On the rocks

Playlist 🎧 Sam Sauvage — Les Gens Qui Dansent Charli XCX, Troye Sivan — Talk Talk Olly Alexander — Dizzy Troye Sivan — Rush Paradis — Toi Et Moi FKA Twigs — Two weeks Говорят, что капля принца Руперта — один из самых прочных объектов на Земле. Стеклянная слеза, застывшая в воздухе, выдерживает удары молотка и давление в несколько тонн. Роняй её о пол, бей о стену — хоть бы хны. Но стоит лишь щелкнуть по тонкому хвостику — и она рассыпается в пыль. Всё держится на внутреннем натяжении, на конфликте сил. Одно неверное движение — и от монолитности не остаётся ничего. За десять лет в общепите и семь за стойкой я так и не перестал быть интровертом, умело маскирующимся под экстраверта с замашками альфа-самца. Видимость контроля. Прочность напоказ. Стоит только щёлкнуть — и всё летит к чертям. Я стоял на улице прямо напротив «Кокс» и мялся, как школьник у дверей класса, проспавший на урок. Над входом уныло трепыхался радужный флаг, а под витринным окном стояла парочка бородатых мужиков — один что-то увлечённо рассказывал, другой слушал, держа говорящего за талию. Картина была почти идиллическая и слегка пугающая. Сказать по правде я и сам не понимал, зачем сюда пришел. У меня всё ещё была возможность слинять — сослаться на неотложные дела, внезапную болезнь или, не знаю, то, что мне срочно нужно помыть кота. Смешно, но за все свои двадцать шесть лет я ни разу не был в месте, предназначенном исключительно для мужчин, которые любят мужчин. Я не был гомофобом — но и соратником этой идеи тоже. Мне, скорее, было просто плевать. Пока меня не трогали, меня это не касалось. Всю жизнь меня тянуло исключительно к девушкам и все мои представления о квир-культуре ограничивались «Голубой устрицей» из "Полицейской академии" да Ру Полом, шоу которого обожала моя бывшая. И всё же, по какой-то нелепой прихоти судьбы, я оказался здесь — у двери гей-бара. Причём из-за парня, с которым знаком всего-то часов десять от силы. Я не то чтобы боялся — просто не знал, чего ждать. Что меня встретит? Толпа мужиков в кожаных трусах под надсадное пение Шер? Даже страшно было представить. Я ещё раз взглянул на экран телефона, где был открыт диалог с Феликсом в Инстаграм, и, как будто собравшись с духом, всё же направился в сторону бара. Силком меня, скорее всего, держать никто не будет. Выпью одно пиво, побуду полчаса из вежливости — и поеду домой. Ничего со мной не случится. Пересекая улицу быстрым шагом, я толкнул дверь. Внутри было душно, шумно и царил вкрадчивый полумрак. Бордовые стены были увешаны всевозможными плакатами и постерами, над баром висела гирлянда из крошечных жёлтых лампочек. В глубине заведения, на импровизированной сцене, стояла пухлая драг-квин в высоком синем парике и розовом боа. — B-12! Кто-нибудь? Нет? Господи, мальчики, вы все такие скучные по понедельникам! — кричала она в микрофон. Аудитория радостно взорвалась смехом. Я сделал пару шагов вперёд и огляделся. Народу было немного. Белобрысой макушки нигде было не видать — только незнакомые лица. Кто-то пил коктейль, кто-то листал телефон, кто-то разговаривал, жестикулируя слишком оживлённо для ленивого вечера. Всё это больше напоминало клуб по интересам или встречу одиноких людей «кому за сорок», чем увеселительное заведение. Самое смешное — никто не смотрел на меня. Внутренне я приготовился к тому, что меня попробуют подцепить, склеить, может, кто-то будет пялиться на мою задницу. Я даже заготовил пару холодных ответов на случай, если какой-нибудь поклонник Дайаны Росс решит завязать разговор, но всем здесь, похоже, было на меня наплевать. Я вздохнул, набрал в Инстаграм