый зелеными стволами. Если бамбук наточить, то он может стать как отличным копьем, так и заготовкой под ловушку. Действуя сообща с бамбуком, тигр однажды точно завалит слона. Мэй Мэй раздевается. Сегодня на ней очередной блистательный шедевр легкой промышленности, состоящий из тонкой блузки с глубоким вырезом и укороченных брюк. Мэй не любит сложные образы, но, как настоящий ценитель прекрасного, Годжо может однозначно заявить, мол, ваша честь, сложные образы ей и не нужны, чтобы выглядеть просто великолепно. Чтоб блистать даже в полумраке спальни, где единственным источником света является настенный ночник. И, вероятно, глаза Годжо. О да, он уверен, что освещает сейчас всё своей довольной мордой. Как будто что-то плохое. Нанами сидит на краю кровати полностью одетым и старательно на Годжо не смотрит. Игнорирует. Злостно. Хотя, конечно, у него не выходит, потому что, если специально так держать голову, чтоб не видеть определенный угол комнаты, тот этот самый угол начинает о себе много воображать. Нарочитое игнорирование даже лучше, чем внимание. Логос то один. В прочем, Годжо здесь не для того, чтобы на него смотрели. Это он смотрит. Смотрит и подмечает, что Нанами сегодня тоже отлично выглядит. Поменял наконец-то свой костюм на другой, темно-синий, да и галстук сменил, что большой успех и счастье. Мэй Мэй позитивно влияет на людей – когда Годжо пытался изгнать из жизни Нанами этот кошмар в пятнышки, тот начал носить его даже в неформальной обстановке. Каждый шаман безумен по-своему, но не таким же образом. - Симпатичный галстук, - говорит он, и Нанами поводит плечом, отмахиваясь. Годжо помолчит, хорошо, он помолчит. До поры до времени. Это шоу не для него, как бы ему ни хотелось потешить своё эго. Оно для всех здесь присутствующих. Мэй Мэй нравится, когда на неё смотрят с восхищением, она любит это почти так же, как любит деньги, Годжо переполнен любопытством ко почти всякому новому опыту, а что до Нанами – тот, кажется, не против. Возможно даже за. С Нанами всегда не очень понятно, чего он хочет на самом деле, но, наблюдая за тем, как он расстегивает запонки на рубашке, Годжо начинает думать, что может проникнуть в глубину его мыслей. Запонки тоже красивые, раньше он их на Нанами не видел, да и сейчас они мелькают перед его взором на пару мгновений, пока Нанами раздевается. Смотреть вечно, смотреть на солнце. Всё такое медленное. Время, замкнутое на себе, Годжо, замкнутый в кресле, замкнутый на себе и этих двоих. Всё вокруг тягучее, как мёд, и золотое от света настенного ночника, волосы Мэй Мэй тоже золотятся, но теплее не становятся, их естественный холодный белый перебивает любые попытки его расцветить. Она снимает рубашку, брюки и распускает косу, волосы падают на спину и Мэй Мэй поворачивается к Нанами, чтоб тот помог расстегнуть бюстгальтер. Как честный человек от такого вида тот должен умереть на месте, но не умирает, а приобнимает Мэй и расстегивает крючки. Красивая у неё спина, и плечи красивые, широкие, но не слишком, по ним видно, как ей удается так легко размахивать своим монструозным оружием. Годжо улыбается и прикладывает ладонь к губам. Бесконечно любопытно. Мэй сложена идеально, не модель – боец. Узкая талия, впадина позвоночника, разлет плеч, руки Нанами крупнее её раза в два, но она не кажется хрупкой. Годжо не знает, на что больше хотел бы посмотреть: на то, что происходит вот сейчас или на их драку. Разноформатные телесные взаимодействия, а всё об одном том же, по крайней мере он их не разделяет. Люди вокруг обычно придерживаются другого мнения. Нанами тоже уже без рубашки. Сидит на кровати, как каменный божок и всё так же не смотрит в сторону Годжо, придурок. Но придурок красивый, конечно же. Его спина и плечи намного шире, чем у Мэй, но не такие, как у Годжо, если поставить их рядом, от чего Нанами вечно отказывается под предлогом «отстань, Годжо, я не буду снимать рубашку, чтоб студенты сравнили, у кого из нас более накачанные руки». Ну и дурак. Детям полезно смотреть на красивое, это их эстетически воспитывает. Нанами на это бубнит