On the rocks

Дорогие читатели! Простите, что ожидание главы заняло немного больше времени, чем обычно. Я стараюсь писать стабильно, но иногда виражи жизни оказываются настолько крутыми, что меня уносит :) Большое спасибо вам за вечную поддержку, мотивацию, и то, что вы есть! Надеюсь, новая глава скрасит ваше утро, день или вечер :) ______________________ Собираясь на встречу с Феликсом, я никак не мог отделаться от ощущения, что иду на свидание. Я уговаривал самого себя, что это просто дружеская прогулка — мол, надо помочь новому парню освоиться, показать, что в коллективе к нему относятся по-человечески. Как будто я был ответственным, зрелым членом команды, а не идиотом, который третий раз подряд меняет футболку. Аргументы, разумеется, были ни к чёрту. Но я, как и любой рациональный человек, продолжал цепляться за удобную ложь: просто показываю иностранному приятелю город. Ничего больше. Минут десять я стоял посреди комнаты, глядя на обувь: конверсы или зелёные «газели» от Adidas? Конверсы выглядели более кэжуально — не будет казаться, будто я слишком старался. Так я и решил. В конце концов, у меня выходной, и я просто хочу выглядеть нормально. Или красиво. Что, по сути, одно и то же. Когда мне наконец удалось выйти из дома, я уже опаздывал. С Феликсом мы договорились встретиться в половине первого у площади Республики, и у меня оставалось чуть больше получаса — вместе с дорогой. Конечно же, я опоздал на пятнадцать минут. Выбежав из метро и обогнав пухлую рыжую тётку с чемоданом, я остановился под огромным клёном у выхода. Листья уже пожелтели, но воздух всё ещё пах солнцем, кофе и пылью — как бывает в Париже под конец октября, когда зима вроде рядом, но ещё не решилась войти. Было прохладно. Я поёжился и мысленно выругал себя: надо было надеть пальто, а не толстовку. Но это была новая Vetements, и я, как полный придурок, не мог упустить шанс выгулять её — особенно перед Феликсом. Вокруг бурлил привычный хаос — туристы с картами, мамочки с колясками, уличные музыканты, парочка бомжей, спорящих из-за бутылки вина. Но я заметил его сразу. Феликс стоял, прислонившись к кованному столбу со светофором, курил и лениво листал ленту в телефоне. Он был в той же косухе, в которой я увидел его в нашу первую встречу — будто не прошло и дня с того момента. Волосы, выжженные почти до белизны, были собраны в пучок на затылке, а на ушах громоздились огромные серые наушники. Я почему-то застыл в паре шагов, дав себе несколько секунд на то, чтобы просто смотреть. Ветер трепал выбившиеся из пучка пряди волос, а на переносице проступили веснушки — крупные, беспорядочные, почти детские. Забавно, раньше я их не замечал. Наверное, они видны только при дневном свете — как и всё настоящее. Он был совсем рядом, но одновременно где-то далеко. Я, как дурак, стоял и таращился, пока он вдруг не поднял глаза и не улыбнулся — кротко, чуть криво, но так, что у меня кольнуло под рёбрами. — Прости, что опоздал, — сказал я, подходя ближе. — То есть, ты не стоял тут все пятнадцать минут и не следил за мной? — хихикнул Феликс, выпуская струйку дыма. Мне стало неловко. «Извини, просто засмотрелся, как ты стряхиваешь пепел на тротуар», — подумал я, но вместо этого сказал: — Я только пришёл. С поездами какая-то херня, похоже, кто-то бросился на рельсы. Не выдержал парижской романтики. Феликс рассмеялся — звонко и беззаботно, а мне вдруг показалось, что мне выдрали легкие. — Какой ужас, — сказал он всё ещё улыбаясь. — Тогда с тебя кофе, месье Хван. Я жутко замёрз, пока тебя ждал. Вон там, смотри, столько цветов — может, туда заглянем? Красиво же. Я проследил за направлением его пальца и скривился: — Это туристическая кормушка. Там подгоревшие блинчики и кофе, который воняет грязной