короткое «я на месте» и двинулся к бару. За стойкой стоял коротко стриженный смуглый парень в прямоугольных очках. Он как раз полировал стакан, когда я поздоровался и неловко улыбнулся ему. Бармен отвлёкся от стакана и посмотрел на меня выжидающе-раздраженным взглядом. — Ну? — коротко спросил он. — Эм, пиво, — выдал я. Он не моргнул. — Какое? — протянул он, словно я оскорбил его самим фактом своего существования. — Бинго, дорогуша! — снова заорала драг-квин. Я в панике ткнул пальцем в первую попавшуюся надпись на доске. — Вот это. — Квадрупель. Бельгийское, — уточнил он с интонацией врача, ставящего диагноз и сухо добавил, — Пять пятьдесят. — Ага, — кивнул я. Я полез за картой, чувствуя себя идиотом. Это даже не бар, а какой-то испытательный полигон. Я уже подумывал, не отступить ли к стенке и сделать вид, что ищу кого-то (что, впрочем, было правдой), как вдруг почувствовал руку на спине. — Ну наконец-то, — услышал я и обернулся. Это был Феликс. Теперь он был облачён в широкую тёмно-зелёную рубашку с узором, который представлял собой Мишель Пфайфер в фильме «Лицо со шрамом», и светло-голубые джинсы. Абсолютно идиотский наряд, если спросите меня, но на нём это выглядело до смешного естественно. Был в этом какой-то лёгкий, бесшабашный австралийский шарм, который почему-то действовал на меня обезоруживающе. Он вдруг наклонился ко мне и поцеловал — сначала в правую, потом в левую, а затем снова в правую щёку. Я и сам иногда так здороваюсь со знакомыми, но в его исполнении этот жест почему-то сбил меня с толку. Он был слишком близко — так, что мне удалось почувствовать тепло его дыхания и рассмотреть родинку у уха. Эта родинка почему-то показалась мне особенно интимной, настолько, что я вдруг стыдливо отвел глаза. От его волос пахло куревом и шампунем, а духи он, судя по всему, предпочитал очень легкие, цитрусовые, почти незаметные. Очень приятный коктейль из запахов в сочетании с теплом человеческого тела. Я вдруг поймал себя на том, что подаюсь ближе, чтобы подольше чувствовать его аромат. — Я решил, что буду вливаться в местную культуру, — улыбнулся он, будто ни в чём не бывало. — У вас ведь целуются так, когда приветствуют, правда? — Ага, — ответил я, унимая непонятно откуда взявшуюся дрожь в голосе. — Это Томá, мой приятель. Я тебе говорил о нём. Рядом с ним стоял светловолосый парень в белой майке и с усами, как у Фредди Меркьюри. Он пил кока-колу из бутылки и задумчиво хлопал сам себя по бедру в такт музыке. Я поспешил улыбнуться и протянуть руку, чтобы избежать новых поцелуев — второй раунд я мог бы и не пережить. — Приятно познакомиться, — по-английски сказал усатый мягким, почти робким голосом с чудовищным акцентом. — Очень приятно, — ответил я, пожав ладонь. — Он сейчас будет играть, — добавил Феликс. — DJ? — Ага. Мы втроём обменялись парой фраз — про музыку, погоду, про то, как тяжело вставать по утрам — типичный смолл-ток. Через несколько минут Томà махнул рукой и исчез за стойкой, прихватив с бара еще одну бутылочку колы. Я сделал глоток. Пиво оказалось плотным, сладковатым и чуть тёплым. — Откуда ты его знаешь? — спросил я. — Год назад на Гриндре познакомились, как раз, когда я судил «Никку», — небрежно ответил Феликс. — Переспали пару раз, потом оказалось, что он классный чувак. Я чуть не поперхнулся. — Ага… классный, — выдавил я. Он пожал плечами — будто сказал что-то вроде «мы вместе ходили в спортзал». В моей голове порядок был немного другой: сначала знакомство — потом секс. У Феликса же, видимо, было всё наоборот. Феликс между тем уже махнул бармену: — Нам два текилы и две перно, пожалуйста. — Я пиво ещё