Случайная симфония

      Сегодняшняя наша история – кто бы мог подумать! – начнется не с Антуанетты, хотя и здесь она будет играть не менее важную роль. Эта история расскажет о парне по имени Калвино и о том, как он был одинок, начиная с детства в приюте и заканчивая настоящим моментом. Именно настоящим, а не будущим, потому что никто не знает, какие сюрпризы может преподнести нам судьба, и как мы ими распорядимся. Хотя, если говорить откровенно, Калвино никогда не верил в судьбу и не понимал, чем он, такой маленький и беззащитный ребенок, заслужил тогда столь невыносимые мучения. И пускай детство у него было не из легких, вырос он добрым и в какой-то мере сентиментальным человеком. Пусть и одиноким.       Но однажды в его затянутую мрачными тучами жизнь неожиданно ворвался лучик света. Случилось это в канун Рождества. Калвино, кутаясь в теплый шарф и постоянно проверяя телефон, шел к себе домой. Нет, он никуда не торопился, если вы так подумали. Он, наоборот, только тянул время. Для чего же? Ответ очевиден – ему попросту не хотелось домой.       Сегодня он, как обычно, задержался допоздна на работе, зашел в кофейню поблизости, купил горячий шоколад и не спеша побрел по улице, разглядывая огни гирлянд, развешанных по фасадам зданий в честь предстоящего праздника. Пожалуй, это была не самая лучшая его затея – погода достаточно прохладная, с его слабым здоровьем риск заболеть был крайне высок. Впрочем, тогда Калвино это никак не волновало. Бесцельно бродить по городу было куда лучше, чем сидеть дома и тупо пялиться в потолок, утопая в навязчивых мыслях. Так-то он мог остаться на работе и взяться за еще один проект, который, по сути, должны были выполнить его коллеги, но они, к сожалению, оказались не самыми надежными людьми и пытались сплавить кому-нибудь свою работу в самый последний момент, лишь бы избежать гнева директора. Естественно, Калвино отказался – у него еще была гордость. Да и работать перед праздниками (правда, они не имели особого значения для Калвино) было как-то тошно. Хотя, если подумать, он не мог вспомнить ни дня, когда находился в другом, более радостном или хотя бы устойчиво-нейтральном настроении. Возможно, хмуриться и ворчать без причины – его фишка.       И вот он, такой мрачный и угрюмый, скитался по улице, докуривая очередную сигарету. Курить он начал сравнительно недавно. Попробовал со скуки, а бросить уже не смог: помогало справиться со стрессом.       Калвино достал телефон. Дождался, пока 19:26 сменится на 19:27, и поплелся дальше. Ноги привели его в не самый лучший переулок, и он поспешил убраться оттуда как можно скорее. Вот только тут же остановился, услышав жалобный скулеж. Калвино осмотрелся по сторонам, и взгляд его зацепился за маленького безродного щеночка, грязного и исхудавшего, забитого в угол между стеной здания и мусорным баком. Сердце парня отчего-то екнуло.       «Изверги. Их даже штраф не смущает», – подумал он про людей, оставивших на улице это беззащитное создание.       Калвино медленно приблизился к щенку, опустился на корточки и вытянул руки, как бы приглашая в свои объятия. Щенок осмотрел его своими невинными глазами, оценил ситуацию и неуверенно приковылял. Кажется, он повредил лапу. Сердце дрогнуло вновь и, может, даже разбилось на тысячи осколков. Тогда Калвино не думал, что в квартире должно быть больше места для питомца. Не думал, что его нужно на что-то содержать. Не думал, что придется разъезжать по ветеринарным клиникам. Он просто смотрел на щенка и не мог его тут оставить. И знаете, он ведь не пожалел потом о своем решении. Его жизнь, наконец, приобрела цвета. Он стал раньше приходить домой, ведь там его кто-то ждал. Стал выходить на утренние прогулки с Наполеоном – такое имя в итоге получил его пес (Калвино сам не знал, в честь кого он так его назвал – Наполеона или торта. Наверное, все же в честь торта – историей он не увлекался, а вот сладости обожал). Он стал радоваться каждому дню. Оттого боль потери была куда сильнее, чем если бы он не ценил те мгновения. Прошло уже шесть лет с их встречи. И вот настал момент попрощаться.       