Два мира

      Старый мир даже пах по-другому.        Тасянь-Цзюнь повел носом и бросил взгляд на Чу Ваньнина, с бесстрастным видом осматривающего окрестности. Им пришлось сразу же закрыть врата, и теперь они стояли в темноте летней ночи, даже не зная, сколько времени прошло с того дня, как Тасянь-Цзюня взяли в плен.       Узнать можно было только одним способом, и он отправился в покои во дворце Ушань. Чу Ваньнин шел следом.       В своих комнатах Тасянь-Цзюнь с наслаждением скинул потрепанное верхнее одеяние, не слушая шипения Чу Ваньнина. Слуг вокруг не было, живая стража разбежалась, но он знал, что дворец еще не покинут. Не успел он облачиться в привычные императорские одежды, как раздался стук и в покои просочилась вереница служанок, беспрестанно кланяясь. Возглавлял их один из министров Тасянь-Цзюня.       Увидев своего господина, тот упал на колени и начал причитать, бормоча что-то о великой радости.       — Сколько этого достопочтенного не было во дворце?       — Семь дней, — едва ли не со слезами сказал придворный, а Тасянь-Цзюнь понял, что этот министр наворотил столько дел, что ни в одной секте его не примут, вот и радовался, что не придется помирать.       — Собери совет, этому достопочтенному есть что сказать.       Выгнав назойливых слуг, Тасянь-Цзюнь незаметно от Чу Ваньнина скользнул в рукав, проверяя, на месте ли чудесное снадобье, которое он спрятал, пока переодевался.       Один слуга вскоре вернулся и поставил перед ними поднос с чаем, а потом поспешно скрылся. Тасянь-Цзюнь взмахнул рукавом и устроился за невысоким столиком, разлив чай, как хороший хозяин и послушный ученик.       — Что дальше, Чу Ваньнин? — спросил он, делая первый глоток.       Тот закончил недовольно осматривать императорские покои и сел напротив.       — После отречения дождемся Сюэ Мэна, он — ключ к поискам.       Чу Ваньнин говорил, но не смотрел ему в глаза, понятно, что свои настоящие цели он не спешил раскрывать. Но Тасянь-Цзюнь привык ко лжи и обману. Ничего нового.       Он спокойно пил свой чай, когда Чу Ваньнин тоже протянул руку и взял обеими ладонями пиалу. Тасянь-Цзюнь не стремился снять напряжение, висящее между ними, и Чу Ваньнину пришлось сделать глоток, чтобы тишина не слишком давила.       Тасянь-Цзюнь улыбнулся и сказал:       — Мне не понравилось, как ты разговаривал с моим мужем. Смотришь на Ваньнина с презрением, но стоит щенку настоять, и ты с радостью раздвинешь перед ним ноги.       Чу Ваньнин с силой поставил пиалу на стол и бросил на него угрожающий взгляд.       — Тебе недоступно понимание, что не все люди склонны к распутству? — сказал он, расправив плечи.       — Ты-то не распутный? — с насмешливой улыбкой спросил Тасянь-Цзюнь. — Думаешь, вознесся выше человеческих желаний? Отлично! — он хлопнул в ладоши и встал.       Чу Ваньнин еще не понял, что происходит, но, чувствуя угрозу, тоже поднялся. На его лице проступил первый румянец, и темное удовольствие расцвело в душе Тасянь-Цзюня. Он и правда устал слушать этого ханжу, дело не только в том, что его Ваньнин каждый раз принимал оскорбления этого заносчивого святоши как должное. Только Тасянь-Цзюнь мог унижать свою наложницу и только в постели, от чего Ваньнин делался таким горячим от стыда, что пожирать его было еще приятнее.        — Ты слаб перед нами, — сказал он и подошел ближе. — И желания у тебя самые обыкновенные. Спорим, никакими сутрами ты не обойдешься, когда узнаешь, что такое настоящая похоть?       — О чем ты?.. — начал было Чу Ваньнин, но осекся и сделал шаг назад.       