Сверххищник

Они встречаются на побережье Нью-Джерси. Отец опускает взгляд вниз, где маленький Винсент держится его за штанину, чтобы не потеряться, потому что отец бы никогда не протянул ему руку. Мужчины не держат своих детей за руку, они вообще не присматривают за своими детьми. Винсент знает об этом, потому что отец читал лекцию о поведение до того, как они забрались в машину и двинулись куда-то в неизвестность. То есть в светлое будущее, как говорит ему отец. Винсент смотрит наверх, пытаясь рассмотреть в знакомых мутно-серых глазах что-то из их общего прошлого, но едва ли его отец задумывается над этим. Он поднимает руку и указывает на огороженный пляж. Там нет туристов и даже местные не ходят туда этим летом, хотя погода намекает, что было бы неплохо искупаться. Воксу нравится море. Ему нравятся глубоководные хищники, а ещё страница в энциклопедии в библиотеке их старого города про акул. Совершенный хищник, Винсент бы хотел быть таким. Он пытался рассказать об этом родителям, но едва ли кто-то из них пытался слушать его многочасовую болтовню из пережёванной страницы. — Нельзя купаться, в этом году акулы особенно активны. Они выпрыгивают на берег. Не ходи сюда больше, — вбивает гвозди в крышку гроба его отец. Винсент согласно кивает, чувствуя, как переезд рушит его реальность, снимая с неё кожицу, как мама, когда они чистила яблоки, когда он болел. Он не особо любил яблоки, но это было внимание от матери, а значит стоило того. — Но там…— он осекается и останавливает сам себя, потому что спорить бессмысленно. Отец кивает, когда его губы смыкаются и голова смиренно кивает. Споры беспочвенны. Споры должны заканчиваться клубом дебатов, в котором Винсент обязан оказаться в средней школе. Он знает, у него есть план, который начинается на побережье Чикаго, а закончится в Чикагской теологической семинарии. Маленький продуманный план, которому он должен соответствовать. Винсент убеждён в этом и так глубоко погружён в свои мысли, что без лишних вопросов поднимает руку, когда видит, как приветливо ему машет другой мальчишка. Они никогда не виделись раньше. Мальчишка держит за руку взрослую женщину и выглядит сияющим и блестящим, он кажется немного старше, хотя Винсент плохо определяет возраст сверстников. Что ещё хуже, он напоминает тех людей, которых отец презрительно зовёт ниггерами. Но он всё равно кажется другим. И почему-то приветливым. Он улыбается. И Винсент непроизвольно улыбается в ответ, будто бы нет ничего естественней и важнее в жизни, чем соответствовать какому-то незнакомому пареньку, который прогуливается с женщиной возле набережной. — Не води знакомств с такими, — говорит отец. — P'têt li ké vlé fè on ti marše kan so papa pa la, — произносит женщина на языке, о котором Винсент не имеет никакого понятия. Мальчишка смеётся, прикрывая рот ладонью и вторит ей на том же: — Papa, yé pa rinyin ki problem, sa?

***

Винсент не узнаёт его имя специально. Мальчишка находит его сам и без умолку заваливает всем подряд, будто бы считает, что едва знакомый человек – отличная корзина для мусора. Винсент сжимает зубы и пытается бегать от него, чтобы не сталкиваться в разных углах района, но привязанный мальчишка будто бы знает всю местность наизусть. Они с мамашей приехали сбежали из Нового Орлеана, ожидая, что север не станет другим. Или пытаясь бежать от чего-то, о чём он не собирался заикаться. Он всё болтает и болтает про белых людей, про ассимиляцию и церковь Святой Моники, куда отец отказывается водить Винсента, предпочитая пройти лишние мили, чем сидеть с такими, как внезапный знакомый. Он бегает следом, как привязанный щенок и бесконечно улыбается. Винсент ненавидит то, как он безупречно знает английский и переключается с него на что-то своё, напоминающее смесь французского и птичьего пения. Винсент смотрит на него и говорит: — Отвали. Винсент злится так, что всё в его крошечном существе напрягается. Он не уверен, почему так, но отцовское знание, что так должно быть, цветёт в нём яростью: — Что тебе нужно? Мальчишка хмыкает и его улыбка становится такой широкой, что преследует Винсента в кошмарах следующие несколько лет, будто бы его подкроватный монстр вылез наружу и обрёл форму тонкого парня. Имя слетает с его губ, оставляя где-то глубоко внутри шрам, как будто рычание кого-то древнего. Он тянет Винсенту руку с длинными сухими пальцами. Узловатые пальцы будто состоят только из костей, которые вот-вот да порвут смуглую кожу. Он говорит, что его зовут Аластор. Винсент слышал нечто похожее в мифологиях, когда пролистывал что-то до вырезок из Суммы теологии. Отец не давал ему ещё полный текст, опасаясь, что он слишком глуп и опорочит всё своими размышлениями. Отец ждёт от него только лучшего результата. Аластор улыбается ему, будто вообще ничего не ждёт. Он говорит: — Мне не нужны друзья, но мама считает… Винсент кивает механически, почему-то слишком сильно задетый этим обстоятельством. Ему тоже не нужны друзья, но потому что отец считает так. Люди заботятся по-разному? Люди заботятся? Аластор хмыкает на крепкое рукопожатие, хотя сам даже не постарался приложить силу. Винсент знает, что мужчины жмут руку крепко, а ещё он знает, что его природная бледность поверх отсутствия всякого загара делает их кожу контрастной. Что-то глубоко внутри говорит, что это могло бы быть красиво в каком-то изощрённом смысле. Он остаётся не против, когда отец стегает его за дружбу с Аластором.

***

— Ну и жуть, — говорит Аластор четыре года спустя. Он смеётся слишком весело, потому что трудно не смеяться в компании кого-то, кто превращает всё вокруг в развлечение. Они делят на двоих первый и последний в месяц стаканчик попкорна, ради которого Винсент проник в кинотеатр и выложил ту небольшую сумму накопленных и найденных, которую они собирают каждый месяц. Винсент нравится сотрудникам, потому что среди его многочисленных талантов есть один самый важный – нравиться людям. Он не делает это специально, но хотя бы умеет им специально пользоваться. Всё лучше, чем Аластор, который своим видом скорее пугает их, а потом смеётся маниакально, будто бы так и планировал. — Да твой папаша действительно нагоняет жути, — говорит Аластор, поправляя на Воксе рубашку, чтобы никто не смотрел, как он тут щеголяет с рассечённой спиной. Отец уверяет, что он не повзрослел достаточно, чтобы избавиться от наказаний. Но Винсент в его глаза никогда не повзрослеет достаточно. Его в целом не может быть достаточно, если вдруг кто-то решит спросить мнение его отца. — Это не жуть, а обучение, — спорит Винсент, защищая собственного отца. Он же не может не защитить. — Я неусидчивый. Он неусидчивый, он чертовски плохо сосредотачивается на том, что кажется ему скучным. — Как и все другие дети! — Аластор пожимает плечами, будто бы мир для него – самое простое, что только может быть. Винсент не уверен, он понятия не имеет, как у других детей, но его собственная неусидчивость кажется ему вселенской проблемой. Аластор болтает ногами, потому что он придурок. Вокс болтает одной ногой и постукивает пальцами по колену, потому что ему так легче сосредотачиваться. Отец бьёт его по рукам, когда замечает, именно поэтому приходится балансировать между излишне увлечёнными движениями и незаметностью. — Но они не должны быть такими, — спорит Винсент дальше, пока в его голосе слышится отчаяние, будто бы он защищает любимого питомца. Отцов так не защищают. Но и питомца у Винсента нет. Он только недавно прикормил уличного пса, отдавая ему чуть больше половины каждого сэндвича, который делал по утрам перед тем, как отправиться в школу. Аластор до сих пор морщится каждый раз, как слышит знакомое тявканье. Аластор до ужаса не любит собак, изображая к ним презрение. — Как и папаши не должны быть такими, как твой, — напоминает Аластор, будто бы он ждёт каждый раз чего-то, что Винсент никак не может сделать. Он не поясняет, потому что никогда он, чёрт возьми (!) не поясняет. Это Аластор и он уверен, что мир безусловно его слушает и понимает каждое слово. Аластор уверен, что он тут на вершине. Винсент смотрит на него, только иногда задумываясь, а куда делся отец Аластора, чтобы тот так презрительно отзывался о всех других. Или что он сделал? Аластор не отвечает на такие вопросы, только хмыкает, а его улыбка становится задумчивой и даже меланхоличной. Есть в неё что-то глубоко неправильное. Подростки не улыбаются так. Хотя откуда Винсенту знать.