не допил, — пробормотал я. — Отлично, будет чем запить. Он улыбнулся, и я впервые поймал себя на том, что не могу отвести взгляд. В тусклом свете барных лампочек его лицо выглядело мягким, почти девичьим. У него была смуглая, оливковая кожа, но на щеках плясал лёгкий румянец, не то от алкоголя, не то от духоты. Если бы не низкий хриплый голос, в этом свете его легко можно было бы принять за девушку. — Ну и говно! Эй, Луик, что это за текила у вас? — Феликс опрокинул стопку и скривился, заедая её лаймом. Удивительно, как сильно эта реплика не вязалась с его ангельским обликом. — Sierra. А ты думал, за три евро получишь Patrón? — парень за стойкой изобразил обиду, закатил глаза и скрылся за шторкой, ведущей на бэк. Текила и вправду оказалась скверной, больше похожей на самогон. От неё пахло химозной ванилью, она обжигала горло и оседала в животе колючим теплом. Меня чуть не стошнило. И всё же после неё мир будто стал мягче и теплее, а разговоры — глупее и приятнее. — Ну, рассказывай, что ты за фрукт? — Феликс придвинул ко мне стопку с перно и, облокотившись на стойку, подпер подбородок рукой. Я засмеялся. — Банан. Жёлтый снаружи и белый внутри. Феликс прыснул, отпил из рюмки немного ликёра, а затем вылил остатки во внезапно появившееся в его руке пиво. Я и не заметил, чтоб он его заказывал. — Классика, — сказал он, чокаясь со мной бокалом. — И всё же? Днём ты — «старший бармен» — он скорчил рожу, изображая меня. — А сейчас пришёл — ну просто божий одуванчик. Боишься пиво заказать. Я хотел было оскорбиться, но не смог. В его кривлянии была доля правды — днём я действительно изображал из себя невесть что. Но вот с тем, что я божий одуванчик, — категорически не согласен. — Я не каждый день бываю в гей-барах, — зачем-то начал оправдываться я. — Да и сервис здесь, конечно, тот ещё. — Это да, Луик — редкостный говнюк, но с ним надо пожёстче. Он это любит. Феликс обворожительно улыбнулся и подмигнул. У меня скрутило живот. Неужели он и с этим придурком за стойкой успел переспать? Спрашивать, впрочем, не хотелось. — И не спал я с ним, — будто прочитав мои мысли, сказал Феликс, — Просто он мне сам сказал. Я предпочёл сменить тему. — А ты тогда кто? Он усмехнулся: — Катастрофа. Делаю коктейли, которые никто не пьёт. Завожу отношения, о которых потом жалею. Открываю бары, которые закрываются. — Потому и свалил из Сиднея? За новым стартом? — спросил я, удивленный его внезапной откровенностью. — Типа того. Ещё — за свободой. И приключениями. Вот, например, ты — одно из них. Он вдруг посмотрел мне в глаза чуть дольше, чем того требовала ситуация. У меня почему-то перехватило дыхание и начало тянуть внизу живота — как на американских горках. — Воу, мужик, — я нервно усмехнулся, — полегче. Я не из этих. Он рассмеялся. — Да ладно, — он качнул головой и улыбнулся. — Расслабься. Я просто шучу. Не претендую я на твою задницу. Я вообще нижний, если хочешь знать. — Что ты, прости? — Нижний. Если понимаешь, о чём я. До меня вдруг дошло — и я почти физически почувствовал, как краснею. Но Феликс продолжал болтать, будто не сказал ничего, что могло меня смутить. — Просто хотелось тебя растормошить. А то сидишь напыщенный, как индюк, — он ткнул пальцем мне в грудь и рассмеялся. — Пойдём лучше покурим. Наверное, сигарета — не лучшее решение после двух шотов и крепкого пива. Но в какой-то момент вечер всегда переваливает за ту черту, где тебе уже всё равно. Ты отпускаешь поводья и позволяешь хмельному течению нести себя по сюжету ночи. Хочется только большего — драйва, ощущений, событий. И обычно они находят меня раньше, чем я успеваю найти их сам. Мы