группой. У них бариста, кажется, не моют её с Рождества. Пойдём лучше к каналу. Там мой знакомый иранец держит отличную спешелти-кофейню. Даже матча у них есть. От площади Республики до канала Сен-Мартен — минут десять, если не торопиться. Мы зашли к Нааду за кофе: я взял фильтр на бразильских зёрнах, Феликс, конечно, матчу. Они с Наадом тут же нашли общий язык — и с видом заговорщиков сокрушались над «матча-хейтом» и тем подозрительным зелёным порошком, из которого в «Старбаксе» делают матча-латте. Я в чаях ничего не понимал, зато Феликсу удалось впервые за всё время вызвать у Наада эмоции, отличные от вечного дзена. Тот оживился, заговорил быстро, с акцентом, жестикулируя рукой с зажатым в ней питчером: о заварке пуэра, которая «снимает излишнюю танинность». Я слушал вполуха и думал, что, пожалуй, Феликс — из тех людей, кто может разговорить даже статую Будды. Когда мы наконец вышли на улицу и неспешно побрели в сторону канала, сжимая в руках бумажные стаканчики, я не удержался: — Откуда ты вообще столько знаешь о чае? — У моего папы была чайная плантация в Китае, — ответил он, как будто это самое обычное дело. — В детстве я любил бродить между кустами и бить по листьям рукой, чтобы роса брызгала мне на лицо. Я повернулся к нему. Он выглядел спокойным, почти умиротворённым — глаза скользили по балкону на другой стороне улицы, где в горшках теснились бархатцы и лилии. Все выглядело абсолютно нормально, но почему-то в моей груди поселилась необъяснимая тревога. Что-то в его словах не складывалось. — Ты же говорил, что родился в Корее. — Мы много переезжали, — отозвался он, не моргнув, и тут же ткнул пальцем куда-то вперёд. — Смотри, кажется, это он — блошиный рынок! Ближе к воде, в тени раскидистых платанов, толпилась разношёрстная публика. Хипстеры, трое парней и одна девушка, будто сбежавшие из «Бергхайна», рассматривали металлические распятия, которыми торговала жилистая женщина в тёмно-синей дутой жилетке. Рядом бойкая румынка выкладывала на ящик урановую посуду. Чуть дальше на складном стуле сидел бородатый тип, смахивающий на бомжа. Перед ним, на цветастом покрывале, аккуратно были выложены симпатичные металлические ложечки и щипчики для льда. Мужик хлебал из пластиковой миски суп — густой, пахнущий жареным луком и гусиным жиром. — Мальчики, не стесняйтесь, спрашивайте — забубнил он, как только мы приблизились к его «прилавку». Говорил он с восточноевропейским акцентом — то ли польским, то ли словацким, — а вблизи оказалось, что у правый глаз у него был стеклянный, — У меня и куртки есть, все бренд! — он махнул рукой на стойку, где в беспорядке висели джинсовки и сумасшедшая розовая шуба из искусственного меха. — А пластинки есть? — спросил Феликс по-французски, но мужик, видимо, просек, что перед ним турист и заговорил на корявом английском: — Винил? Винил нет. Если хотите винил — у Давида есть. Выглядит как байкер, — прочавкал он, возвращаясь к своему супу и теряя к нам интерес. Давида мы нашли сразу. Не узнать его было невозможно. Он и вправду выглядел как стереотипный байкер — седая борода, длинные волосы, стянутые в хвост, жилетка, пахнущая кожей и пóтом. Он спорил с двумя испанскими туристками, которые требовали скидку на пластинку Ника Кейва. Давид держался стойко, но раздражённо: было видно, что он всю жизнь дирижировал моторами «Харлея», а не ценами на винил. В конце концов туристки ушли, качая головами, и он, чертыхнувшись, вытер лоб тыльной стороной ладони. — Добрый день, — поздоровался Феликс, когда внимание Давида наконец переключилось на нас. — Есть, может, Fleetwood Mac? — Rumours уже нет, — отозвался тот по-английски, сипло и с одышкой, как будто курил без перерыва лет сорок. — Есть Стиви Никс отдельно… и, кажется, была