***

Аластор не ходит в школу. Или он ходил. Они не пересекаются в учебное время и в рабочие дни, потому Винс не знает этого точно, зато у Аластора почти идеален трансатлантический акцент, когда его приятелю исполняется восемнадцать. Он говорит, что говорить – его любимая работа. Винсент рассматривает сильные руки и острый профиль, слушает успокаивающий баритон и согласно кивает. Они оба отлично умеют говорить, но сильные стороны Аластора – пустая болтовня и иллюзия увлечённостью беседой, будто бы каждый его собеседник лучший, а его речи невыносимо гениальны. Он обожает женщин, но не так, как их обожают молодые люди. Он говорит про галантность и уважение, а Винс смотрит, как его друг ухаживает за неумолимо стареющей матерью и понимает, откуда у этого убеждения растут ноги и руки. Он действительно однажды пытался назвать его мать «мамашей», как бесцеремонно обзывал Аластор его отца, но был строго одёрнут, а в тёмных глазах напротив появилось что-то презрительно угрожающее. Пришлось отложить эту глупую затею. К тому же, каждый раз, как он пересекал порог аласторовского дома, то получал слишком острый обед и примерно десять минут, чтобы немного рассказать о своей неделе, как не мог рассказать о ней отцу. Это было сложно не ценить даже в тот момент, когда болезненные слезы прорвались через мужское достоинство, заставляя его разрыдаться на уютной тёмной кухне в запахе тыквенного печенья и острого перца. Она прижала его и трепела по тёмным волосам, пока Винсент не смог снова взять себя в руки. Он ненавидит тот день. Он до сих пор помнит гримасу Аластора, стоящего на пороге. Удовлетворенную, будто бы эта совершенно недопустимая истерика была его личной заслугой и несла в себе какую-то неведомую цель. Но было плевать, он просто чувствовал себя таким пустым и уставшим, что не смог найти утешение в других местах. Аластор улыбается ему, отряхивая руки от пыльной земли. Они бросают камешки в воду, будто бы до сих пор остаются бесполезными детишками, которым важнее побродить на месте, где совсем недавно акулы жевали людей. Аластор тянется к его беспорядочным густым волосам, чтобы превратить их в полный хаос, а потом засмеяться из-за того, как Винс пытается поправить их в относительную имитацию порядка. — Что у тебя на голове, Ви? — интересуется он, теряя своё очарование и свой акцент. Аластор говорит, что он будет работать на радио, а через пару минут как-то ужасно тоскливо просит своего приятеля хоть иногда ловить нужную волну, иначе он совершенно загнётся в городе. А согнутого обстоятельствами друга никому иметь не хочется. Иногда его слова звучат, как забота. По крайней мере, Винсент пытается думать, что это действительно забота.

***

Бог дал человеку разум, чтобы тот раскрыл законы Вселенной. Электричество – нервная система всего сущего. Электричество наполняет приборы, землю, даже человеческие мышцы. Электричество везде. Электричество – ответ на все вопросы, если только задуматься. Он не может скрывать своего восхищения прогрессом; даже не думает пытаться что-то скрыть. Аластор в те редкие дни, когда они встречаются, а Вокс не занят в библиотеке Си-Ти-Эс, приезжает из места, где он стал обитать, как только получил новую работу – он не распространяется, но Винс не слышал его голоса в эфире, а значит это до сих пор не было радио. Не то чтобы он слишком активно и постоянно искал старого приятеля на новых волнах. Винсент собирает кристаллический радиоприёмник, когда его сосед спит, потому что это радио, а ещё это кажется ему совершенством. Божественным откровением, спрятанным в коробку и наушники. Аластор смеётся над ним, потому что он чертовски привык потешаться над всеми подряд. Для Аластора существует только он сам, а ещё иногда мнение его матери. И, по каким-то неопределённым причинам, которые он не соглашается рассказывать, Винсент. Потому он слушает каждый раз, когда тема доходит до Бога или Электричества. — Если бы тебе дали выбрать имя… — О чём ты вообще? Аластор хмыкает. Он прерывает очередной монолог, потому что теперь чувствует себя особенно скучающим, а значит он должен развлечься и ему плевать, за чей счёт это произойдёт. Винсент удивлённо хлопает глазами. Они сидят в комнате Аластора на полу и между ними несколько бутылок крепкого алкоголя, призванных смочить горло и развязать языки. Бог есть любовь. Любовь есть удары сердца. Удары сердца есть электричество. Винс чувствует, как сердце стучит за его рёбрами каждый раз, как он смотрит на Аластора, а это огромная проблема, с которой невозможно просто так жить, именно поэтому их встречи становятся всё более редкими и громкими. Просто нужно кричать, чтобы ничего другого не было слышно. Винс кричал от боли, чтобы не слышать рассечённый воздух, когда был совсем ребёнком, но тогда у него было право на крики, а теперь оно ограничивается стенами церкви, которую Винсент ещё не получил. — Если бы тебе дали придумать имя для самого себя, какое бы ты выбрал? Аластор жуёт губу, обдирает слой старой кожи зубами и проглатывает. Его волосы обладают непередаваемым оттенком золотого шоколада, они вьются сильнее, чем у Винса могут виться от повышенной влажности побережья Нью-Джерси. — Я не знаю? — он моргает, чувствуя себя растерянным. До такого может довести только Аластор с его глупыми вопросами. — Что-нибудь на латыни? А ты бы что выбрал? — Оставил бы, как есть, — будто бы это единственный правильный ответ, который только может существовать. Аластор всегда прав, а если он ошибается, то это не его проблемы. Интересно, насколько просто жить с такой философией и не собираться её менять.