вышли на улицу. Я накинул куртку, а Феликс остался в одной рубашке. С тех пор, как я зашёл в бар, народу на улице заметно прибавилось — пришлось отойти метров на десять, чтобы не стоять в плотной курящей толпе у входа. — Не холодно? — спросил я, выбивая сигарету из пачки «Голуаз». Феликс ловко, с привычной сноровкой, скручивал самокрутку. — Я же горячий парень, — гоготнул он и легко ударил меня кулаком в плечо. Заметив, как я снова напрягся, добавил: — Да расслабься ты. Мы стояли между булочной с опущенными жалюзи и входом в затрапезный стриптиз-бар — идеальная география для сомнительных решений. Этот контраст почему-то показался мне уморительным. — Ты всегда такой серьезный? — спросил вдруг Феликс. До этого момента мы курили молча и я даже вздрогнул от неожиданности. — Да я и не серьезный. Обычно просто сосредоточенный, — от выкуренной сигареты меня начало развозить и я почувствовал, как на слове «сосредоточенный» у меня заплетается язык. — Так не годится. Феликс покачал головой и запустил руку в карман джинсов, вытаскивая через секунду из него желто-красную пузатую бутылочку. Он помахал ею у меня перед глазами. — Вот. Я взял бутылек у него из рук и задумчиво покрутил его в пальцах. — Ну и что это? Наркота? — спросил я. — Ой, да какая там наркота, — он хихикнул, — Просто прикол. Попперс. Такая ароматерапия для отчаявшихся. Вот, смотри. Феликс взял бутылек у меня из рук, открутил крышку, поднес горлышко к правой ноздре и вдохнул. — Вооооу, — протянул он, закручивая крышку и отдавая бутылочку мне, — Вот это класс. Я недоверчиво посмотрел на его довольное лицо. Ситуация, честно говоря, была сомнительная. После одного кислотного бэд-трипа я зарёкся связываться с наркотой, но бутылочка, хоть и выглядела подозрительно, не походила ни на один знакомый мне препарат. И всё же я отказался. — Извини, может, в другой раз. Я вернул ему бутылёк. Он посмотрел на меня мутными, расфокусированными от кайфа глазами, и мне вдруг стало неловко — будто я застал его за чем-то интимным. В голову зачем-то пришла мысль, что такими же у него бывают глаза во время оргазма. От этой картинки в животе снова сладко затянуло, и я поспешил встряхнуть головой, будто мог вытряхнуть из неё глупость. — Ну как знаешь, — протянул он и сунул попперс обратно в карман. — Пойдём, выпьем ещё. Я открыл рот, чтобы возразить. Сказать, что и мне, и ему завтра на работу. Что, хоть в бар мы приезжаем к четырём, неплохо бы прийти туда не в состоянии «вчера всё было хорошо». Но он не дал мне договорить — приложил палец к моим губам и пьяно шикнул: — Хён, я знаю, что ты сейчас скажешь. «Мне завтра на работу, я не могу пить, я на антидепрессантах, антибиотиках, у меня подагра, диабет, и вообще я беременный». Я всё это слышал миллион раз. И знаешь что? Всё это жалкие попытки избежать священного долга — выпить с новым приятелем. Так что даже не начинай. Мы сейчас идём обратно в «Кокс», берём по два шота — и потом в „Магнум“. Давай-давай, шевели булками, я уже заказываю Убер. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается возмущение, медленно и горячо, как пена в кастрюле. Хотелось сказать «нет», но вдруг я понял — с ним это было уже бесполезно. Феликс вошёл в то состояние, когда человек перестаёт быть личностью и превращается в стихию. А спорить со стихией — всё равно что пытаться объяснить приливу, что тебе неохота мочить ноги. Поэтому я поддался, надеясь, что меня не размажет по стенке. Разумеется, он взял не два и даже не четыре шота. На стойке перед нами в какой-то момент выстроился целый сет из шести — Фернет Бранка, густой и горький, как аптечный сироп от всех