Mystery to Me. Посмотрите в семидесятых. — Он махнул рукой на ящик, в который была воткнута картонка с криво нацарапанным “70s”. Феликс сразу присел на корточки, аккуратно перебирая конверты — сосредоточенный, как ребёнок, которому разрешили играть с антиквариатом. Я смотрел на него и думал, что во всем этом есть что-то странное. Не в нём, нет — скорее, в том, как легко он вписывался в любую обстановку. С Наадом — обсуждал чаинки и танинность. С Давидом — наверняка заговорит о прессингах и мастеринг-студиях. Как будто у него в голове заранее заготовлены реплики под каждую ситуацию. Я вспомнил, как десять минут назад он рассказывал про чайную плантацию — про «росу, которая брызгала на лицо» — и это чувство несовпадения, то самое лёгкое царапанье где-то под рёбрами, вернулось. Может, я просто мнительный. Или завидую — его лёгкости, уверенности, тому, как он без труда выстраивает мир вокруг себя. А может, дело в другом. В том, что меня смущают люди, у которых не дрожит голос, когда они врут. А в том, что он соврал, у меня не было никаких сомнений. Дело даже не в его голосе (он как раз звучал очень ровно), а в том, что накануне, во время сервиса, один из гостей — один из тех «уродов из Люфтганзы», как их ласково называл Чан, — оказался китайцем. Ни слова по-английски. Джисон, единственный, кто мог с ним хоть как-то объясниться, куда-то испарился. Китаец стоял у бара, взволнованно что-то выкрикивал, размахивал руками, а мы с Чаном только переглядывались. Феликс стоял рядом, и, судя по выражению его лица, понимал не больше нас. Тогда пришлось жестами успокаивать мужика и дождаться, пока Джисон вернётся. Так вот, скажите мне — каким образом человек, у которого отец, по его словам, владел чайной плантацией в Китае, не понимает по-китайски ни слова? Даже если они «много переезжали», хоть что-то должно было отложиться — интонация, знакомое слово, хоть обрывок смысла. Китай — это не такой уж «временный адрес». Даже ребёнок с улицы за неделю уловит пару фраз. Конечно, я понимаю — диалекты, фонетика, всё такое, но там не было ни малейшей реакции. Он просто стоял, смотрел и моргал. И вот что странно — мне было не столько любопытно, почему он соврал, сколько зачем. Врать о таких мелочах — это ведь не ложь ради выгоды. Это что-то другое. Как будто ему важно, чтобы никто не понял, кто он такой. — Смотри, какие красавчики! — выдернул меня из мыслей его голос. Феликс стоял чуть поодаль, разглядывая обложку какой-то пластинки. На ней трое мужчин в белых костюмах сияли дежурными улыбками — такими широкими, что казались нарисованными. — Bee Gees, классика, — хихикнул он, поворачивая обложку ко мне. — Этот, посередине, особенно жуткий. Похож на Родни Алькалу. Я моргнул. — Родни кого? Это певец? — Нет, — он усмехнулся, как будто собирался рассказать страшилку, сидя у костра, — это серийный убийца. Там была такая тема — он снялся в американском шоу — вроде «Свиданий вслепую». Девушка выбрала его, но потом, вне камер, отказалась идти на встречу. Сказала, что он показался ей… ну, странным. А потом оказалось, что на тот момент он уже завалил несколько человек. Я поёжился. Зачем он мне это рассказывает? — Он вообще фотографом был, но больше любителем, — продолжал Феликс, будто не замечая моей реакции. — Приглашал девчонок на съёмку, говорил, что хочет портфолио пополнить, а перед тем, как сделать фото, рассказывал, что собирается с ними сделать. Прямо в лицо. А потом щёлкал затвором. Он говорил спокойно, как будто это просто биографический факт, не более жуткий, чем дата выхода альбома. — Его снимки, кстати, гуглятся, — добавил он с каким-то почти неприличным энтузиазмом. — Вроде ничего такого. Просто девушки в платьях, на солнце, у моря. Но когда знаешь, что потом с ними стало — волосы дыбом. Фоткал он, кстати, недурно, да и фотографии учился в Нью-Йорке, у самого Полански. Он сказал это с тем уважительным придыханием, с каким говорят о великих. — Полански, который, — я чуть усмехнулся, — сам, в общем-то, не ангел. — Ну, — Феликс пожал плечами. — Гении вообще редко бывают милыми людьми. Это как будто часть сделки. Хочешь делать великое — будь мудаком. — Красиво звучит, если ты не жертва этого мудака, — отозвался я. Мне вдруг стало как-то холодно, хотя солнце к середине дня начало пригревать. — А я вот думаю, что искусство живёт дольше, чем автор, — сказал Феликс, не глядя на меня. — Оно уже не его. Оно — наше. Он выудил из вороха пластинок одну — с какой-то обезьяной на обложке — и пробормотал себе под нос что-то типа «ну наконец-то». — Ты серьёзно? — спросил я, чувствуя, как где-то внутри поднимается усталое раздражение. — Типа если человек кого-то убил, а потом написал симфонию, то симфонией всё равно можно восхищаться? Феликс пожал плечами, будто вопрос не стоил того, чтобы на него отвечать. — Почему нет? Музыка же не виновата, что у автора крыша съехала. — По-моему, это какая-то чушь. Он тихо усмехнулся, даже не поднимая глаз. — Конечно. Ты ведь из тех, кто ищет мораль даже в супермаркетной очереди. — Зато я не из тех, кто романтизирует маньяков. На этот раз он повернулся. В его взгляде не было ни злости, ни издёвки — просто внимательность, почти интерес. — Романтизировать — нет, — сказал он спокойно. — Но понять — да. — Зачем? Он задумался на секунду, будто не над вопросом, а над тем, стоит ли вообще отвечать. — Чтобы не бояться, наверное. Когда понимаешь, не так страшно. Феликс достал бумажник, вынул пятидесятиевровую купюру и протянул Давиду. — За Mystery to Me, — сказал он. — А помельче не найдётся? — хрипло спросил продавец. — Нет. Торгаш вздохнул и пошёл за разменом, оставив нас вдвоём среди ящиков с винилом. — Ты ведь не думаешь, — сказал Феликс после паузы, глядя куда-то поверх моей головы, — что они — просто звери. Убийцы, я имею в виду. — А кто они по-твоему? Романтики, которые ошиблись в дозировке? Он чуть усмехнулся, будто такой вариант его вполне устраивал. — Иногда — да. Люди, которые хотели любить, но у них не получилось. Или которые так боялись одиночества, что решили уничтожить его вместе с теми, кто попадался под руку. Я знал, что сказать. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — ответил он. — Просто подумай. Каждый убийца когда-то был ребёнком. Может, мечтал стать врачом, или музыкантом. А потом что-то сломалось. Это же тоже часть человеческой природы. — Человеческое не значит, что это можно оправдать, — сказал я тихо. — А я и не оправдываю, — так же тихо ответил он. — Просто не верю, что всё можно разложить на чёрное и белое. Вернулся Давид, потрясая пригоршней монет. — Вот, держи, — сказал он, протягивая сдачу. Мы двинулись вдоль канала, по направлению к Марэ. Время неумолимо приближалось к четырем, и я решил проводить Феликса на работу. Чем больше я думал о нем и нашем разговоре, тем менее диким мне все это казалось. Он и в правду немного странный, но разве мало таких? Любителей трукрайма сейчас пруд пруди. Феликс, судя по всему, как раз из таких — он как-то упоминал, что любит слушать подкасты по дороге на работу. Не знаю, как могут успокаивать рассказы про человеческую голову в морозильнике у Джеффри Дамера, но, как ни странно, я встречал огромное множество таких людей. Наверное, своя жизнь действительно кажется немного более спокойной, пока ты не в подвале у маньяка или в сводках криминальной хроники. Да и с чего я взял, что он наврал про Китай? Небось, у его отца просто был там бизнес — наверное Феликс и бывал на этих плантациях, но пару раз от силы, и то в глубоком детстве. Для