Тасянь-Цзюнь рывком приблизился и схватил его за руки. Кожа горела, кровь, отравленная афродизиаком, начинала закипать, и он с любопытством посмотрел в чужие глаза — расширенные зрачки затопили почти всю радужку, и Чу Ваньнин задышал чаще.       — Духовной силой это зелье не вывести, — сказал Тасянь-Цзюнь и прижал Чу Ваньнина к себе, слушая испуганный стук сердца. — Есть соблазн забрать твою невинность второй раз, но я верен своему мужу. Просто урок тебе, — прошептал он, его губы прошлись по мочке уха, на которой, к его сожалению, не было драгоценной серьги.       Удар в лицо прилетел позже, чем он ожидал, но Тасянь-Цзюнь только рассмеялся.       — Не думай, что я купился на сказки про поиски Ши Мэя, — сказал он резче, чем хотелось. — У тебя свой интерес в этом мире, ну и плевать. Но ты зря решил, что можешь использовать меня втемную.       Тасянь-Цзюнь с легкостью увернулся от следующего удара.       — Так что подумай над своим поведением, Бессмертный Бэйдоу, Юйхэн ночного неба, — он произнес его титулы с издевкой, радуясь растерянности, написанной на его лице.       Отрава брала верх над самоконтролем Чу Ваньнина, и его движения стали спутанными и слабыми, ни один удар больше не достиг цели. Тасянь-Цзюнь не знал пределы выдержки этого Чу Ваньнина, поэтому высыпал в чай все, что было.       — Я пока прогуляюсь по своим владениям, а ты лучше не выходи из павильона, пока действие не закончится, если не хочешь быть выебанным моими слугами.       Тасянь-Цзюнь еще немного полюбовался яростью Чу Ваньнина, его красными губами, горящими глазами и тем, как он жалко хватался за ворот мантии и глотал воздух. Все же на свете не было развлечения лучше, чем топтать гордость этого человека. В любом из миров.       — Ты обещал слушаться, — сдавленно сказал Чу Ваньнин и сделал несколько глубоких вдохов. — Ты хотел найти Ши Мэя.        — А ты собрался за моей спиной сговориться с Сюэ Мэном и провернуть очередное дельце, чтобы поковыряться у меня в голове, — холодно вернул ему Тасянь-Цзюнь. — Мы квиты.       Сказал — и захлопнул дверь.       Он и так играл роль послушного пса слишком долго. Не хватало, чтобы в этом мире Чу Ваньнин путался у него под ногами и смотрел свысока, пока Тасянь-Цзюнь собственными руками разрушает дело, в которое вложил столько сил. Нет, плевать ему на империю, но вот заносчивость этого Чу Ваньнина бесила настолько, что он ловил себя на мысли, что вот-вот свернет тому шею. Подумаешь, достижение — не трахнулся со щенком, который даже не знает, в какую дырку член совать. При этом строит из себя непорочного небожителя. Поглядим, что от надменности Чу Ваньнина останется к утру, когда придется трахать собственную руку, чтобы ослабить действие наркотика.        Тасянь-Цзюнь не до конца понимал, почему не остался в спальне — ведь зрелище будет чудесным. Он запнулся. Он и правда мог с легкостью выебать этого Чу Ваньнина, утереть нос и святоше, и щенку. Тасянь-Цзюнь остановился.       Какой толк хранить верность?       Верность? Да о чем вообще он думал?       Он продолжил идти, шаги становились все быстрее, и вскоре Тасянь-Цзюнь ворвался в павильон Алого Лотоса.       Вокруг все осталось нетронутым, даже смятые простыни на кровати не сменили. Видно, слуги так перепугались исчезновения господина, что не решились входить в павильон.        Тасянь-Цзюнь вихрем прошелся по комнатам, вытаскивая ящики, переворачивая столики, обшаривая каждый уголок.       