что-то про преподавательскую этику. Годжо больше верит в эстетику, а во что верят студенты, не знает никто. В номере работает кондиционер, тихо гудит на грани слышимости, так, что и не различишь, если не прислушиваться, но Годжо прислушивается. Не к кондиционеру, конечно, а так, вообще. Любопытство сгубило кошку, это известный факт, но любопытство сделала человека вершиной пищевой цепочки. Что, если смешать вот ту штучку и ту штучку? Что если потрогать вот ту светящуюся штучку? Что если напроситься к друзьям на свидание третьим, так, в научных целях? Годжо чувствует себя ученым. Ну а что? Нанами и Мэй Мэй почти как радий. То есть – убивают. Но он за свинцовым щитом. Он наблюдатель. Секс Годжо как процесс не интересует, но зато своим главным недостатком – в глазах других людей – он почитает искреннее желание интересоваться всем и вся, а что может быть интереснее, чем чья-то личная жизнь. На то она и личное. Он вообще думал, что Нанами его пошлет, но такие уж у них сложились интересные отношения, что тот просто ничего не сказал. Но и не отказался, вот в чем самое интересное. Годжо от такого поворота слегка ошалел, но потом решил для себя, что Нанами, конечно же, пал жертвой его обаяния. А кто бы не? Мэй бросает на него взгляд из-под опущенных ресниц, Годжо ей дружелюбно улыбается в ответ. - Хочешь мы завесим его полотенцем? – спрашивает она, обращаясь к Нанами, а смотрит все равно на Годжо. - Эй, - возмущается он, - я не попугай, которого можно накрыть. - Помолчи, а? – Мэй отводит глаза. Что на это думает Нанами, Годжо не видит, потому что тот всё время поворачивается затылком. Ну ничего, затылок у него тоже красивый. Годжо очень-очень хочет, чтоб Нанами повернулся лицом. Годжо ничего не хочет, у него и так всё есть. Смешанные сигналы. - Не надо полотенцем, - голос у Нанами кажется еще ниже, чем обычно, - Покрывалом. - Вы можете меня просто игнорировать, - Годжо подтягивает ноги на кресло и обиженно обнимает колени. Друзья еще называются. Никакого пиетета к чужому исследовательскому интересу. Мэй смеётся и падает на кровать спиной. Свет ночника очерчивает её лицо и спускается ниже, подсвечивая большую красивую грудь, подсвечивая ребра, пупок, живот и тонкую полоску трусов. Даже не кружевные. - Ты бы еще спортивное белье надела, - встревает Годжо. Нанами смотрит на него, слегка обернувшись назад, а сам меж тем запускает под эти самые – между прочим, практически спортивные трусы – пальцы, оттягивает резинку, и Мэй Мэй приподнимается на локтях. - Ты как хочешь? – спрашивает Нанами. Она пожимает плечами, волосы рассыпаются по её плечам, по спине, как шелк, как вода, их хочется погладить и заплести. Годжо нравятся длинные волосы. Было да сплыло. - Давай без проникновения? – говорит она и смешно машет рукой, как бы очерчивая границы доступного сегодня поля развлечений. Нанами кивает ей, Годжо думает, да, Нанами джентльмен. Интересно, какие женщины ему нравятся? А какие мужчины? А какая длина волос? Что вообще нравится Нанами? Годжо понимает, что понятия не имеет. Такой вот он друг. Он пытается мысленно перечислить, что может нравится Нанами, у него выходит очень короткий список, в котором идут пункты вроде алкоголя и сна дольше пяти часов, но в последнем он не уверен. Возможно, это переносы. Мэй вздыхает, когда Нанами стягивает с неё трусы, для этого ему приходится устроиться у неё в ногах, так что Годжо теперь видно и его профиль в сиянии лампы для чтения. Золотой, золотой. Без очков Нанами кажется младше, а в теплом свете еще и менее усталым, чем обычно. Лампа очерчивает его строгий рот, задерживая свой свет на губах, а может быть это Годжо задерживает свой взгляд. Он всё-таки стягивает повязку до конца и улыбается. Каждый день праздник. Просто красота. Годжо не знает, специально ли они расположились так, чтоб ему было всё видно, но надеется, что специально. Всё-таки он полноправный участник сегодняшнего вечера, хоть и менее деятельностный. Мэй поднимает руку и зарывается пальцами в волосы склонившегося над ней Нанами, пробегается от макушки до затылка и