этого необязательно владеть идеальным китайским. Я поймал себя на том, что снова его разглядываю. Гляжу на покрасневший кончик носа, на то, как он смешно шмыгает и трет глаза. Нет, такой человек не может быть замешан в чём-то действительно ужасном, да я и сам не мог внятно сформулировать, в чем именно я его подозревал. — Не таскай с собой столько налички, — сказал я, кивнув на его бумажник. Феликс как раз пытался запихнуть туда сдачу, и купюры торчали наружу, грозясь вывалиться. Между уголков кожи мелькнули ещё несколько пятидесяток и одна двадцатка. — Не успеешь моргнуть, как тебя обчистят, особенно в центре. — Просто я наличкой больше пользуюсь, — задумчиво ответил Феликс, кусая внутреннюю сторону щеки. — Так меньше трачу. Когда плачу картой — кажется, будто это не мои деньги, а какие-то виртуальные. В итоге спускаю больше, чем хотел. По дороге в бар мы заглянули в пиццерию, которая торговала пиццей по кусочкам. Феликс заявил, что голодный как волк и перед предстоящей сменой ему нужно было подкрепиться. Я не был голоден вовсе, но пиццу тоже взял — просто за компанию, хоть на вкус она мне показалась чем-то средним между поролоном и мокрым картоном. Удивительно, но рядом с Феликсом меня одолевало такое странное волнение, что я напрочь забывал о простых вещах — поесть, попить воды, перевести дух. Я будто жил на каком-то внутреннем электричестве, и этого заряда хватало, чтобы существовать без таких пошлостей, как сон или еда. С ним всё казалось острее — свет, запахи, чувства. Я убеждал себя, что просто провожу время с интересным человеком, о котором столько слышал до знакомства, — что именно это и является причиной моего странного состояния, похожего на манию. Но в глубине, под всеми этими рациональными объяснениями, медленно шевелилось что-то другое. Что-то, чего я упрямо старался не замечать. Я гнал эти мысли прочь, но они возвращались, настойчиво, как назойливая муха. Феликс меня манил — и я понятия не имел, почему. Его непредсказуемость, странная противоречивость, этот тихий блеск в глазах — всё это работало на каком-то животном уровне. Он приятно пах, был красив — по-женски, почти хрупко, и мне до ужаса хотелось, чтобы он улыбался чаще. Чтобы смотрел только на меня своими упрямыми, немного раскосыми глазами — как бы эгоистично это не звучало. Уже дома, стоя над рисоваркой, из которой валил пар, я снова полез в его инстаграм. Мама приучила готовить рис только так — и теперь этот звук, тихое шипение пара, стал фоном к моему новому ритуалу: смотреть его фотографии утром, едва открыв глаза, и вечером — перед сном. Каждый раз, выходя с его профиля, я стирал ник из строки поиска — будто меня могли поймать на месте преступления. Конечно, пялиться на его страницу так часто было унизительно, жалко, даже немного жутко. Но я всё равно возвращался, как наркоман, ищущий дозу. Феликс выложил новое видео — кажется, с прошлых выходных. В подписи хвастался, что пробежал тридцать километров. В кадре ничего особенного: просто его лицо, вспотевшее, чуть покрасневшее, он тяжело дышит в камеру. Я машинально поставил лайк и уже хотел выйти, но взгляд зацепился — за румянец. Тот самый, злосчастный, тот, что пылал у него на щеках тогда, в клубе, когда мы лизались. Он дышал так же — часто, горячо. И этого оказалось достаточно, чтобы у меня свело дыхание. "Наверное, он бы выглядел так же, если бы я действительно его трахнул тогда", — проскочила мысль, и в штанах стало тесно. Я шумно втянул воздух, закрыл глаза ладонями — как будто мог этим заглушить саму мысль. Это уже не лезло ни в какие ворота. Как обычное видео с пробежки могло возбудить меня сильнее, чем любая порнуха? Но в голове настойчиво пульсировало одно: я хочу его. Парня. Мужчину. Хочу до