***

Винсент впервые слышит его в радиоэфире. Он случайно включает радио в нужном месте и голос Аластора строится, заполняя комнату и обволакивая уставший разум. Винни не слышал его уже почти полгода и возвращение старого друга кажется ему бредовым снов. То есть, возможно, это действительно бред, потому что температура ниже нуля скапливается в нём жаром, пронзительным кашлем и лихорадкой. Он проводит своё третье Рождество в сепарации от отца, упав лицом в подушку среди простыней, пропитанных потом и болезнью. Его сосед пропускает занятия и не возвращается в комнату, потому Вокс не может даже подумать, что может попросить у кого-то стакан воды. Он едва собирает себя по кусочкам, слишком больной и несчастный, а потому и не может вспомнить, как включал радио или как оно включилось. Это кажется ему божественным откровением. Это кажется ему посланием. Это кажется ему причиной вспомнить, кто они и откуда пришли. Вокс тяжёло и хрипло дышит, пока Аластор на какой-нибудь далёкой и неизвестной станции рассказывает про музыку и комментирует спортивные достижения штата. Дождь бьётся о стёкла комнаты, хлопает открытым окном и ветхой пахнущей пылью занавеской. Если сосредоточиться только на голосе, закрыть глаза и представить, что постель, согретая теплом лихорадочного тела, на самом деле горячая знакомая грудь и знакомые же руки, медленно утешающе пытающийся касаться, потому что действительно утешать или быть бережным Аластор бы не смог, то Ви кажется, что он в безопасности и в понимающем его человеческом обществе. Что Аластор рядом и можно ответить ему на сухое «привет» своим, разразиться кашляющим монологом о том, почему он ошибается, слишком резко высказываясь о кантри. Не то что ему это нравится, но он автоматически одобряет любые новшества. Винсу кажется, что он может протянуть руку, чтобы убрать прядь особенно сильно вьющихся волос со лба Аластора, вернув ему идеальную причёску. Это откровенный бред, потому что причёска Аластора всегда идеальная. Это маленькая игра разума, это маленькая насмешка, но он всё равно в своём искалеченном болезнью разуме делает это, удовлетворённо улыбаясь. Это же Аластор. Аластор. Аластор. Аластор. Безумный, несносный и совершенно невыносимый парень, который держал его, когда Винсент сходил с креста, покрытый кровью и болью невысказанных вслух слов. Аластор никогда ничего не спрашивающий и не отвечающий, потому что любит болтать попусту, а не на действительно важные темы. Аластор, учивший своего приятеля танцевать перед выпускным, а ещё проводивший, но так и не зашедший внутрь. Аластор пьяный и ужасно фамильярный из-за этого. Аластор спящий на полу в нескольких дюймах. Он похож на затаившегося домашнего крокодила: если неудачно задеть, то откусит руку. Аластор, который представляет собой начало и конец. Его Аластор. Вокс ненавидит его, потому что он раздражающий придурок, козел и сволочь. Вокс ненавидел его, когда был ребёнком, потому что это было проще всего сыграть. А Аластор ходил навязчивой тенью и смеялся над ним. А потом смеяться перестал, а Вокс дал обработать поцарапанные ладони. А потом была целая вечность, когда они ходили бок о бок, смеялись, пили и злились до кровавых драк. У них исчезла честь и понятия о чём-то, кроме оголённых эмоций. Вокс жмурится от слишком яркого лунного света в окне, думая о бархатной коже плеч Аластора. Это странно и сюрреалистично, просто потому что он болен. Нормальные мужчины не думают о других мужчинах слишком долго. Вокс болен и его разум цепляется за знакомые образы. Только и всего. Он слушает ночной радиоэфир, чтобы уснуть, только и всего. Его разум ищет комфорт. Никаких запретных территорий, только капля самоанализа.

***

Он всё продолжает думать и думать о той ночи в постели. Аластор смеётся над этой историей и толкает Винни в плечо, хотя в его глазах явно проскальзывает что-то неопределённо нервное. Он говорит: — Дружище, как ты не умер от такой температуры! Держу пари, это было тяжело. Бесконечно тяжело, если бы только он, блять, знал. Винсент и улыбается и думает, что совершил ошибку, рассказав это, хотя они и не держали секретов друг от друга. Не держали ведь? Ну почти, а потом в голову закрались мысль о том, какие губы другого человека на вкус. После Аластора останется вкус виски, который он пьёт. — Впрочем. Наконец ты начал слушать приличные передачи, — самодовольство отпечатывается на всём его существе. Ал не может не сверкать. Они закуривают и пыхтят сизым дымом в далёкое небо, пытаясь собрать себя после откровенно глупого разговора. Винсент чувствует тёплую руку на плече и благосклонность во взгляде, будто бы на него смотрят с тихой нежностью, которая свойственно взгляду на питомца. Это плохая мысль, она пахнет паштетом и гнилью, а ещё кожей поводков. Он старательно избегает продолжения. Аластор чувствует себя в обществе всё лучше и лучше. Он общается с девушками и, кажется, даже флиртует, хотя под его обаянием видно скорее его знание, что так нужно поступать, а не хочется. Это знакомо, они оба, наверное, путаются в «нужно» и «хочу». Все люди путаются, потому что они непревзойдённо сложный вид. К концу того вечера Винсент пьян и зацелован девушками со вкусом алкоголя. Он не должен позволять себе этого, он собирается закончить семинарию и дать отпор отцу. Он думает о работе в газета, на радио, где угодно, где его не заставят носить сутану и читать воскресные проповеди. Бог не любит его. Если бы любил, то не посылал грешных мыслей, которые сводят с ума. Разве так поступают с теми, кого любят? Винс не знает, он даже не уверен в том, что такое любовь. — Делай то, что хочешь, — говорит ему Аластор. — Не пытайся соответствовать. И тени играют на его лице, придавая улыбке гротескность. Винс удивлённо моргает, потому что ему говорят откровенную ерунду. На мгновение ему кажется, что пересечение теней от сетки на окнах рисует вокруг губ Аластора швы. Хочется протянуть руку и коснуться их. Слишком много губ в этот вечер. — Ты не понимаешь, это совершенно невозможно, — в голосе стальная уверенность. Нельзя просто пойти против общественного мнения, нельзя увернуться от него. Оно категорически важно, потому что иначе тебя втопчут в грязь. Винсент не может перестать думать о том, какое впечатление (строго положительное) производит на других. Это критически важно. Положительная оценка — жизненная необходимость. Не потому что он, чёрт возьми, зависим, а потому что иной результат убьёт его в буквальном из смыслов! — Что бы ты сделал, если бы не сковывал себя, дружище?! — спрашивает Аластор, подаваясь вперёд через столик так, чтобы упереться грудью в плечо Винсента. Его дыхание щекочет шею. Винсент не может ответить, потому что на него давит мнение. В том числе мнение самого Аластора, которого явно не обрадует пьяное столкновение губ и откровенные признания в глубокой привязанности. — Хочешь честно? — нарочито бодрым тоном уточняет Винни, улыбаясь в ответ так широко, как только может. — Совершенно ничего нового. Я уже делаю то, что хочу.

***

Работа мечты уходит из его рук до того, как Винсент вообще успевает поверить, что она существует. Он отчаянно пишет и руководит своей колонкой в чикагской газете и пишет сценарии для одного из студийных шоу про богословие. Это идеальное сочетание, он может совсем перебраться на телевиденье, чтобы писать тексты, а потом и встать перед одной из громоздких камер. Он мечтает об этом. Это идеальный шанс, это воплощение всего нервного комка желаний, который Винсент представляет из себя. Он сказал отцу: — Ты не слушал меня. Он сказал отцу: — Значит я больше не буду слушать меня. И он проигнорировал то, что большую часть детства не был против наставлений, они звучали сейчас более чем полезно. Он проигнорировал то, что этот скандал не имеет смысла, но громкий уход из под гнёта семьи ужасно характерен для всех великих деятелей. Аластор улыбается, когда Вокс рассказывает, как поставил папашу на место. Аластор улыбается и в это мгновение в мире нет ничего красивее его улыбки. — Хорошая работа, — сообщает он, не думая скрывать горделивый тон голоса. Винсент игнорирует, что в тот вечер его друг кажется отстранённым и смущённым, будто бы тоже завёл тайну. Но они слишком заняты, чтобы подозревать друг друга. Они оба в то мгновение хотят смотреть вперёд и сталкиваться плечами. А потом карьера скрипит и рассыпается пылью до того, как начнётся. Винс собирает вещи в коробку, стоя посреди студии на третью неделю работы. Каждая новая порция информации, которая падает ему на голову, ранит больнее, чем вся история его жизни: — Нет ресурсов. — Нет финансов. — Вынуждены закрыть программу. Телевиденье сейчас проигрышный вариант. Вы же понимаете. Вы же понимаете. Вы же понимаете. Вы же понимаете. Вы же понимаете, что должны вернуться к бесконечным текстам и до конца жизнь жевать клей и фаршированный лук. Винсент не уверен, что он понимает; отчаяние накатывает волнами, будто бы это худшее, что с ним только может случиться. Это неудачные годы у всей страны и стоит винить в этом Гувера и его некомпетентность. Кто вообще голосовал за него?! Винс трёт и трёт виски, чувствуя бесконечную усталую подавленность. Отец сказал, что он ещё вернётся к Богу. Приползёт на коленях и будет бесконечно молиться, чтобы ему даровали прощение и благо. Это бесконечная чушь. Винс никогда этого не сделает, он скорее погибнет. Аластор мрачнеет с каждой прошедшей встречей всё сильнее, а его голос звучит, как разбивающееся бесконечные разы стекло. Винсент физически не может его слушать, потому что к горлу подкатывает тошнота. — Телевиденье, — говорит Аластор. — Всё равно бы не прижилось! Человеческому разуму достаточно голоса, чтобы он сам мог представить то, что хочет. Бессмысленные прогрессивные нагромождения ни к чему! Винс мечтает ударить его, разбить ему лицо прямо сейчас. Выбить все зубы, придушить его, но вместо лишних слов просто убирает руки в карманы и пожимает плечами. Его внутри будто полосуют ножом, внутренние органы распадаются на кровавые ленточки. Он может связать из них верёвку и повесить Аластора. Но опять проигрывает. Он не успевает разозлиться до того, как приятель станет действительно серьёзен и строг. Аластор выглядит прокажённым, а ещё разочарованным. Они заперты только в одной узкой душной спальне. Двое мужчин, когда один из них сообщает самое шокирующее известие тоном, каким обычно обсуждают погоду: — Мне нужно вернуться в Орлеан, — Аластор совершенно серьёзен. Винсу кажется, что становится резко холодно настолько, что изо рта при дыхании валит пар. — Что? Но почему? Ты же отлично устроился! — хочется прыгать и махать руками в слабой надежде, что это будет достаточно смешно. Аластор посмеётся, а потом передумает, разнеженный лёгкостью их общения. Но он качает головой легко и понятно, будто ответ очевиден: — Я возвращаюсь на своё место.