Однажды Калвино заметил, что Наполеон резко потерял в весе. Тогда он отвез его к ветеринару Давиду Мартину, квалифицированному специалисту, с которым они встречались уже не в первый раз. Сам по себе Давид был очень энергичным человеком, постоянно хотел узнать что-то новое и до потери рассудка любил свою профессию. Родом он был из Испании, но уже лет двадцать жил и работал в Милане.       – Тут такое дело, – осторожно начал Давид.       У Калвино давно зародились не самые радужные мысли и подозрения.       – Что?! – раздраженно бросил он. В игру вступила защитная реакция. Он всегда вел себя подобным образом, когда пребывал в тягостном ожидании чего-либо. – Говори уже.       Давид посмотрел на него печально, тряхнул головой, отгоняя на задний план свои мысли, и протянул результаты клинических исследований. Калвино просмотрел листы и поднял полный надежды взгляд на Давида.       – Что это значит? – он не хотел знать ответ, но все же спросил.       – У Наполеона гемангиосаркома селезенки. Проще говоря, опухоль. Гемангиосаркома развивается медленно и бессимптомно, пока не доходит до третьей стадии. Есть риск разрыва опухоли – это может привести к чрезвычайной потери крови и... Полное выздоровление крайне маловероятно. Мне жаль.       И в этот момент мир замер, притих, а потом осознание обрушилось на Калвино лавиной, и все полетело к чертям. Он вдруг засмеялся, так громко и безнадежно, что даже сам испугался. Давид на секунду прикрыл глаза и продолжил:       – Мы можем провести спленэктомию, но на третьей стадии заболевания прогноз не очень благоприятный. При хирургическом лечении продолжительность жизни составит около двух-трех месяцев, при добавлении химиотерапии – около пяти-семи, если повезет.       Калвино вновь засмеялся.       – И что же Вы мне предлагаете, синьор Мартин? – он никогда не называл его так формально, по фамилии. – Спокойно дожидаться смерти?       Давид молчал. Ответ был понятен и без слов. И тогда Калвино вдруг расплакался, продолжая безумно смеяться. Руки у него затряслись, и он еле повернул дверную ручку, чтобы выйти из этого чертового кабинета. Когда в нем стало так душно?       – Дайте мне… минутку, – прохрипел он и, пошатываясь, вышел за дверь.       Эта новость разбила Калвино окончательно. В голове было пусто, никаких мыслей, словно он и вовсе не умел думать. Только шум, такой назойливый, нарастающий, убивающий…       Убивающий…       Убивающий…       Вскоре Наполеон скончался в одном из городских приютов.       Жизнь Калвино стала еще хуже, чем была до той злополучной зимы. Все вокруг напоминало о Наполеоне: его кроватка, оставшийся в тумбочке корм, миска для еды. Он так и не решился все это выбросить. А ведь прошло столько времени! Скорбь поглотила Калвино с головой, вцепилась мертвой хваткой и удерживала, махая перед лицом бумажкой с надписью: «Это ты виноват».       Парень вдруг потерялся в датах, часах и минутах – все это казалось каким-то бессмысленным, ничего не значащим. Сознание спуталось.       «Виноват, что не заметил раньше».       Квартира была прокурена сигаретами. Сколько дней он уже находился в таком состоянии? Что вообще значит это обыденное «день»?       «И ты смел видеть в нем смысл жизни?»       И еще эта мелодия из соседней квартиры. Такая яркая, энергичная. Аж бесит.       «Ничтожество».       Это скрипка?       «Это ты виноват».       Мысли раздражали, реальный мир – тоже. Уймись!       Уймись!..       Уймись...       Пожалуйста…       Мелодия оборвалась. Поток мыслей иссяк. Осталась лишь… апатия? Да, Калвино был абсолютно пуст. Пережив сильное эмоциональное потрясение, он медленно угас. И без того тусклая звезда потухла, слившись с ночным небом.       Прощай…       – Извини, с тобой все в порядке? – услышал Калвино поблизости. Перед ним стояла девушка, ростом чуть ниже его с длинными темными волосами и лучезарными глазами, которые, казалось, должны были улыбаться. Но они не улыбались. – Синьор, эй!       Оцепенение спало.       – Что? – тут же встрепенулся он.       – Ты какой-то бледный. Да и руки у тебя дрожат.       Калвино перевел взгляд на свои руки. Они действительно дрожали. А он и не заметил. Когда он вообще покинул квартиру и оказался на лестничном пролете?       – Может, скорую? Или лучше сразу психолога?       Калвино уставился на девушку, совсем не моргая и, казалось, даже не дыша. Она подошла к Калвино вплотную, приложила ладонь ко лбу и нахмурилась.       «Какого черта?! Что она себе позволяет?!»       – Или все-таки скорую? У тебя температура.       – У меня просто слабое здоровье.       – Это не причина для отказа.       – А я и не отказывался. Похоже, мне действительно пора в больницу.       Ну, и как вы уже могли догадаться этой чудаковатой девушкой оказалась Антуанетта. И знакомство с Калвино у нее вышло не менее чудаковатым, чем она сама.       Обычно любовные романы начинаются с приглашения на свидание или хотя бы какого-то романтичного знакомства, но этот начался с приглашения в больницу. Даже смешно, но это так в духе Антуанетты!       И с того дня, когда Калвино более-менее пришел в себя, а Антуанетта успешно отправила его в больницу, они стали замечать друг друга. Казалось бы, они жили в соседних квартирах, но никогда толком не видели друг друга. Даже если и видели, то не присматривались. А сейчас вдруг присмотрелись.       Однажды утром, запирая за собой дверь, Калвино вновь столкнулся с Антуанеттой. Она тоже собиралась на работу.       – Доброе утро, – поздоровалась она первой.       Калвино обычно не обращал внимания на подобные утренние формальности, но в этот раз никак не мог пропустить их мимо ушей.       – Доброе, – отозвался он.       Хотя что доброго было в это утро? Просыпанный на пол кофе или, может, разбитая чашка?       Антуанетта улыбнулась. По всему телу, от головы до кончиков пальцев, пробежал озноб. Такой приятный, завораживающий. Это ощущение Калвино было незнакомо, и он, испугавшись, отринул его. Тут же слетела еле заметная улыбка, расцветшая пару секунд назад на его обычно напряженном лице.       – А ты, смею предположить, уже окончательно поправился?       Антуанетта прокрутила ключ на последний оборот, убрала его в сумку и повернулась к парню, так же обворожительно улыбаясь.       – Я, конечно, тот еще трудоголик, но на работу бы в подобном состоянии уж точно не вышел, – отшутился он.       – Я могу принимать этот ответ за «да»?       Калвино кивнул.              – И что же это было? Не поверю, если скажешь, что обычная простуда.              – Мы только познакомились, а ты уже требуешь от меня откровений.              – Позволь поправить: я не требую, а интересуюсь твоим самочувствием.       – С чего бы?       – Неужели так сложно хотя бы раз в жизни принять чью-то заботу? – прямо, без увиливаний спросила она.       Калвино ответил без промедлений:       – Да.       Антуанетта вдруг погрустнела. Улыбка сползла с ее лица, и это почему-то огорчило Калвино. Интересно: почему?       – Прости, – она поправила лямку от сумки на плече. – Я, наверное, навязываюсь. Просто недавно поняла, что построить хорошие отношения с людьми можно только путем разговоров.       «Неужели она хочет построить что-то со мной?» – удивился разум.       «А почему нет?» – запело сердце.       – Искренне говорить о своих чувствах очень важно, ведь иначе наши слова или молчание могут вылиться в досадное недопонимание, – она как-то печально хмыкнула, мысленно возвращаясь к тем годам, когда стирала руки в кровь, играя на скрипке. – Знаешь, мои родители хотели, чтобы я стала скрипачкой. Раньше я любила музыку, а потом она стала причинять мне боль. Доходило даже до панических атак при виде скрипки. У меня были талант, возможность, перспективы… Я все упустила. Родители не понимали, почему я так поступила, почему бросила все в решающий момент. Они злились. А я даже не могла объяснить им причину. Вернее, не хотела. Разумеется, нас всех преследует страх непонимания, осуждения. Все люди разные, и понять кого-то, слишком отличного от тебя, бывает крайне сложно. Но если не попытаться поговорить, ничего ведь и не выйдет. Тогда я этого не осознавала. Позже боялась разрушить то, что имела, хотя, по сути, выдумала у себя в голове безопасный островок и пряталась там, как кролик в норе. Я сама себе была преградой. А потом случилась такая нелепая ситуация, из-за которой мне пришлось приехать к родителям. И я как-то само собой высказала им все в лицо и уже была готова потерять их навсегда, а они вдруг расплакались. Оказалось, у них тоже было много чего на душе. Пожалуй, иногда нужно разрушить, чтобы построить нечто новое.       – Легко говорить, когда единственное, что ты потеряла, – это вещь, – по привычке вылетело у Калвино колкое замечание.       Антуанетта вздрогнула.       – Иногда вещи нам дороги так же, как люди. Потому что носят в себе определенные воспоминания. Скрипка была частью моей души. А значит, потеряв ее, я потеряла и частичку себя.       Антуанетта замолчала. Калвино невольно прикусил язык, переваривая услышанное. Он все больше и больше поражался тому, что из себя представляет эта девушка. Под видом наивной глупышки с ветром в голове крылся сильный человек, который пережил столько поганого и смог не зачерстветь в этом озлобленном мире, не превратиться в такого отшельника, как он сам.       – Ох, что-то я совсем заболталась, – девушка кинула мимолетный взгляд на засветившийся от уведомлений экран телефона. – Мне пора на работу. Я пойду.       И она ушла. Но ее слова запечатались у Калвино в сердце.       Весь день Калвино только и делал, что витал в своих мыслях, постоянно возвращаясь к образу Антуанетты. Он даже пролил кофе (второй раз за день, между прочим) на какие-то документы в офисе и забыл перезвонить клиенту.       – Ты что, совсем уже страх потерял?! Еще одна оплошность и полетишь у меня отсюда на все четыре стороны! – возмущался начальник. – Только посмей еще раз... Вычту из твоей зарплаты...       Калвино его уже не слушал, потерял связь между предложениями. В голове звенело лишь одно: «...построить хорошие отношения с людьми можно только путем разговоров».       В памяти всплыла искренняя улыбка Антуанетты, которую почему-то так хотелось уберечь.       «Я сама себе была преградой».       Вспомнились ее темные, как шоколад, глаза.       «Пожалуй, иногда нужно разрушить, чтобы построить нечто новое».       Мысль за мыслью звучал нежный голос, будто приглашая в свои теплые объятия. Калвино внезапно поймал себя на том, что хочет обнять Антуанетту, прикоснуться к ней, убрать за ухо ту дурацкую, постоянно выбивающуюся из хвостика прядку. И пусть общались они немного, Антуанетта казалась ему такой родной… Это был второй пункт в списке непонятных ему ощущений.       Калвино пришлось задержаться на работе. Наверное, такова была плата за его сегодняшнюю несобранность. И все равно время пролетало, словно песок сквозь пальцы. В последний раз такое состояние у Калвино наблюдалось после известия о заболевании Наполеона. Только вот тогда время, скорее, не имело значения, находилось где-то за гранью реальности и всего сущего, а сейчас ощущалось особенно остро и утекало в своем неведомом направлении. Калвино невольно испугался того, как одно и то же порой оказывается таким разным. Еще он испугался, что, возможно, не успеет столкнуться с Антуанеттой на лестничной площадке, как произошло вчера вечером, и позавчера вечером, и еще вечером за день до этого...       Это ощущение ему тоже не понравилось. Ему вообще мало что нравилось в этой жизни.       К восьми вечера уже сгустились сумерки. Моросил легкий дождь, завывал ветер, убаюкивая. Обычно Калвино любил такую погоду, она погружала его в необычайное затишье, но сегодня необъяснимо сильно хотелось поговорить, излить кому-то душу. В последнее время на него столько всего навалилось, что он уже перестал адекватно оценивать свои чувства и попросту отталкивал их. Так было проще. Или не было?..       «Надоело, опять эти мысли…»       Калвино потянулся за пачкой сигарет и, не обнаружив ее в привычном месте, вульгарно выругался.       – Интересный у тебя словарный запас, – донеслось до его ушей неподалеку. Антуанетта.       – А, так это ты, – небрежно бросил он. Даже и не скажешь, что он целый день только и ждал этого мгновения.       – Чего ж ты тут стоишь такой недовольный?       – Сигареты потерял где-то. У тебя не найдется?       – Нет, я не курю.       – Ну и правильно, нечего здоровье губить.       Наступило неловкое молчание. Разговор как-то не клеился, хотя оба явно хотели поговорить друг с другом.       Хлопнула входная дверь, по лестнице промчалась, словно Молния Маккуин, девочка Виолетта с третьего этажа.       – Здравствуйте! – прокричала она на ходу.       Калвино ничего не ответил.       – Здравствуй, – откликнулась Антуанетта и будто бы сразу очнулась. Она порылась в сумке в поисках ключа от квартиры. Затем вставила его в замочную скважину. Повернула.       Она собиралась уйти. Снова. А что еще надо было делать? Вся эта ситуация какая-то абсурдная. Калвино вновь вернулся к ее словам и вдруг подметил одну странную деталь.       – Я слышал недавно одну мелодию, – нарушил он тишину.       Антуанетта замерла, озадаченно выгнула бровь и призадумалась, пытаясь уловить суть диалога.       – Скрипку, – поспешно пояснил он. – Кажется, это был…       – Бах. Партита номер три. «Гавот». Звучало так себе, да? Столько лет скрипку в руки не брала, оно и видно.       – Нет, это было красиво… Просто ты говорила, что музыка причиняет тебе боль. Почему ты продолжаешь играть?       – Видишь ли, скрипка была определенным этапом в моей жизни. И я его прошла. Эта история не терзает меня, как прежде.       – Хочешь сказать, любая боль пройдет?       – Не пройдет. Просто ты научишься с ней жить. Примешь ее, а не будешь отторгать.       Калвино вновь погрустнел, спрятался за непробиваемыми стенами.       – Что же тебя так тревожит, Калвино?       Вопрос повис в воздухе.              – Зайдешь ко мне... на ужин? – вдруг выдал он.       – Это свидание?       – Не знаю. Наверное. У меня их никогда не было. Ты бы хотела, чтобы это было свидание?       – А ты бы хотел? – задала встречный вопрос девушка.       Калвино молчал. Он давно уже не мог понять, чего хочет, что ему нужно, что ему можно…       Антуанетта крепко вцепилась пальцами в лямку сумки, словно ухватившись за спасательный круг.       – Как насчет того, чтобы начать с дружеского ужина? – предложила она.       – Из меня плохой друг.              – А из меня плохая соседка. Даже не здоровалась с тобой до недавнего времени. Но сути дела это не меняет.       – Но так я ведь тоже…       Антуанетта вмиг сократила расстояние между ними и прижала руку к губам Калвино, прервав бессмысленный поток его предостережений.       – Боже, хватит. Я поняла. Ты же позвал меня на ужин? Так знай, я с радостью принимаю твое приглашение.       Руки Антуанетты были мягкими и нежными. Невольно захотелось их поцеловать. Это был третий пункт в списке… ну, вы поняли.       И отчего-то на душе стало радостно от ее слов, а потом эта радость сменилась внезапной тревожностью. А вдруг он что-то не так сделает? Или скажет? Может, не стоило затевать все это? Может, Антуанетта из жалости тратит на него свое время, а сердце ее занято другим человеком? Боже, ну что за мысли? Как влюбленный подросток... Между ними ведь еще ничего нет, так почему же он накручивает себя?       Возможно, все могло бы пройти хорошо. Но Калвино облажался в самом начале. По крайней мере, он так считал.       – А у тебя тут… минималистично, – подметила сразу же Антуанетта. – Квартира выглядит так, будто в ней живет призрак.       – Ты так считаешь?       – Не хочу, чтобы это прозвучало обидно, но...       – Я здесь почти не нахожусь, – оборвал он ее на полуслове.       Антуанетта несколько раз удивленно моргнула.       – Почему? Работы много?       – Можно и так сказать.       – И все равно здесь как-то до жути пусто.       – Мне многого не надо.       – Так уж ли не надо? Я вот, например, много чего хочу. Неужели нет ни единой вещицы, которую бы ты очень хотел? Кактус какой-нибудь, книгу или хотя бы свечку для декора? Нет, конечно, может, тебя так комфортнее, но выглядит как-то грустно.       Они зашли на кухню, Калвино направился к холодильнику.       – Не знаю, мне кажется это пустая трата денег... – он открыл холодильник. – Черт.       – Что такое? – поинтересовалась Антуанетта.       – Позвал тебя на ужин, а угостить-то нечем. Неловко получилось.       Она улыбнулась.       – Ой, да не парься ты так! Доставка на все случаи жизни. Как насчет пиццы?       – Да, почему нет? Сейчас закажу, я мигом.       Ну, возможно, все прошло не так уж и плохо.       Спустя час прибыл курьер. Они приступили к трапезе. Беседа протекала плавно, сама по себе. Калвино даже удивился.       – ...и у них была кошка. Я так любила животных, что потом несколько месяцев уговаривала родителей завести кого-нибудь. Мне было все равно кого. Ладно, вру, я хотела кошку, но у меня на них была аллергия, да и родители ни за что не согласились бы завести кого-нибудь крупнее хомяка. Собственно, поэтому у меня и появился хомяк. Я назвала его Марко. Боже, это так банально.       – Моего пса звали Наполеоном, – вдруг сказал он.       Это имя отозвалось жгучей болью в горле, он еле вытолкнул его из себя. Антуанетта понимающе сжала его ладонь в своей. Он уже успел поведать ей о трагичной судьбе Наполеона.       – Типа в честь исторического деятеля?       – Что? Разумеется, нет. В честь торта.       – И тебя не смущает, что торт назвали в честь Наполеона?       – Нет. А должно? – невозмутимо ответил он.       Антуанетта рассмеялась. Громко, заливисто. Калвино даже сам невольно хмыкнул.       – Что я слышу? Неужели это был смешок, синьор-я-никогда-не-улыбаюсь?       – Может быть.       – Улыбайся почаще. Тебе это к лицу.       Интересно, а эта девушка знает с какой легкостью может смутить Калвино?       – О, ты покраснел. Это так мило.       Знает. Она все знает. Черт.       Тревожное чувство постепенно покидало Калвино, а к концу вечера так вообще испарилось. Остался лишь приятный осадок. Сердце забилось в бешеном ритме, когда, прощаясь, Антуанетта бросила: «К следующему вечеру пиццы подумай, чего бы ты хотел». Фраза прозвучала двусмысленно. Она имела в виду тот их диалог про вещи или говорила о чем-то большем? Единственное, что было понятно, – у них будет еще один вечер пиццы. И это – немногое, в чем Калвино действительно нуждался.       Тогда он понял, что влюбился. Окончательно и бесповоротно. И пусть это чувство пугало своей неизведанной природой, оно так же вызывало сладостный трепет в груди.