болезней сразу. Когда мы наконец вывалились из «Кокса», шатаясь и держась за стену, убер у входа уже включил платное ожидание. Водитель — то ли индус, то ли пакистанец лет сорока пяти — глядел на нас через зеркало с выражением, в котором любопытство боролось с брезгливостью. Особенно когда Феликс обнял меня за шею и начал шептать что-то на ухо, горячо, сбивчиво, вперемешку с дыханием и смехом. Я не разбирал ни слова. Кажется, он говорил, что в «Магнуме» у него тоже есть знакомый бармен, который вот-вот закончит смену и присоединится к нам. Я понятия не имел, как за пару недель в Париже он успел завести столько знакомых, но этот факт меня уже мало интересовал. Он всё болтал и болтал, а я чувствовал, как в голове мутнеет, а тело живёт само по себе. Большинство мужчин после такой дозы алкоголя едва могут стоять — не то что думать о сексе. Но я, как выяснилось, не большинство. Алкоголь действовал на меня странно: чем сильнее я пьянел, тем отчётливее просыпалось желание. Не романтическое, не тёплое — именно то, животное, липкое, без направления. Добавь к этому то, что я не трахался уже недели две, а с Анной мы расстались больше полугода назад. На девушек времени не оставалось, подрочить сегодня я тоже не успел. И теперь всё это — накопленное, приглушённое, нерасходованное — вдруг всплыло наружу. Близость Феликса, его голос, его дыхание у самого уха — всё это начинало действовать на меня совершенно определённым образом. Не знаю, заметил ли он моё замешательство — на том этапе уже трудно было что-то понять. Я плохо помню, как мы добрались до клуба, но помню бар: Феликс заказывает ещё по шоту Куантро, а над головой вспыхивает красный неон — то ли треугольники, то ли ромбы. Музыка оказалась на удивление классной, какой-то изобретательный минимал-транс, и я не сразу понял, что мы уже танцуем, среди плотной толпы, плечо к плечу. Лицо Феликса было совсем близко, но я не мог различить выражения — неон то зажигался, то мигал, превращая всё вокруг в череду вспышек. Улыбается ли он, закрыты ли у него глаза — я уже не видел. Меня окончательно развезло. В какой-то момент он снова достал тот самый бутылёк — желто-красный, знакомый, — который предлагал мне у «Кокс» и поднёс его на уровень моих глаз. Не знаю, чем я тогда думал. Возможно, вообще ничем. Я взял эту жёлто-красную штуку, открутил крышку и вдохнул. В нос ударил резкий запах — что-то среднее между лаком для ногтей, пластиком и дешёвой резиной. Мир вокруг дёрнулся и поплыл, но вместо алкогольной тревоги пришло странное ощущение лёгкости и тепла. Будто после двенадцатичасовой смены я наконец пришёл домой и опустился в горячую ванну. Я видел только, как Феликс смеётся, запрокидывает голову, потом снова тянется ко мне — обвивает руки вокруг моей шеи, гладит по затылку. Мы вроде бы танцуем, но музыка уже глохнет где-то в стороне, и в какой-то момент я замечаю, что его лицо совсем близко — ближе, чем нужно. А потом мы целуемся. Тяжело сказать, кто начал первым. Кажется, мы просто потянулись навстречу, оба в полусне, и наши губы встретились где-то посередине. Удивительно, как естественно это вышло — будто так и должно было быть. Я никогда не целовал мужчину, но в тот момент понял, что ничего в этом страшного нет. Наоборот, было странное ощущение правильности — будто я делал это всю свою жизнь. Он целовался уверенно, даже лениво, с лёгкой усмешкой — как будто наблюдал за мной со стороны и проверял, насколько далеко я готов зайти. Его губы были горячие, на вкус — как апельсины с коньяком. Иногда он прикусывал мою нижнюю губу, и я чувствовал, как по телу проходит короткая дрожь. Он держал меня