***

Кофейна гуща скатывается по стенкам и образует на идеальном белом блюдце что-то вроде горки. Винсент видит в этом исключительно нагромождение грязи, которое нужно отмыть. Он не суеверен, он-то знает, что Бог един, никаких духов не обитает по углам и глупые аласторовы бархатные мешочки со звенящим содержимым, которое нельзя увидеть, не получив по рукам. Он не пытается больше посмотреть. Честно говоря, он почти ничего больше не пытается, хотя один из мешочков (зелёный) послушно прячет в карман брюк. Винсент думает, что его ближайший приятель, единственный друг и самый разумный человек из всех знакомых сходит с ума. Аластор сооружает алтарь в своей квартире, неловко улыбается, оставляя там похлёбку каждый приём пищи. Винс хочет его разоблачить, хочет уличить в шутке, чтобы его, Винса, разыграть. Аластор его проверяет, а это всегда обидно! Будто бы они не были друзьями. Винс хмурится и поднимает подбородок, демонстрируя лёгкий слой усталого раздражения. — Что ты делаешь? — спрашивает он, пока Аластор роется в старых книгах. Аластор странный, у него расширены зрачки, а ещё от него пахнет курительной смесью и в ней даже нет табака. Он разговаривает с пустотой, когда думает, что его приятель слеп и глух. Он огрызается на пустоту, когда думает, что находится в одиночестве. Винсент смотрит на их тени и та, которая принадлежит Аластору, кажется ему гуще и темнее. Винсенту иногда снится, что эта самая тень обращается в питона или аллигатора и приходит к нему ночами, чтобы задушить. Он не рассказывает Аластору об этом, потому что атмосфера их встреч и без того кажется всё более нагнетаемой. Терпение имеет границы, вопрос в том, кто именно их перейдёт. Аластор встречает его в своей комнате. Его руки влажные, а глаза блестят будто бы лихорадке. Он улыбается и это кажется более искренне, чем когда-либо. Винсент не уверен, нравится ему это или нет. Ему кажется это подозрительным. Ему всё кажется подозрительным, будто бы разом весь мир настроен против него. А Аластор... это Аластор. Аластор вытирает руки и полотенца остаётся аккуратно повешенным. Он только смывал что-то с себя. Винсент не хочет приглядываться к нему, но всё равно непроизвольно делает это, рассматривая маленькое красное пятнышко на идеально белом манжете рукава. Оно такое яркое и такое небольшое. У Аластора могли пойти кровь из носа, такое случается. Ряд пятнышек идёт немного выше. Остаётся на белой ткани, обтягивающей предплечье и плечо. Красные пятнышки раскиданные бисером по идеально белой рубашке. Если присмотреться, то можно заметить, как одно из них прячется за жилеткой на груди. Винсент не может перестать смотреть, хотя тень Аластора явно смотрит на него без капли доброжелательности. Мир трещит и разваливается. — Ты в порядке? — спрашивает Винсент. — Кажется, у тебя шла кровь из носа. Аластор благосклонно кивает и дёргает напрягшимися было плечами. Он запрокидывает голову и долго бесконечно долго смеётся, вздрагивая всем своим длинным худощавым телом. Аластор — это плющ, когда они засыпают на одной узкой койке, слишком уставшие спорами, чтобы шевелиться. Винсент не может потерять его из-за такой простой ерунды, как кровь на рубашке. — Ты очень проницательный! Следует начать гордиться этим, — преувеличенно весёлый тон остаётся, даже когда Аластор перестаёт смеяться. Он утирает слёзы, выступившие в уголках глаз, и деловито прокашливается, будто бы всё совершенно в порядке. Винсент приветственно пожимает тёплую влажную ладонь. Он никогда не потеряет то, что считает своим.

***

— На этой неделе. — Что, прости? — Я уезжаю на этой неделе. Аластор улыбается. Насвистывает мелодию и постукивает носком ботинка по полу, пока пакует свои вещи. Винсент не может ничего вымолвить, потому что сложно говорить, когда у тебя из сердца вырывают один желудочек. Аластор не обращает на него внимания, только громче напевает что-то незнакомое Винсу. Рубашки вниз. Брюки, несколько книг. Всё, что может только понадобиться в дороге. У Аластора так мало вещей, что он мог бы собрать всю свою комнату вместе с кроватью и радиоприёмником на подоконнике. Он мог бы унести с собой весь Чикаго, мог бы спрятаться Винсента в карман и оттащить за мили отсюда, но он только скромничает. Чемодан остаётся полупустым, а это действует Винсенту на нервы. Он материалист, которому физически тошно от отсутствия чего-то памятного, что он мог бы оставить своему приятелю, как напоминание, потому что ему отчаянно кажется, что это последняя их встреча. Но Аластор должен быть здесь! Аластор должен застать тот момент, когда денег у Винсента хватит, чтобы считать себя успешным! Когда люди будут подходить к ним на улицах и справляться о его летящей вперёд карьере. Винсент сможет вернуть телевиденье и даже более того. Не просто глупые студийные шоу, он создаст что-то совершенное, что будет способно покорить мир, забраться каждому в голову и впечатлить его. О, чёрт, он буквально единственный, кто бы смог сделать нечто подобное. Аластор защёлкивает свой чемодан и переставляет его с кровати на пол. Винс следит за тем, как решимость на его лице сменяется робкой нежностью, с которой он думает о своём новом месте. Или не очень... — В Новый Орлеан, если ты забыл. ...новом. Винсент подскакивает из кресла, в котором всё это время расплывался запутавшейся лужей. Ему это не нравится, он хочет взять Аластора за локоть и встряхнуть, как неразумного ребёнка. — Тебе же больше не нужен присмотр, ты справляешься, — говорит Аластор, пока желание встряхнуть его становится только сильнее. Он звучит снисходительно и это хуже всего. — Что за херню ты несёшь? — Винсент скалит зубы непроизвольно, у него из уголка губ тянется слюна, которую приходится резко проглотить, одёрнув себя. Такое поведение неподобающе человеку, вроде него. Локоть Аластора так и остаётся без крепкой хватки, потому что дрожащие пальцы вместо него сжимают, мнут, трут, терзают штанину. Винс не может собраться с мыслями и высказать всё, потому что его разум истерзан. — Я тебе овца, которую нужно было пасти? Гнев переполняет его так, что скоро пойдёт густой кровавой пеной из носа и ушей. Он ненавидит всё в этот момент, слишком расстроенный пустой глупостью. Аластор не должен отзываться так о нём. — Ну, дружище, выглядишь плохо, ты не должен так расстраиваться из-за этого! Ты сможешь приезжать, хоть каждый день, если дорога тебя не утомит слишком сильно, — Аластор хлопает его по плечу, пока Винсент медленно моргает, пытаясь привыкнуть к этому знанию. К знанию, что Аластора больше не будет рядом. — Но почему туда, — спрашивает он совершенно устало, получая вместо разумного ответа ещё одно довольное мычание, будто для Аластора нет ничего скушнее, чем продолжать происходящий диалог. Вот же ублюдок! Хочется поставить его на место, а ещё хочется, наверное составить ему компанию и посмотреть на мир из детских рассказов старого друга. — Всё просто, — Аластор поправляет и без этого идеально лежащее на кровати покрывало, он скоро исчезнет навсегда из этой комнаты, стоит оставить всё прилично. — Природа зовёт меня туда.