Пусто. Он вернулся в спальню и сжал кулаки. Что вообще он ищет? Он обхватил голову руками и скривился, пытаясь подавить боль. Взгляд упал на белый наряд, лежащий на полу. Он плохо помнил, как в ярости стаскивал его с Чу Ваньнина, взбешенный от мысли, что быть его мужем — позор.       Он схватил верхнее одеяние и прижал к носу, как пес, тоскующий по запаху хозяина. В том мире ему не позволяли приблизиться к Ваньнину так, чтобы вдохнуть знакомый запах, от которого приятно кружилась голова. Он смял ткань в руках и собрался в ярости отбросить ее, когда пальцы сами потянулись в глубь рукава, обыскивая потайной карман.       Почти сразу он нащупал там… что-то.       По телу прошла дрожь. Он не хотел знать, надо было бросить все и уйти. Он не хотел знать! Но вместо этого Тасянь-Цзюнь вытащил на свет то, что Чу Ваньнин прятал от него.       Платок.       Чертов платок из воспоминания.       Он поднес его к глазам, рассматривая неумелую вышивку. Свою собственную вышивку. Он не помнил, чтобы когда-то вышивал, но и в этом мире существовал этот дурацкий платок. Напоминание, что у него украли его собственные воспоминания. Кто? Зачем?        Кому потребовалось стирать воспоминание о том, что когда-то он подарил платок Чу Ваньнину, а тот его принял. И хранил больше десяти лет.       Тасянь-Цзюнь собрался отшвырнуть от себя платок — голова от мыслей раскалывалась, и он больше не хотел ничего понимать. Он хотел покоя. Пусть все мысли в голове замолчат. Пусть последние недели просто исчезнут. Все между ними ясно. Все ясно! Зачем он пытается разобраться в мотивах Чу Ваньнина?       Вместо этого он сел на кровать, и вот так, окутанный запахом Чу Ваньнина, расстелил платок на коленях, разглаживая каждую складку, а потом аккуратно свернул его и убрал за пазуху.              

***

      Ощущение было такое, будто сотни муравьев ползали по телу и кусали Чу Ваньнина. Ткань неприятно натирала, пот собирался во впадине ключиц. Кончики пальцев дрожали.       Сколько раз он был беспечен рядом с Тасянь-Цзюнем и в итоге получал удар в спину? Неужели и правда излишняя самоуверенность сделала его слабым? Чу Ваньнин сам себя убедил, что под магией имени Ши Мэя он в безопасности, что Тасянь-Цзюнь не рискнет выкинуть что-нибудь эдакое, опасаясь, что Чу Ваньнин откажет в поисках. Но этот пёс!       Он уже коснулся ладонями дверей, когда теплая волна прошла по его позвоночнику от макушки до поясницы, заставляя ноги дрожать. Чу Ваньнин отшатнулся и неловко добрел до кровати, падая на колени. Он схватился за покрывало и приподнялся. Дыхание перехватывало.        Сев на постель, он сосредоточился на сердцебиении, в попытке вернуть контроль над телом. Устроившись в позу для медитации, он глубоко вдохнул, но тут же сморщился от того, как одежда неприятно скользнула по горячему телу. Верить Тасянь-Цзюню на слово? Увольте. Он возьмет под контроль зелье, которое отравляло его, он остановит действие, обратит вспять и освободится от наведенного желания. Пока ничего слишком сложного — тело стало горячее, да кожа слишком чувствительная. Для сильного заклинателя не составит труда удержать свои жизненные потоки под контролем. Тот Чу Ваньнин остался без ядра, немудрено, что подобное средство могло подействовать.        Чу Ваньнин и не догадывался, что для своего врага Тасянь-Цзюнь купил самый мощный афродизиак, такой, что никакие методики, даже совершенствующихся, не в силах были с ним справиться.       С каждым ударом сердца зелье проникало все глубже, поражая не только тело, но и разум Чу Ваньнина. Омерзительно влажный и горячий, он все сильнее дрожал, стискивая пальцы на подоле ханьфу. В уголках глаз скопились слезы, по вискам тек пот, дыхание обжигало губы — вместо беззвучных выдохов с них срывались короткие стоны.       Он старался не обращать внимания на изменения в нижней части своего тела, но вскоре поза стала настолько болезненно неудобной, что ему пришлось спустить ноги с кровати и сесть в обычное положение. Мысли путались, и он уткнулся лбом в сцепленные руки, пытаясь хоть немного охладить голову.       Чу Ваньнин даже думать не мог, он не мог найти спасения.        Со злобным рычанием он стащил верхнее одеяние, чтобы хоть немного охладиться, но легче не стало. Его тело полностью вышло из-под контроля — нижние одежды неприлично вздыбливались в области паха, и он закрыл глаза, будто если перестанет это видеть — то и проблема исчезнет.       Силы таяли, и он против воли откинулся на спину, но тут же пожалел об этом — кровать пахла слишком знакомо. Но в нежный запах хвои и дыма вплетался резкий запах железа и крови — от Мо Жаня никогда не исходил такой злой аромат. Но Чу Ваньнин все равно перевернулся на живот и подгреб к себе подушку, утыкаясь носом в поисках успокоения. Если бы Мо Жань пошел с ним — ни за что не позволил бы такому случиться, он бы поставил на место Тасянь-Цзюня, он бы защитил его. Глубокая обида разлилась в сердце Чу Ваньнина. Почему Мо Жань отдалился от него? Разве он так плохо заботился о своем ученике?        Он думал только о его счастье, он не хотел навязывать ему своих недостойных чувств. Вот и все! Чу Ваньнин не сделал ничего плохого, так почему сейчас сердце болит, а мысли только о том, что его бросили?       Зря он вообще вспомнил про Мо Жаня. Жар в теле слишком уж напоминал об их поцелуе в иллюзорном царстве. Никакие мысли о том, что это наведенное желание, что Мо Жань на самом деле не хотел целовать своего учителя, не помогли Чу Ваньнину удержаться. Мягкие губы одним прикосновением лишили его всякого сопротивления. Что видел Мо Жань в той иллюзии? Чу Ваньнин взял то, что ему не принадлежит, но он был слабым человеком, несмотря на все старания. Тасянь-Цзюнь был прав — Мо Жань отнял у него желание сражаться, заменив стремлением подчиниться.       — Мо Жань, — позвал Чу Ваньнин, стискивая пальцы на подушке.       Не оттолкни он его тогда, как далеко зашел бы Мо Жань? Он помнил его руки на груди, крупные ладони, приятное давление, которое не вызывало желания драться — совсем наоборот.       Он все сделал правильно, он не должен был потакать своим желаниям и втягивать ученика в непристойные отношения, он все сделал правильно, но сейчас больше всего на свете мечтал узнать, каково это, когда руки Мо Жаня скользят по его коже.       Нижнее одеяние пропиталось потом, и Чу Ваньнин со стоном стащил его с плеч и с наслаждением выдохнул, снова прижимаясь к постели. Мягкое касание прохладного воздуха заставило чуть выгнуться, бедра теснее прижались к матрасу, и то отчаянное напряжение, которое сковывало его нижнюю половину, чуть ослабло. Он потерся, чувствуя насколько твердым стал, насколько влажные его штаны, и содрогнулся.       Чу Ваньнин резко перевернулся и задышал испуганно.       Он что?.. Как животное, принялся удовлетворять себя, потерялся в фантазиях, осквернил одними мыслями своего ученика. Он и правда так жалок?       На нетвердых ногах Чу Ваньнин поднялся с постели, хватая разбросанную одежду. Лучше умереть, чем опуститься до такой грязи!       Но его решимость испарилась, стоило накинуть на чувствительное тело верхнее одеяние. Будто по коже прошлись наждаком! Чу Ваньнин сполз на холодный пол, стискивая пальцы. За окном небо и не думало светлеть.               

***

      Тасянь-Цзюнь вошел в тронный зал, и придворные упали на колени.       Как же они все ему надоели, а ведь он провел в этом мире не больше часа. Немудрено, что он все время был на взводе — так долго терпеть всех этих жадных лицемеров. С чего он вообще решил, что стать императором — хорошая идея? Надо было просто вырезать всех до единого. Он распустит двор и займется настоящим делом, ни секунды больше не потратит на подхалимов, которые через него пытались взобраться на вершину власти. Нет, это Тасянь-Цзюнь будет стоять на горе из их трупов, совершенно один. Он едва не споткнулся и зажмурился от боли. Чертова голова! Ладно, уговор есть уговор.       Он прошел по ступеням, ведущим к трону, и уселся поудобнее.        Хоть ему не нравилось действовать по указке Чу Ваньнина, но желание полюбоваться на рожи всех этих червей перевесило его недовольство.       — Образцовый наставник этого достопочтенного достучался до черного сердца вашего императора, — объявил Тасянь-Цзюнь, и придворные нерешительно подняли головы. — Все, кто до заката останутся во дворце вместе со мной, примут покаяние в храме Убэй, остальные вольны идти к черту.       Слаженный изумленный вздох прокатился по рядам его слуг.       Понятно, такого никто не ожидал. Предать собственные ордена, привести под знамена кровавого Тасянь-Цзюня солдат, грабить тех, кто отказался вставать на сторону императора, вырезать неугодные секты — все это они делали ради собственной выгоды, а теперь им объявляют, что защита Тасянь-Цзюня, которая позволяла им творить что вздумается, пропала.        И вообще, почему он опять заговорил о Чу Ваньнине?       Тасянь-Цзюнь потер висок. Он хотел сделать свое отречение своеобразным подарком Ши Мэю. Объявить, что он уходит, чтобы почтить своего дорогого друга, но совсем другие слова сорвались с его губ.       — Ваше Величество! — вскрикнул давешний министр. — Ваша милость позволяет людям жить в мире, только власть императора объединила секты, ваше правление — благословение для нас всех. Не принимайте поспешных решений!       — Раз этот достопочтенный такой мудрый и великий правитель, как ты, скотина, смеешь указывать своему императору, что делать? Проваливайте все, пока этот достопочтенный не достал свой меч — уж его решения будут окончательными, с ним не поспорите.       Люди, которые семь дней в панике ждали новостей, теперь почти не дыша, распластались на полу, слушая свой приговор. Многие давно уже шептались, что император сошел с ума, и вот они увидели твердокаменное подтверждение этих слухов. Может ли быть так, что их верность испытывают?       — И где жен… где императрица Сун? — спросил Тасянь-Цзюнь, обводя толпу недовольным взглядом. Он думал продать эту сучку в бордель, очень уж ему не понравилось, что та в последнее время все настойчивее наговаривала на свою “сестрицу Чу”. Давно пора разобраться с этой назойливой мухой. Жужжит и жужжит над ухом.       Министры переглянулись, но промолчали, и тут подал голос главный евнух.       Он несколько раз ударился лбом о каменный пол и завопил:       — Императрицы нет в покоях, этот ничтожный не знает, что с ней случилось. Сразу после возвращения Его Величества она сказалась больной и попросила оставить ее. Люди этого недостойного уже разыскивают Императрицу Сун.       — Слиняла, значит, — сказал Тасянь-Цзюнь, потирая подбородок. Он и не думал, что эта змея так быстро почует, откуда дует ветер. — Отрубите ей голову, как поймаете, — сказал он, взмахнув рукой. — В монастыре мне жена ни к чему.        Чиновники задрожали сильнее.        — Ваше Величество, — снова подал голос министр. — Армия повстанцев собирается у наших границ, предатели сообщили об исчезновении марионеток, мы должны готовиться к войне. Прошу, одумайтесь!       Ну точно, руки по локоть в крови, а карманы набиты грязным золотом. Вон как убивается из-за отречения.       Тасянь-Цзюнь поднялся со своего места и неспешно спустился к чиновнику, который сильнее вжался в пол.       — Этот достопочтенный повторять не будет.        Он хотел было призвать свое божественное оружие, но лоза, спрятанная под высоким воротом, только предупреждающе сжалась. Даже убить эту болтливую свинью нельзя. Тасянь-Цзюнь в ярости пнул министра и резко развернулся, возвращаясь к трону.       — Несите вино! — крикнул он слугам и добавил мрачно: — Отпразднуем.        Едва до придворных дошло, что это не шутка и не проверка, как они начали неуверенно подниматься с колен. Стоило первому попятиться, а потом выбежать из зала — будто плотину прорвало. Убийцы, вымогатели, взяточники — все они ревущим потоком устремились к дверям тронного зала.        Наверняка побегут спасать награбленное, но Тасянь-Цзюнь уже позаботился о сокровищнице. Ничего этим стервятникам не достанется.        Слуги, растерянно оглядываясь, протиснулись в зал и поставили перед Тасянь-Цзюнем вино и закуски.        — Проваливайте, — сказал он, хватая кубок. — Бегите так далеко, как только сможете.       Армия повстанцев на пороге, и все, как всегда, из-за Чу Ваньнина, а Тасянь-Цзюнь без сил, сопротивляться не сможет. Он сделал глоток, потом откинул голову и рассмеялся.       Столько раз Чу Ваньнин предавал его. Почему он все еще надеется?