за шею, пальцы скользили по коже — не сильно, но достаточно, чтобы я перестал различать, где заканчивается музыка и где начинаюсь я. А вот меня уже несло. Я будто пытался распробовать его на вкус, не разбирая, зачем и почему, просто поддаваясь этому ощущению. Наверное, даже был немного агрессивен — но в ту секунду мне стало всё равно. Кажется, именно тогда я понял, что какую-то границу уже прошёл. И что дальше — хуже не будет. Но дальше было только хуже. В какой-то момент он оторвался от моих губ, выдохнул мне в ухо — почти касаясь губами: — Пойдем, я не хочу делать это здесь. Я даже не сразу понял, что он сказал, просто кивнул. Феликс схватил меня за руку и повёл сквозь толпу. Очередь в туалет тянулась бесконечно. Мы стояли молча. Я всё ещё ощущал вкус его губ — горячий, немного пряный, с медленным послевкусием, как у хорошего виски. А если финиш у виски правильный — обязательно захочется ещё. Когда очередь наконец сдвинулась, он посмотрел на меня — быстро, с каким-то молчаливым упрямством — и, почти не дожидаясь моей реакции, взял за руку и повёл за собой в кабинку. Всё произошло так естественно, будто по-другому и быть не могло. Внутри пахло освежителем воздуха и пóтом, но на удивление было чисто. Я только успел подумать о том, что не ожидал такой старательности от парижских уборщиц, как он прижал меня спиной к холодному бетону — я глухо ударился затылком, даже воздух вышибло из лёгких. Он был ниже меня почти на голову, и теперь смотрел снизу вверх. Глаза блестели, зрачки расширены — неясно, от попперса, от выпивки или просто от азарта. В этом взгляде было что-то хищное, смешанное с вызовом, и я поймал себя на мысли, что боюсь даже вдохнуть, чтобы не разрушить этот странный, зыбкий момент. — Феликс, что ты делаешь? — наконец удалось выдавить у меня. Он улыбнулся — так спокойно, будто всё происходящее было заранее спланировано, — и шепнул прямо в губы: — Просто расслабься. Потом снова поцеловал — глубже, увереннее, — и его ладонь легла мне на пах. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. Я выдохнул ему прямо в губы, не в силах произнести ни слова. Мир сузился до размеров этой крохотной кабинки; стены будто качались, а сердце стучало где-то в горле. В джинсах стало невыносимо тесно, и даже пальцы дрожали — от адреналина, от шока, от чего угодно. Я, кажется, уже догадывался, что он собирается сделать. Может, даже хотел этого — но когда Феликс опустился на колени и потянулся к застёжке моих джинсов, у меня всё внутри оборвалось. Хотелось ущипнуть себя, убедиться, что это не сон и не какая-то грёбаная галлюцинация — что вот этот миксологический красавчик, победитель престижных конкурсов и амбассадор премиальной марки джина сейчас будет мне отсасывать в туалете какого-то убогого техно-клуба. — Подожди… — вырвалось у меня, с хрипом, почти беззвучно. — Там же люди… Феликс лишь поднял взгляд снизу — быстрый, лукавый, какой-то самоуверенный — и тихо усмехнулся, приспуская мои джинсы вниз вместе с бельем. За дверью гремела музыка, кто-то смеялся, кто-то стучал в дверь соседней кабинки, а я стоял, чувствуя, как здравый смысл в последний раз делает попытку удержать меня — и сдается. — Мне на них насрать, — он поднял лицо и посмотрел мне прямо в глаза, — Ты пытаешься все контролировать. Хоть на секунду перестань и пойми — не все зависит от тебя, — с этими словами он провел языком по моему члену. Я шумно выдохнул, следя за каждым его движением. Как он проводит языком по своей ладони, как этой ладонью надрачивает мне, глядя в глаза. Как ласкает горячим дыханием головку, будто поддразнивая. Я, уже не контролируя сам себя, подаюсь бедрами ему навстречу, но он только еле слышно смеется и говорит: — Не так быстро. Какой же ты нетерпеливый, — И снова облизывает только головку, будто не давая мне возможности получить больше. У меня уже нет никаких сил терпеть, но и сделать я тоже не могу ничего — он все так же играет со мной, то только облизывая головку, то лишь проводя кончиком языка по основанию члена, не давая зайти дальше. Все это длится еще минуту или две, но потом он, видимо, решает надо мной сжалиться и наконец берет полностью мой член в рот. Становится горячо и жарко и, кажется, уже только от этого ощущения я могу кончить через минуту. Он двигается сначала медленно, потом быстрее и быстрее и, когда я уже на пределе, приостанавливается, чтобы дать мне отдышаться, но у меня нет никакого желания отдыхать. Мне хочется больше, у меня сорваны все гайки и все границы — и, казалось, в этот момент я могу позволить ему делать со мной все, что угодно. — Еще…Пожалуйста, — хриплю я, когда он выпускает член изо рта, лишь проводя по нему рукой. — Make me, — говорит Феликс одними губами по-английски, глядя мне прямо в глаза и у меня срывает крышу. Я вдруг, с непонятно откуда взявшейся силой, грубо беру его за волосы на затылке и заставляю глубоко взять в рот. Понимая, что от одного этого вида кончу слишком быстро, закрываю глаза и откидываю голову. Мне так хорошо, так удивительно сладко, что с моих губ срывается только протяжное: —- Просто охуеть. Феликс, кажется, держится одной рукой за стену, а другой держит меня за ягодицу, чтобы быть ближе, хотя куда уж ближе. Я быстро и, наверное, слишком грубо трахаю его прямо в рот, придерживая его голову, не давая ему отстраниться снова, но он, кажется, этого и не планирует. Лишь на секунду открываю глаза — проверить, всё ли с ним в порядке, — и натыкаюсь на его взгляд снизу вверх. Длинные волосы, запутавшиеся в моих пальцах, растрепались; на щеках играл хмельной румянец, глаза блестели от выступивших слёз. От этого зрелища по моему телу проходит горячая волна — и я кончаю, влажно всхлипывая себе в ладонь и закрыв глаза, все еще пытаясь не издавать слишком громких звуков, хотя это было уже бессмысленно. Я не вижу, но слышу, как Феликс встает на ноги и, пока я пытаюсь отдышаться, шепчет мне на ухо: — Good boy. Слышу, как щёлкает задвижка кабинки, и открываю глаза. Всё плывёт — будто у меня кончился кислород, в ушах ошалело пульсирует кровь. На ногах стоять тяжело, они ватные, и на выходе из кабинки я едва не врезаюсь в какого-то парня в обтягивающей футболке. Он оглядывает меня с той снисходительной усмешкой, от которой хочется провалиться сквозь пол. Феликс у умывальников, полощет рот, потом вытирает губы ладонью и, не поднимая головы, смотрит на меня через зеркало. — Мы… — начинаю я, чувствуя, как хрипит голос. Он не дает мне закончить и улыбается, чуть обернувшись: — Классно было, правда? Мне нужно идти. Убер приехал. До завтра. И уходит — просто так, будто мы с ним играли в шахматы. Даже не оглядывается. Я остаюсь стоять в полутемном туалете. За моей спиной в очереди кто-то громко смеётся, кто-то смывает воду. В зале оглушительно долбит музыка. Над зеркалом кто-то маркером вывел “blowjob kings” — почётная доска для таких, как я, видимо. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю отражения — глаза мутные, губы покрасневшие, воротник футболки перекошен, будто меня тащили за шкирку. Хочется вымыть руки, потом рот, потом всё остальное, но я просто стою и думаю, что, наверное, Феликс уже на улице, ищет своё такси у входа и, скорее всего, снова кому-то улыбается. А я здесь. Хван Хёнджин. Ёбаное животное.