тошноты. И, наверное, уже давно пора было себе в этом признаться. Телефон на столешнице коротко завибрировал. "О дьяволе речь", — мелькнуло в голове. Конечно же, это был Феликс. Он прислал исчезающее фото — на нём он закатывал глаза и писал: "Если бы каждый раз, когда Минхо говорил что-то умное, мне давали доллар — я бы умер бомжом" Я расхохотался. Удивительно, как они могли одновременно раздражать друг друга и быть такими похожими. И при этом — какими-то полюсами одной и той же силы. Стараясь унять дрожь в пальцах, я напечатал: hyunjinnnn (20:16) это был бы очень красивый бомж Помедлив, добавил — hyunjinnnn (20:17) гламурный бомж* Через пару минут экран мигнул. young.lixx (20:19) хахаха, спасибо, я стараюсь 😛 Я постучал пальцами по столешнице, подбирая слова. Было ощущение, будто я снова в пятом классе — перекидываюсь записками с одноклассницей, которая вдруг решила мне улыбнуться. hyunjinnnn (20:21) тебе идёт young.lixx (20:24) бомжевать? 😏 hyunjinnnn (20:25) быть красивым, даже когда бесишься Он не отвечал. Пять минут, десять. Я уже хотел всё удалить и пойти повеситься, пока на экране не всплыло: young.lixx (20:35) ты что, пьяный? Я сжал кулак. Доигрался. Но остановиться у меня теперь не было никакого морального права. hyunjinnnn (20:37) не пьяный, просто говорю правду young.lixx (20:37) осторожно, а то я подумаю, что ты флиртуешь hyunjinnnn (20:38) а если и так? Я с ужасом смотрел, как рядом с моим сообщением показываются две синие галочки и надпись — "прочитано в 20:38". Тут же на экране заплясали три точки — то появляясь, то исчезая, сигнализируя о том, что человек по ту сторону экрана не знает, что написать. young.lixx (20:40) ты же говорил, что не из этих. hyunjinnnn (20:41) говорил. young.lixx (20:41) и что поменялось? hyunjinnnn (20:42) я. young.lixx (20:43) боже, Хен, не начинай hyunjinnnn (20:43) поздно Пароварка пискнула — я машинально выключил её, даже не глядя. Есть перехотелось. young.lixx (20:44) я не знаю, что сказать. не делай так, пожалуйста. hyunjinnnn (20:44) почему? young.lixx (20:45) потому что мне нужно идти за бар, а у меня руки трясутся Он чувствует то же, что и я. Этого хватило, чтобы голову сорвало окончательно. hyunjinnnn (20:46) приезжай ко мне после смены — потрясёмся вместе Он прочитал сразу. Ответа не было. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Когда наконец всплыло уведомление, сердце ушло в пятки. Это снова было исчезающее фото, но какое! Феликс стоял перед зеркалом в раздевалке — китель распахнут, под ним худой, но подтянутый торс и тонкая цепочка на груди. Он смотрел прямо, с вызовом, язык скользил по губе. Подпись была короткой: "трясись один. мне пора на работу". Я, зажав пальцем экран, с минуту не отрывал взгляда от фотографии, будто хотел запомнить ее в деталях. Рассматривал каждую черточку — как ключицы блестят под лампой раздевалки, как острый язык скользит по нижней губе, как сухая линия бедра теряется под тканью брюк. Воображение подло дорисовало всё, чего не хватало кадру — и я представил, как сдираю с него эти дурацкие, слишком узкие брюки, и прижимаю его лицом к стене. У меня перехватило дыхание и я коротко всхипнул, пытаясь поймать в легкие больше воздуха. hyunjinnnn (21:05) это понятно, но адрес я всё же пришлю. а картинка хорошая, спасибо. Ответ не приходил. Но я знал — он прочитал. Знал, что где-то там, в раздевалке или на темной лестнице за баром, он усмехается точно так же, как тогда, когда я впервые его поцеловал. young.lixx (21:17) делай, что хочешь. в пятнадцать минут первого я буду ждать убер под баром. Я перечитал это сообщение трижды. Сердце колотилось так, будто билось прямо в горле. Пальцы всё ещё дрожали — не от страха, а от предвкушения. hyunjinnnn (21:18) так точно, мой капитан.