слегка нажимает, чтоб тот опустился еще ниже. Годжо смотрит и впитывает реакции. Ему хочется, чтоб и так наверняка широкие зрачки его расширились так, чтоб занять собой всю радужку, чтоб вылиться на белок, чтобы в этом полумраке он не упустил ни единой детали, колбочки и палочки в зрачке работают на износ. Он видит, как Нанами слегка улыбается, и улыбка у него почти даже и не печальная, потому что невозможно грустить в постели с такой женщиной, а Мэй Мэй в ответ смотрит, слегка прищурив глаза, как лиса, как кошка, как кто-то еще. Когда Нанами оглаживает ей бока, она скребет ему затылок ногтями с прекрасным маникюром, который обычно не успевает дожить до того момента, когда его придется снимать, потому что махание топором слегка мешает уходу за руками. Годжо может практически видеть, что на руках у Мэй мозоли, которые, конечно, сложно разглядеть, зато можно почувствовать. Нанами, будто прочитав его мысли, целует одну из ладоней Мэй, а та смеется. - Очень мило, - говорит она, а голос – мёд и жидкое, растопленное железо. Ни крови, ни слез. И вся Мэй Мэй – текучие линии, утекающая сквозь пальцы магия, улетающая из любых силков птица, не пойманная, не схваченная. В руках Нанами она кажется почти что хрупкой, но это всё ложь и иллюзия. В неровном свете Годжо видит, как под кожей у неё ходят мышцы. Нанами выдыхает, когда касается губами её живота, этот выдох отлично слышно. Вокруг такая тишина, что за неё можно держаться руками, что Годжо, собственно, и делает. Он чувствует, что Нанами явно неловко, но ему самому, если честно, всё равно. Когда еще будет такая возможность. Волосы на лобке у Мэй тоже белые, не бритые, а подстриженные аккуратно, и Нанами касается их носом, а она сладко потягивается как после сна и прижимает его к себе лицом. - Ну, - только и говорит она, и это не приказ, а так, ленивое пожелание к началу активных действий. Годжо поджимает ноги, ему хочется вытянуть голову, хочется подойти и посмотреть, как Нанами высовывает язык и проходится по уже влажной промежности Мэй Мэй. Номер маленький, его кресло совсем близко, но ему кажется, что этого недостаточно, что их разделяет минимум сотня метров. Он не хочет присоединиться, он хочет раствориться в воздухе, покинуть свое тело и стать только лишь зрением, зрением, которое будет видеть всё до последней складочки, до последней капли, каждый вкусовой сосочек на языке Нанами. Впервые в жизни ему будто не хватает своих шести глаз. Нанами опускает руку себе между ног, он все еще в брюках, и пытается наощупь стянуть с себя ремень, но Мэй высоко стонет, и это отвлекает его от себя. Она всё держит его за затылок, гладит волосы, цапает за шею ногтями и дышит, дышит так, будто в воздухе почти не осталось кислорода, и ей очень нужно найти хотя бы его остатки. Годжо все-таки подается вперед, сжимая в пальцах подлокотник кресла, когда слышит/видит, как Нанами наконец разбирается со своей ширинкой и касается себя, одной рукой все так же держа Мэй за бедро. Годжо нравится это. То, что он с ними, но одновременно и нет, что он может смотреть и совершенно ничего не решать. Он чувствует и видит всё, везде и сразу, и это потрясно, надо будет повторить, думает он, уже заранее решая, что будет дальше. Лицо у Мэй Мэй шальное, веселое и пьяное, волосы льются и светятся в полумраке, и она говорит ему: - Можешь подойти. Годжо тянется, чувствует, что он встает так, будто он не человек, а складная лестница, делает шаг, падает рядом и зарывается руками в волосы Мэй Мэй. Они прохладные, а сама она горячая, и Нанами горячий, и все это – во всех из возможных смыслов, особенно когда он поднимает глаза, отнимает свои губы и язык от Мэй, и целую секунду смотрит Годжо в глаза, а потом Мэй толкает его снова вниз, и что-то шепчет между вздохами, что-то, что никто не сможет разобрать. Годжо смотрит не только глазами. Он вплетает волосы Мэй Мэй между пальцев и, когда её спина выгибается от оргазма, целует её в лоб, а она смеется и проводит по его лицу своей влажной от пота ладонью, и тянет Нанами на себя, а тот, как водится, идет к ней. К ним.