***

Крокодилов и змей в черте города нет. Их можно найти в густых джунглеподбных лесах или вблизи кладбищ. Тут людей в землю не закапывают — Аластор говорит так. Винсент слушает его большую часть времени, потому что у его приятеля нет причин врать о месте, на которое он смотрит с глубокой человеческой привязанностью. Они ударяют по клавишам рояля одновременно. Это как-то сомнительный бар с сомнительными лицами; таких Винсент исходил примерно море, а Аластор ещё пару лет назад с удовольствием его сопровождал. В Новом Орлеане всегда солнечно, а Виннсент откладывает редакторские дела примерно четыре раза в год, чтобы пожаловаться на духоту в воздухе и бесконечный запах специй, который будто бы пропитал всю Луизиану. Он приезжает к Аластору невозможно часто, игнорируя потенциальные вопросы, которые могут задать самые подозрительные из людей. Это просто дружеские встречи, хотя каждый раз в груди разрастается то тревожное странное чувство. Оно тлеет, как угли в заброшенном пару часов назад костре, каждый раз, как Аластор касается его или говорит что-то слишком близко к уху. Винсент вздрагивает каждый раз, заставляя друга смеяться, будто бы ничего забавнее не может быть. — Ты не должен просто нажимать, тебе нужно почувствовать это, — Аластор направляет его руки и улыбается. Где-то глубоко в его глазах Винс видит нечто странное, будто бы там действительно пляшут черти. Они безвредные. Они совершенно мирные. Они нашли свой дом и теперь просто существуют в быту типичных уроженцев Луизианы. Один штат. Целый новый мир. Винсент там ничего не понимает, он откровенно лишний, но Аластор крепко сжимает руку и не даёт никуда уйти, как мать или особенно страстный любовник. О вещах вроде последней думать нельзя. Они не такие. Они не такие. Не такие! Он не такой! — Будь расслабленным, — упрекает Аластор, наступая ему на ногу. Их стаканы покоятся на рояле, Винсент поглядывает на мутную жидкость и жадно облизывается, желая попробовать ещё. Он чувствует себя ненасытным к алкоголю, хотя уже давно можно не пить едва переработанные забродившие ягоды, выданные за вино. Чёртов сухой закон напугал его до смерти в возрасте, когда их вообще не должны были интересовать спиртные напитки. — Я расслаблен, это ты пытаешься меня напрячь своими подначиванием, — спорит он, толкая приятеля локтем в бок под радостный смех. Толпа в баре ревёт, чтобы они перестали ругаться и наконец занялись делом, раз уж сели. И милая Мимзи упрекает Аластора, потому что с Винсентом они едва ли перекидываются парой слов, а значит он может не существовать, даже находясь рядом. С ней сложно и немного неприятно, она обволакивает своей болтовнёй и очень уж часто влипает в неприятности. Ей здесь места столько же, сколько Винни. Она здесь прячется. Хотя при всех её недостатках отнять одно невозможно: она неплохо поёт. Аластор говорит, что это даже замечательно, но он всегда рад лишний раз сделать женщине комплемент. — Мы расстраиваем зрителей, тебе же это не нравится больше моего, так что, — Аластор нажимает на несколько клавиш, заставляя наконец Винсента принять поражение и уделить внимание Толстяку Уоллеру. Они начинают играть одновременно, заполняя музыкой всё пространство, пока это просто проигрыш, и как-то больше не стоит волноваться о невнимательности, о своём дыхании и странного рода влечении, которое Винсент испытывает, когда мельком смотрит за движением пальцев Аластора совсем рядом. Они сливаются во что-то общее, в среднего такого многорукого монстра. Даже дыхание выравнивается, чтобы их грудные клетки двигались синхронно, а плечи сталкивались и тёрлись друг о друга в лёгких покачиваниях. Голос подключается чуть позже, но Винсент не слушает Мимзи. Для него намного важнее то, что совсем рядом Аластор мелодично мычит под нос те же слова; его голос кажется таким бесконечно красивым далёким и одновременно близким. Винсент не может остановить пальцы, хотя он пару раз точно ошибается. Они оба ошибаются, если честно, но дело тут уже не только в музыке.

***

Они проводят конец этого вечера втроём, а потом и вдвоём, когда Мимзи отвлекается на кого-то намного интереснее, чем два мужчины в их расцвете. Аластор получает щелчок по острому носу и напутствие наконец что-то там рассказать, а Винсент получает кивок и нутро, переполненное любопытством. Оно кипит там внутри, прямо в желудке, делая привкус во рту горьковатым, но ничего страшного. Он отлучается несколько раз в туалет и промывает рот сразу после неприятного акта. — Так о чём она говорила, Ал? — спрашивает Винни шестой или восьмой раз за вечер, когда они вместе с последней бутылкой рома выбираются на тёплую улицу. Орлеан ненавидит холод во все дни, кроме Рождества, хотя само Рождество здесь празднуют раз через два. Винсент смотрит, как у Аластора блестят глаза. К концу вечера там уже меньше чертей, только роса ясности и что-то чуть более тяжёлое. Аластор настолько пьян, что не может самостоятельно идти, поэтому обнимает Винсента за плечи и почти что висит на нём тяжёлым мешком. Горячим мешком костей, кожи и плоти. Хочется его немного встряхнуть или уложить со всей нежностью. На асфальт. — О чём ты, дружище? — мычит Аластор совсем близко к уху. Его длинные паучьи тонкие пальцы крепко сжимают твид рукава, а его другая рука держит Винсента за галстук каким-то подозрительным интимным жестом. — Ты должен был сказать мне что-то важное, но так и не сказал, — приходится забраться в карман брюк Аластора, почувствовав все мышцы его бедра. В этом определённо рождается что-то странное. Бесконечно... Аластор вздрагивает, прислонённый к ближайшей стене, пока его старинный «дружище» копошится с замком. Дом маленький, несколько этажей и тесные квартиры. Бесконечность длинных коридоров, пряных запахов и шума соседей. — А, верно, — это первый раз, когда Аластор перестаёт улыбаться. Действительно перестаёт, даже его уголки губ опускаются вниз, хотя из его груди рвётся рваный нервный смех человека, запивающего горе. — Совсем забыл сказать тебе. — Мама умерла. Винсент моргает, чувствуя, как земля уходит у него из под ног, а Аластор только лишний раз веселится, когда его отчаянную пьяную тушу затаскивают в коридор, а потом становится совсем жарко. Он бормочет бесконечно что-то средней внятности о своём великом предназначении и о том, что Винсент ничего не понимает. Он болтает о доброте своей матери, об их общем детстве и старых лягушках в парке, о запахе печенья и молочном попкорне. Аластор сумасшедший в этот остаток вечера, но теперь Винсент точно знает причину. Он не может остаться здесь, не может проследить за Аластором до утра, потому что ужасно сложно следить за чьим-то горем, когда оно накладывается на твоё собственное. Он знал мать Аластору лучше собственного отца. Он знает Аластора, наверное, лучше, чем самого себя, но это было взаимно. Он знает Аластора целую вечность, поэтому с сожалением опускается на колени перед его кроватью, когда тот требовательно тянет за рубашку, заставляя нагнуться к себе поближе. На смуглом лице смесь истерии и чего-то подозрительного, когда Винсент появляется в поле зрения. Аластор приподнимается на локтях и протягивает костлявые руки, обтянутые тонкой кожей с текстурой пергамента, чтобы уложить их на извечно бледные щёки. Винсент так и не смог получить даже подобие загара, хотя частенько бродил под солнцем. А потом его мир взрывается второй раз за вечер, потому что смертельная хватка становится ещё смертельнее, а потом губы Аластора оказываются так близко, а потом. Ну вроде как. Они целуются. С привкусом высказанного горя и долгих лет молчания. Винсент сглатывает во время поцелуя, но не отвечает, хотя это его страшная (страшнейшая) мечта. Это его ночной кошмар и личный пропуск в рай. Поцелуй на вкус, как ром и отчаяние. Аластор отстраняется первым, расслабленно улыбаясь в пустоту своего потолка, облизывая губы, как довольный кот, будто ничего особенного не произошло. Будто бы он не повесил на Винсента две страшные смертельные новости. Сил подняться с колен в тот вечер он так и не находит.

***

Тот поцелуй остаётся на его губах ещё долгие месяцы. Он возвращается с Винсент в Чикаго, обосновывается в его квартире, срывается вместе с движение губ, когда Винсент рычит на всех, кто мешается под его ногами во время бесконечной работы. Поцелуй терзает его разум, беспокоит его сознание, превращая всё в фарш, истекающий кровью. Винсент проглатывает его с вином, чувствую горько-сладкий привкус апельсиновой шипучки. Он медленно сходит с ума из-за того вечера на коленях, будто бы он читал молитву, а не просто укладывал своего приятеля спать. Аластор периодически пишет, а Винсент пишет ему в ответ, скупо сообщая подробности жизни вне маленького крокодилового мирка сумасшедших вудистов. Аластор отвечает чем-то совершенно оторванным от жизни и безумным. Его строки кажутся обрывками из дневника сумасшедшего, а Винсент всё никак не может собрать и расшифровать их. Он читает что-то о сделках и о тяжёлой работе. Что-то, что он сам, в понимании Аластора, почему-то знает, хотя в этом совершенно нет правды. Правда в мире старины Винса немного другая. Она искажённая его разумом и бесконечным внутренним беспокойством. Она открывается, стоит только вступить под горячие струи воды. Он проводит так долгие часы, пытаясь избавиться от возбуждения контрастным душем. Ему кажется, что к коже прикасаются пальцы Аластора. Кажется, что тот оказывается за спиной и его грудь служит опорой непослушному телу. Винсент ненавидит этот образ, который его преследует, но намного сильнее он ненавидит себя за то, как легко ведётся на него, потакая чему-то запрещённому глубоко в себе. Гомосеки не должны жить. Гомосеки, ниггеры и ещё огромное количество людей, как внушал ему отец. Винсент не такой. Аластор не такой. Они выше всей человеческой природы, они намного лучше. Он молился в тот вечер на коленях возле дивана, был близок к богу, как никто раньше не был. Только он один может это. Винсент знает, что он не такой, как все другие. Он сложнее, он сжимает свою плоть в пальцах, ведёт по всей длине, обхватывая член теснее, чтобы ему было узко и горячо. Это последний раз — говорит он себе каждый вечер, а потом не может остановиться, слишком поглощённый собой и своим обжигающим желанием бесконечного облегчения. Это для трезвости рассудка — убеждает он сам себя. Это для чистоты разума — повторяет он каждый вечер. Никто об этом не узнает. Аластор об этом не узнает — защищается он. Никто не узнает. Винсент провожает милую девушку домой и покупает ей цветы стабильно по выверенному графику. Говорят, что он полноценно ухаживает за ней, как делают настоящие мужчины. В его редакторской работе никто не сомневается, но в основном потому что сомневаться больше некому. Он совершенный. Он кончает в руку со сдавленным хрипом, вцепляясь зубами в ребро ладони, пока к утекающей вниз по бедру белёсой жидкости не присоединяется кровь. Он смотрит на оставленный след зубов ещё несколько дней, пока по руке расползается зеленовато-жёлтый синяк. Будто следы от болезни. Винсенту кажется, что он болен. Он ненормален. Он не может заставлять себя думать об этом дольше пары минут. Оргазм оказывается полностью перекрыт чувством вины и стыдом. С этим нельзя жить, но ещё хуже жить с тем, сколько крови приливает к его члену каждый раз, как Вокс задумывается об Аласторе больше, чем поверхностно. Он точно сойдёт с ума. Рано или поздно.

***

Новости настегают его у знакомой двери. Винсент пропустил похороны, Винсент пропустил сам факт смерти, Винсент будто бы пропустил сразу всё важное. Мимзи промокает потёкшую тушь. На нёй чёрное платье и мех на плечах. Она закуривает и красная помада оставляет следы на бумаге Лаки Страйка. Винсент хочет пнуть дверь, потому что его переполняет бесконечная досада. — Что случилось? — Как он умер? — Почему мне никто не сказал об этом?! Вопросы стреляют в воздух, потому что он не хуже заведённого пулемёта. Он него в буквальном смысле скоро пойдёт пар, если Винсент не сделает что-то с самим собой. Ему хочется разрушить дверь, сжечь весь штат, который отобрал у него Аластора. Это нечестно. Нечестно. Нечестно. Совершенно несправедливо. — Его застрелили в лесу, — говорит эта женщина, которую Винс хочет придушить примерно с их знакомства. Она совершенно невыносимо, но приходится протянуть руку и взять сигарету из пальцев. Пахнет женскими духами и смертью. Винсент делает затяжку и выпускает дым, когда они выходят на улицу. — Охотник перепутал с оленем и всё, — в её голосе помимо неуместной визгливости откровенная горечь. Винсент не может осуждать за это, пока бессмысленно пинает попавший под ногу камешек, заставляя его со свистом рассекать тёмноту по идеальной дуге, а потом снова попадаться. — Признался и сдался органам. Хотя подозрительный он какой-то был... Её голос стихает, а потом вовсе отваливается, переходя в хрип и свист надорванного горла, совершенно трагичный и пустой. Винсент рассеянно думает, как теперь она будет петь своим сорванным голосом для мужчин. Как долго она протянет без Аластора. Как долго протянет сам Винсент? Он сжимает кулаки, когда проходит мимо кладбищенской решетки. Винсент Оксли не просто зависимы от своего единственного лучшего друга слабак. Он выше всего этого, он справлялся без Аластора уже давно. Он чувствует, что взорвётся, развалится на мелкие кусочки, на кровавый дождь, если пересечёт кладбищенскую черту. Он не может. Не может. Не может. Не может. Он не может продолжать мастурбировать в душе, потому что объект его мыслей теперь спит в земле. То есть он и раньше не мог, потому что объектом был мужчина, но это детали. Винсент не уверен, что на этом кладбище принадлежит семье Аластора, но что-то точно принадлежит. И висящий над головой лунный фонарь всё равно не позволит рассмотреть ничего толкового. Хорошо, он не хочет осматривать. Он не хочет идти туда и прощаться, потому что прощание это ведь навсегда. Совсем-совсем? В этом нет необходимости, он может попрощаться в любое другое время, всё будет в порядке. Винсент чувствует, как тёплые капли дождя падают на его плечи, а потом на землю, прибивая к ней пыль. В беспокойном шуме становится проще, он заглушает неистовый поток мыслей. Винсент не готов справляться с собственным неистовым голосом в голове. Но только с ним. Это наказание, просто долбанное наказание за его мысли. Ничего страшного. Он вцепляется пальцами в свои волосы, сжимает их, мечтая выдрать каждую тёмную прядь. Ничего страшного. Он знает, что делать дальше. Ну так кажется.

***

Через три года после смерти Аластора он до сих пор не может найти себе никакого места. Старый друг держит свои объятья так крепко, что остаётся только есть и выть от ощущения бессилия. Винсент не уверен в том, что делает, когда целует свою девушку в щёки и идёт добровольцем. Итальянская кампания разворачивается на полную, когда он покачивается на волнах в пути. Винсент не испытывает симпатии к макаронникам. Ему не нравится язык, ему не нравятся эти люди, но он не чувствует, что испытывает желание уничтожать. Винсент прижимает к себе М3 и в полусне бормочет старые молитвы, которые учил всю свою жизнь. Он обращается к Отцу, обращается к мёртвому телу Аластора, обращается к оружию в своих руках, чтобы стать свободным. Винсент бормочет латынь во сне и люди, спящие рядом с ним ненавидят это. Они ненавидят его целиком, сколько бы не проходило. Бог тоже его ненавидит. Отец его ненавидел. Винсент ненавидит признавать это, но у него нет другого выбора. Он жмурится под автоматными очередями в редкие дни, когда по ним стреляют. Обычно всё вокруг спокойно, обычно у него достаточно времени, чтобы заставить сослуживцев возненавидеть себя. Винсент не пытается бороться за справедливость, потому что справедливости не существует, зато существует его покрытая ранами судьбы шкура, которую необходимо защищать. Он же один такой, он уникальный образец своего рода, которого ждёт своеобразное, но чертовские великое будущее. Никто ведь больше не знает всей правды о мироздании, изучением которой Винсент занимался последние три года, закопавшись в религиозные трактаты вместе с трудами по торговле и изучением рынка новых технологий. Прогресс — как он говорит — это новая религия. Никто среди других солдат, конечно, не слушает его, сколько бы Винсент не указывал на оружие в их руках. — Посмотрите, — говорит он. — Мы вершим судьбы благодаря этому. Немного железа, пороха, бесконечных схем. Бог это будущее. Будущее это бесконечные планы всего. Никто не может понять эту простою истину, только Винсент может построить план. Женщина, которую он стал называть своей за последние годы соглашается с ним. Винсент почти не помнит день, когда его оглушает. Это не бой, это драка между своими, потому что он не позволит мешать свои убеждения с дерьмом. Тот человек, с которым они дерутся высокий и широкоплечий. На его коже ровно лежит загар, а его руки сильные и уверенные, а ещё от него пахнет мускусом и какими-то травами. Аластор пах так несколько недель в тридцать восьмом. Он тогда казался особенно сумасшедшим и отказался пускать Винсент в дом, предложив ему вместо этого номер в гостинице. Этот человек из его сослуживцев пахнет так же, а ещё у него длинные пальцы и желтоватые зубы. В сумме это приводит к тому, что Винсент падает за землю, когда выхваченный нож рассекает его щёку и режет бровь, только чудом не задевая глаз. Они оба тяжело дышат, а потом где-то рядом гремит выстрел. Всё смешивается в бесконечную суету, шум, а потом уходит под толщу воды, потому что Винсент почти ничего не слышит. Его не держат долго. Драка, переросшая в бой, несколько полученных поверхностных ран и суровое молчание вместо ответов на вопросы делает своё дело, потому он возвращается в Чикаго, убеждённый только в одном. Людей нужно переубеждать. Людей нужно вести. Винсенту нужно ещё немного поучиться этому.

***

Она укрывает Винсента в объятьях после возвращения, а спустя долгие годы он едва ли сможет вспомнить её имя или хотя бы лицо. Тёмные провалы вместо глаз, гладкая кожа, нежные руки и ласковый голос, поющий, чтобы он смог заснуть. Она могла бы стать выше Винсента, если бы надела каблуки, но его самооценка была дорога им двоим. Она касается его подбородка, как касалась последние годы совместной жизни, ведёт подушечками пальцев по скулам, очерчивая остроту. Она похожа на настоящего ангела в своих белых одеждах и в речах, которые она говорит. Она считает, что Винсент особенный. Ну все, с ком он общался дольше десяти минут, утверждают, что он совершенно не похож на всех других, будто заложенная великая судьба уже сверкает изнутри, не пытаясь прятать истинную сущность. И Винсент не собирался стеснять, он прошёл через ад и толпу идиотов, которым доверили оружие, теперь он точно уверен, что видел всю человеческую природу во всей её красе, допущенную богом. И самого Бога во всем его жестоком и безжалостном обличии. Он знает теперь, как нужно его правильно почитать. Винсент знает лучше всех. Он указывает на нужные слова ветхого завета с такой ясной яростью, что ей приходится сжимать плечи будущего мужа, заставляя его расслабиться. Винсент хочет думать, что любит именно её и всегда любил, с первого взгляда. Но он слишком хорошо знает, что всё дело в том, как жестоко жизнь отселка соблазняющую руку. Глаза. Всё тело, которое он вожделел, нынче зарытое в землю. Винсент скучает так отчаянно, что в самые жалкие свои дни прячет лицо во влажной подушке. Его избранница в белом платье выглядит святой. Ткань струится по её изгибам, когда Винсент рассматривает её, надевая кольцо на палец. Церемония маленькая, созданная для того, чтобы запечатлеть их союз перед богом, но не более того. Созданная, чтобы они столкнулись губами и мысли о других людях исчезли бы из его головы. Она ничего не знает об отце, об акулах в Нью-Джерси и об Аласторе. Никто не знает больше, именно потому все ужасно удивлены, когда Винсент собирает вещи и выбирает возвращение к своим истокам. Он больше не может бегать от предназначения, а она больше не может скрывать, как счастлива от этого. Винсент слышит молитвы, когда занимается любовью со своей женой, только после настороженно раздумывая, кто из них больше верит в бога. И, что становится намного важнее, в какого именно бога они верят. Сколько их есть? А сколько есть неопределившихся людей, которым нужно помочь найти путь до того, как они окажутся в своём персональном аду из сомнений и метаний. Они будут знать, к кому прийти. Винсент покажет всем, он покажет всем выпустившимся из семинарии, всем солдатам, всем на телевидение, своему отцу. Покажется, чего стоит... То есть настоящего бога! Верно, он собирается показать всему миру бога. И у него есть вечная поддержка, стоящая за плечом, сжимающая его руку в прочных тисках и не имеющая сомнений, иначе бы она развернулась у алтаря и сбежала, как он потребовал в порыве страстного желания убедиться в преданности. И она была предана до самого конца. Большего от людей рядом Винсент и не смел требовать. Ведь так просто оставаться рядом, верно?

***

Его паства небольшая. Церковь в пригороде Чикаго, потому что слишком опасно читать его тексты в самом городе ветров. Винсент не хочет проблем, хотя вся его чёртова жизнь напоминает проблему. У них новый дом и на прошлой неделе они забрали жизнерадостного щенка в новые стены; это Она настояла, потому что видела, как супруг разглядывает собак, играющих с детьми. Никто не сказал ничего против, но, если бы вдруг сказали, Винсент оставался глух и слеп, слишком поглощённый тем, каким совершенством стала его настоящая жизнь. Он расцветает в своём новом образе. — Мне годами говорили: «Винни, есть план. Божественный план. Как чертеж». Красивый, сложный чертеж. И я верил! Я изучал его, этот план. Я знал каждый винтик догмы, каждое уравнение веры. Это была совершенная машина. А я был всего лишь шестеренкой. И это было прекрасно. Быть частью совершенной машины, — он прокашливается, медленно двигаясь вдоль рядов скамеек, просто чтобы быть плавающей точкой во взглядах других. — Но потом я услышал их. Услышал многочисленные голоса тех, кто не смог присоединиться, кто слушал, но не слышал и не мог понять. Тогда я решил, что должен выйти к ним и рассказать всё ещё раз, вернуть нас всех в идеальную гармонию. Я чувствую, как что-то растет. Новый паттерн. Новая схема. Где любовь — не грех, а чистое напряжение. Где боль — не наказание, а перегрузка, необходимая для перезагрузки. Он повторяет одно и то же перед зеркалом. Он повторяет бесконечные слова про богов, механизмы и своё место среди них, вытирая полотенцем лицо, целуя свою супругу и пытаясь выбрать щенку имя, пока тот вылизывает хозяйские пальцы. Жизнь это цикл, каждый год это поворот шестерёнки в отлаженном механизме, который Винсент сам построил. Он проводит в церкви сутки напролёт, рассказывая пастве в их массе и индивидуально то, что хранил в себе последние годы, перерабатывал и не мог выпустить из себя. — И Он говорил со мной! Не в словах, а в образах, в импульсах! Он показал мне, что церкви и семинарии — это резисторы, тормозящие божественный ток! Они ограничивают силу, которая должна течь свободно! — Я не общаюсь с Богом. Я смотрю вглубь себя — и вижу Его. Он повторяет это откровение десятки раз про себя, будто бы пробует его вкус. Солёный и отдающий медью. Дети тянутся, чтобы потрогать оставленный на войне шрам, а Винсент склоняет голову перед ними под благоговейные взгляды родителей. Он совершенно готов к тому, что случается в начале августа. — А я покажу вам лик вашего Бога! Его лик — это свет, что ярче тысячи солнц, его дыханье — огненный ветер, что плавит камень и обращает людей в тени на стенах! Старый мир, мир греха и разделений, был болен неизлечимо. И нам показали, что всё, что мы строили — наши города, наши церкви, наши моральные кодексы — есть ничто. Мой шрам... вы думаете, это больно? Это — ничто! Это — царапина! А Он приложил раскалённое жало к самой планете и выжег на её плоти своё новое пророчество! И это пророчество гласит: «Будет Новый Мир, или не будет никакого»! И вы увидите его, если решитесь пойти вместе со мной.

***

Бомба это последнее слова войны, последнее слово технологий. Винсент не может перестать думать о ней, о большом грибе над японским берегом. Зато он не думает об Ал... Пальцы зарываются в собачью шерсть, его щенок всё ещё не имеет имени, потому что нет ничего важного в именах. Винсент хотел бы назвать его в чью-то честь, но никак не может выбрать подходящее существо. Зато детей теперь называют в его собственную честь! Его паства щедра в своих пожертвованиях, щедра в деньгах и имуществе, которое тоже можно переработать в деньги. Винсент принимает всё с протянутыми руками, потому что, как ни прискорбно, а будущее требует вложений. Бог требует вложений. Винсент надевает на шею своей супруги дорогое колье, чтобы она была рядом красивейшей из всех красивых. Он не уверен, где заканчиваются придумки и желание вылить на людей то, что зреет в его голове, и начинается реальная вера. Слова теряют границы, Винсент чувствует себя больным и гниющим изнутри. Он не плачет, когда его один из недовольных жителей пригорода стреляет в его подросшего пса, сбежавшего ночью на обследование города. Любознательность наказуема. Быть важными для Винсента Оксли наказуемо. Это просто ещё одно испытание, с которым Винсент обязательно должен справиться, чтобы доказать свою невероятную избранность и он справится, даже если придётся положить на алтарь всех последователей до одного. Он встаёт перед людьми, которые уже не могут вместиться в церковь. Они занимают улицу перед ней, теснятся к стенам и впихиваются на скамейки и между ними так, что невозможно пройти мимо. Его слово — слово господа. И люди хотят ему внимать. — Бомба — это Его последнее слово к старому миру. И это слово буду я говорить Я. Потому что я — единственный, кто понял послание. Не чтобы бояться его, а чтобы воспроизвести. Не разрушение города, но акт чистого творения! Мы не будем молиться тому свету. Мы будем излучать его из нашего разума! Я не принесу апокалипсис из огня и стали. Я принесу апокалипсис из разума. Взрыв, который не уничтожит плоть, но перепишет души. Все наши «я» сольются в одном ослепительном озарении Он простирает руки к небу, вдыхая полной грудью. Среди прихожан прячется полиция, переодетая в гражданское, прячутся спецслужбы, потому что их уже пугают обычные слова. Что будет, когда Винсент решит, что они должны не просто нести слово, а засовывать его в глотки тех, кто слишком глуп, чтобы понять. О, пусть они не сомневаются в его намереньях. Пусть никто и никогда больше не сомневается в том, на что Винсент способен, пусть они смотрят и видят. — Ядро — это не уран или плутоний. Ядро — это сознание. И я запускаю в вас цепную реакцию. Реакцию преображения. Отбросьте своё «я». Слейтесь со мной. Станьте частицами в моём новом солнце. Он больше не ночуют в своей постели, он вообще больше не ночует, потом что сон это пустая трата времени, Винсент уже подготовил почву для своей демонстрации, недавно ему перезвонили с одного их телеканалов, которые хотят выслушать. И тогда все выслушают, тогда никто не будет считать его недостаточным. Он закапывает своего пса собственными руками в лесу, роет землю пальцами и бормочет прощальную молитву, чтобы проститься, потому что на могиле своего прошлого друга так ничего и не произнёс. Луизиана — проклятое место. Винсент только иногда думает, смотрят ли на него те таинственные духи Аластора с заброшенного в квартире алтаря. — Поклонитесь не Богу во мне. Поклонитесь мне.

***

Винсент уверен, что его пса застрелили намеренно, что ему угрожают и его хотят развести на реакцию, разоблачить и уничтожить. Он живёт с этим последние годы, когда учение закрепляется настолько, что все телеканалы жаждут увидеть его в своей студии. Винсент соглашается, потому что это было его чёртовой мечтой. Он изучает камеры на студиях, разговаривает с режиссёрами и журналистами, внимая каждому их слову, будто бы ещё не умеет правильно вести толпу. По всей стране его почитателей становится всё больше и больше, хотя телевизионщики всё это время откровенно пытаются разоблачить его. Всё согласно плану. Винсент улыбается идеальной улыбкой в каждом эфире, на который только попадает. На всех фотографиях, на каждой проповеди, потому что научился этому у одного старого приятеля. Сто лет назад. Мужчина перед ним протягивает руку и улыбается. Это интервью, совсем ничего сложного, Винсент проходил такие уже не раз. На календаре вторник, около трёх часов дня, но он никак не может запомнить дату. Видимо, это не настолько важно, хотя Винсент честно смотрел несколько раз на цифры. Его ботинки мокрые, потому что этот апрель дождливый, а он будто недавно справлял свой день рождения. Уже пять месяцев минуло и семь с момента смерти его пса. Винсент прокашливается и улыбается, отвечая на стандартное приветствие и стандартные вопросы первые десять минут. Во внутреннем кармане его пиджака — реликвия. Он не уверен, что использует её сегодня. Он не совсем хочет использовать её вообще, но иногда нет других вариантов. Нет другого пути, он же не Иисус, который трусливо просил отвести от него чашу. Винсент будет лучше, намного лучше. Он — новый бог. — ...и вы утверждаете, что ваши последователи добровольно отдают вам своё имущество? Что это, если не мошенничество? — Да как же вы надоели спрашивать одно и то же, — он не может не вспылить. Всем нравятся деньги, никто не будет исключением из правил, как бы не старался изображать из себя такое. Стул скрипит, когда он поднимается на ноги, тяжело опираясь на стол, разделяющий их с журналистом. — Они не «отдают». Они вкладывают в новую реальность. Деньги — это шум. Мы же создаём новый, чистый эфир. Нет, он не будет трусом. Камеры не отрываются от него, пока Винсент отходит от стола, операторы кажутся заворожёнными, а объективы — приклеенными к высокой фигуре, замершей в студийном свете. Всё так быстро развивается, страшно стареть в таком мире. Страшно не успевать. Страшно будет, если остановиться и только смотреть вперёд, покрываясь пылью и плесенью. Он не будет трусом. Он не останется просто частью истории. — Вы говорите, что я — лжепророк. Говорите, что моя сила от дьявола. Вы, чьи заводы отравляют реки, а бомбы испепеляют города... Вы, кто смотрите и ничего не делаете. Вы смееет судить меня?! Наверное, он бы заслужил настоящий камнепад, но пошли они к чёрту, пока не знают, что делать со своими жизнями. Они не справляются, но не должны мешать ему. Тонкое стекло согрелось от тепла его тела, когда Винсент вытаскивает склянку с прозрачной жидкостью. Цианид полностью растворился, чтобы не нарушать чистоту получившейся картины. Винсент не знает, жив ли его отец, но тот в любом случае должен смотреть. И гордиться. — