Кинкабрь 2025 (сборник)

— Спать уже надо, испытание начнется на рассвете. — А что будет-то? У тебя же брат в страже, у него что было? — Так испытание отличается каждый год. Новичкам, где мой старший числился, задали бамбук из северного леса нести, кто больше принес, тот в стражу и прошел. — Это ерунда. Я вот слышал, что в личную стражу может пройти только тот, кто победит Черного Волка и принесет его голову. — Так Волк же миф. — А чего тогда у императора личный стражник всего один и тот годами не меняется? — Я бы ради такой мордашки тоже на Волка пошел. Господин же красивый как девица. — Тише, услышат еще. — Да брось, слухи и так даже за пределами дворца ходят, что император девчонкой родился, а мальчиком представили, потому что других наследников не было. Намджун с грохотом опускает алебарду на стойку, заставляя сплетничающих новобранцев вздрогнуть, едва не попадав со скамеек, и внимательно всматривается в их бледнеющие лица. Молодые еще, ума нет совсем, но лучше запомнить и присмотреться к ним позже — хотя проще было бы отхлестать их всех в назидание. — По койкам сейчас же. Кто опоздает на испытание даже на секунду — вылетит из дворца тем же днем. Новенькие разбегаются по местам раньше, чем он успевает закончить предложение. С самым доверенным стражником императора, единственного на этом месте, не спорят — кто-то, наверное, и правда верит в миф про Черного Волка, другие же подкармливают слухи о том, что на самом деле Намджун настолько суров, что кандидаты в личную стражу погибают от его руки раньше, чем успевают дослужиться до этого места. Только самые старшие обитатели дворца помнят, что Намджун не покидает императорскую семью с малого детства, с тех пор, как его подобрали с улицы по взбалмошной прихоти младшего принца. Сначала как развлечение, потом как друга, и в конце концов — стремительно быстро — как единственного стражника, которому младший принц безоговорочно доверял свою жизнь. Намджун проходится по коридорам внутреннего двора, привычно вслушиваясь в тихие звуки засыпающего дворца, чтобы не расслышать среди них ничего подозрительного. Потом, так же по привычке, как и каждую ночь, проверяет главные покои и, только убедившись, что император спит, отправляется к себе. Есть время прочитать поступившие письма или, может быть, выпить чая на веранде. Такая прекрасная ночь сегодня, даже немного жаль, что… — Напугал детишек? — насмешливо звучит за спиной в кромешной темноте его комнаты, и Намджун, споткнувшись с испуга, грязно выругивается, так грязно как не стоило бы рядом с особой королевских кровей, но Сокджин только смеется. — Ого, такой похабщины я от тебя еще не слышал. — Господин, — вздыхает Намджун, хватаясь за сердце, — нельзя же так пугать! Я думал, вы уже в постели! — Еще нет, — с хитрой улыбкой тянет Сокджин, с каждым шагом мягко оттесняя его к кровати, — но скоро буду. Намджун с растерянным вздохом опрокидывается на перину, покрываясь взбудораженными мурашками от вида того, как Сокджин мягкой волной накрывает его своим телом и улыбается, поигрывая с тяжелым кожаным ошейником, который сам на него посадил много лет назад. Тягу к взбалмошным прихотям молодой император с возрастом так и не поборол. Даже не пытался. — Можно я возьму тебя сегодня? Но Намджун любит его так сильно, что готов позволить ему любую из них. Некоторые из обитателей дворца ошибочно принимают его игривость за легкомыслие, и Намджуна это злит настолько, насколько Сокджина — не тревожит вообще. Он правит трезвым умом и справедливым сердцем, строгий, но милосердный настолько, что люди не боятся лишиться головы за дурные шутки. «Господин же красивый как девица» Сокджин не стесняется кукольного лица, не прячет длинные волосы в традиционную строгую прическу, оставляя лежать небрежной косой на груди, в одежде выбирает не темные цвета, а какие нравятся. При солнечном свете, проникающем в зал совета сквозь большие окна, его длинные, бесстыдно девичьи сережки ярко мерцают, когда он подпирает щеку кулаком и посмеивается над грызней советников. Намджун же смотрит с угрожающим каменным лицом, стоя за плечом, чтобы все присутствующие дважды подумали, прежде чем сказать императору какую-нибудь глупость. — Уважаемые, — прерывает Сокджин, и зал тут же замолкает от звука его мягкого, певучего голоса, — давайте закончим на сегодня? — Господин, мы ещё не обсудили приезд французского посла… — Я разберусь. Все свободны. Намджун очень любит его голос, не низкий, не высокий, ласковый, но имеющий вес, любит слышать его в приказах, в смехе, в стонах — и подчиняется безоговорочно. Но его цель — следить, чтобы этого голоса не смел ослушаться никто из императорских приближенных, решивший принять сокджинову мягкость за слабость. Когда за последним советником закрывается дверь, Тэхен тут же подаёт на стол чай, щебечет что-то сквозь смех о том, как глупо выглядят снующие вдоль побережья стражники-новобранцы в поисках лодки. — Нет, я приказал новеньким найти самого большого тунца. Вот смеху-то будет, когда они поймут, что сейчас не сезон, да, Намджун? Намджун? Намджун отводит взгляд от качающихся за окном слив и оторопело смотрит на Сокджина. — Да, мой господин, — запоздало улыбнувшись, говорит он. — Несколько жестоко для первого испытания, но очень в вашем духе. Сокджин не улыбается в ответ, хмурится, постукивая пальцем по столу, густые ресницы отбрасывают тень на высокие скулы. — Тэхен, — зовёт он, не отводя взгляд от Намджуна, потупившего взгляд, — оставь нас, пожалуйста. Слуга, торопливо поклонившись, покидает зал с подносом и тихо прикрывает дверь за собой. В такие моменты, оставаясь с Сокджином наедине в дворцовых залах, Намджун действительно ощущает вес императорской власти. — В чем дело? — спокойно спрашивает Сокджин, облокачиваясь на стол. Намджун, поджав губы, прослеживает взглядом за скользнувшим по груди кончиком косы. — И не говори, что ни в чем. Переживаешь за новеньких? — Нет. — Он не выдерживает пронзительного взгляда и отворачивается к окну. — Если они не пройдут испытание, значит, они не заслужили вас защищать. Но, может быть, их не стоило допускать с самого начала, ибо тех, кто говорит о вас без уважения, не должно быть во дворце. — Мальчишки всегда болтают. — Они говорят, что вы похожи на женщину! — рявкает Намджун, оглянувшись, но Сокджин невозмутимо парирует: — И что с того? Он тяжело вздыхает. Иногда ему немного не верится, что Сокджину действительно все равно. Что он никогда не обижался, когда приезжие кузены звали его девчонкой, или когда тетушки за ужином до самого совершеннолетия шутили о том, что его стоит выдать за мужчину, или когда принцессы отказывали императорским свахам даже не видевшись с Сокджином, потому что истории о его красоте, изумительнее, чем у любой женщины, шли далеко за пределы страны. — Тебе стыдно за то, как я выгляжу? — Нет, господин, конечно нет! — Тогда почему? Звенящее молчание, распирающее зал, сдается скрипу двери; лохматая голова секретаря показывается следом. — Вы хотели выбрать подарки для французской делегации, — говорит Юнги, поднимая сползающие очки обратно на переносицу. — Просили напомнить. — Точно, — радостно спохватывается Сокджин и поднимается с кресла, с элегантной небрежностью разгладив ткань ханбока. Намджун стоит склонив голову все время, что он быстрым шагом несется к дверям, и вздрагивает от беглого прикосновения к коже над ошейником. — Подумай над ответом. Мы обсудим это в следующий раз. Следующий раз не наступает в тот же день, не наступает на следующий. Он знает, что Сокджин занят, а еще что он сам — очень любит надумывать и винить себя во всем, ведь не просто так Сокджин не зовет его к себе, не приходит сам, оставляя крутиться в холодной постели и вскакивать на малейший звук, похожий на чужие шаги. Испытание проходит только младший брат Юнги, неведомо откуда достав такую огромную тушу тунца, что Сокджин хохочет, сползая с трона, добрых несколько минут. — Ну хорошенький же, правда? — зачем-то спрашивает он стоящего рядом Намджуна. Чонгук, восхищенно хлопает ресницами и краснеет, заставляя глаза Сокджина заинтересованно, по-охотничьи вспыхнуть. — Милашка. Он знал, что этот день однажды настанет, когда Сокджин заинтересуется кем-то еще, и с неожиданным спокойствием осознает, что, даже имея выбор, ни за что не воспротивится, если Сокджин увлечется мальчишкой или больше — затянет его в постель третьим. Разве Намджуну может быть тягостно делиться Сокджином с новыми пассиями, или с надоедливыми советниками, или с очаровательным щенком, что ему подарила французская делегация — когда ему каждый день приходится делить его со всем миром? — Зайди к Сокджину, — говорит Юнги, столкнувшись с ним в коридорах у банкетного зала. Подумать только, даже Юнги не зовет своего императора как подобает. — Он разве не с делегацией? — Ушел раньше. Намджун невольно ускоряет шаг. Нет, если бы Сокджину нездоровилось, Юнги бы его не оставил. Значит, хочет поговорить. Какой ответ должен дать Намджун, если сам не знает? Когда он открывает дверь в императорские покои, нездоровиться начинает ему. Сердце сжимается в груди так больно, словно наконец сдается, не выдержав непредсказуемого нрава Сокджина. Поначалу даже кажется, что никакого Сокджина в спальне нет, а на кровати сидит неизвестная, но в то же время очень знакомая девушка. Намджун промаргивается и — нет, это волосы Сокджина, только лежат не гладким шелком, а густыми кукольными волнами; это его белоснежный халат с абсолютно похабными разрезами до самого паха; его ноги, длинные, худые, но… — Ты бы видел свое лицо, — смеется Сокджин, упираясь ладонями на перину позади себя и насмешливо склоняя голову. Намджун не видит ничего, кроме его широко расставленных ног в объятии тонкой белой ткани, сомкнувшейся кольцом из пушистой рюши на середине бедра. — Это чулки, жена французского посла подарила. — Сокджин дразнящие поднимает одну ногу в воздух, наслаждаясь тем как Намджун прослеживает за ней взглядом, открыв рот. — Сказала, мою девичью красоту это только подчеркнёт. Платье ещё подарила, но у них такая безвкусная мода… — Вас это не обижает? Сокджин опускает ногу на ногу, острая коленка натягивает ткань, заставляя ее крепче прильнуть к бедрам, словно в жадном поцелуе. — Почему меня должно обижать то, что меня считают красивым? — По-женски красивым. Сокджин, заинтересованно приподняв бровь, стреляет глазами вниз, и Намджун подходит и без раздумий опускается перед ним на колени. — Ты считаешь, это делает меня слабым? — усмехнувшись, спрашивает он, пока дразняще ведёт ступней по груди. — Оскорбляет мое достоинство? Посмотри на себя. — Намджун тяжело сглатывает, сердце колотится где-то в животе, тяжело и жарко, не от страха, но… — Ты — стоишь передо мной на коленях. Ты — твердеешь от мысли о моих ногах в женских чулках. — Я не… Сокджин резко опускает ногу вниз, весомо надавливая ступней на член, и Намджун сдавленно стонет, сжимая кулаки так же сильно, как хочется стиснуть узкую щиколотку и втереться носом. Словно читая мысли, Сокджин ведёт ступней обратно наверх, зарываясь пальцами под ткань одежды, под полоску твердой кожи на шее, слегка придушивая. — Моя женственность это преимущество, — говорит он, расплываясь в довольной улыбке от вида того, как Намджун не выдерживает и с измученным вздохом прижимается губами к косточке у щиколотки. — Это право не пытаться казаться тем, кем я не являюсь. Я честен с собой, и это возбуждает тебя. — Я хочу вырвать языки всем, кто пытается принизить вас этим, — цедит Намджун, стреляя раздраженным взглядом, но Сокджин только щурится, всматриваясь в него с умилением. — Они не принижают, они желают меня. Так же как ты желаешь меня. — Улыбка становится шире. — Ещё больше от того, каким невинным и доступным я выгляжу вот так, правда? — кокетливо спрашивает он, заваливаясь чуть назад и разводя ноги шире. Жалкий кусок ткани, лежащий между его голых бедер, не оставляет никаких секретов. — Я все ещё твой хозяин, Намджун, только я владею тобой. — Я хочу, чтобы вы владели только мной, — вырывается из него против воли, пока он проходится губами по голени и выше, трется щекой. — Ревнивый пёсик, — Сокджин смеется и насмешливо теребит ошейник пальцами ноги. — Я видел, как ты смотрел на Чонгука. Намджун, запрокидывая ногу поудобнее к себе на плечо, виновато жмется лбом к колену и смотрит снизу-вверх как может только щенок, тоскующий по хозяину каждую секунду его отсутствия. Он не чувствует стыд, стоя перед Сокджином на коленях, как не чувствует уколов гордости, когда ему напоминают, где его место, потому что если рай существует, он — здесь, в услужении Сокджину, под его нежным, властным взглядом. — Докажи мне свою верность. Докажи, что хочешь меня больше, чем кто-либо. Намджун наконец цепляется в мякоть бедра, зарываясь пальцами так крепко, что бледная кожа над кружевной резинкой сладко розовеет, расцветая алыми следами поцелуев поверх. Порча императорской безупречности должна бы караться законом, но Сокджин больше всего любит, когда Намджун перестает осторожничать и бросается обезумевшей от жадности зверюгой — целует нежные внутренние стороны, мягко вбирая кожу в рот вместе с резинкой чулка, зарывается носом в сгиб бедра, с силой впиваясь пальцами в кожу над коленом, чтобы вжаться крепче. — Мне нужен только ты, Намджун, — сбивчиво выдыхает Сокджин, запрокидывая голову и издавая томный, благодарный стон, когда Намджун вбирает член в рот. — Только ты, боги, вот здесь, умница, как же хорошо. Намджун берет сразу глубоко, давится, но насаживается сильнее. Сокджину всегда нравится немного слишком, он не стесняется — ему нечего стесняться — и закидывает ноги на кровать, разводя в стороны. У него потрясающая растяжка, и Намджун отчасти в этом виноват, но сейчас он гнет его сильнее, заставляя притянуть колени к груди и зарываясь пальцами под чулки, как следуя сгребая мякоть в кулаках. Сокджин опадает спиной на перину и, ухватившись за его ошейник обеими ладонями, толкается настойчивее, стонет своим невозможным голосом, не стесняясь того, что лишь музыка не дает гостям в банкетном зале услышать, как он просит своего слугу брать его сильнее. Намджун блаженно задыхается от нехватки воздуха, от запаха жасминового масла и вкуса соли на языке, вкуса Сокджина, которым он проливается глубоко ему в горло, и выпивает его до последней капли, вылизывает всего, пока любовь всей его жизни, его смысл — млеет на простынях, бездумно поглаживая ладонью по волосам. — Надо попросить супругу посла прислать мне еще пару, — бормочет Сокджин со слабой ехидцей в голосе. Намджун только сейчас осознает, что немного увлекся, что кружевная резинка, сползшая до колен — мокрая от его слюны, что он терся об нее так сильно, что кожа на щеке горит. А потом горит еще сильнее, потому что он краснеет под насмешливым взглядом, неловко отпуская бедра, в которые вцепился как голодная псина. — Прошу прощения, — хрипло прокашлявшись, говорит он. Сокджин смеется и дергает его за ошейник на себя, ловко опрокидывая на спину и седлая сверху с отнюдь не девичьей силой. — А вот и неправда. Тебе это слишком нравится, чтобы чувствовать себя виноватым. Намджун смущенно кивает, чувствуя, как замирает дыхание от того, как Сокджин наклоняется ниже, кокетливо роняя халат с округлого плеча, как его волосы волной падают на лицо, закрывая от всего мира, когда они наконец целуются. Он любит его любым, любит в нем все, но особенно — любит его смелость быть собой.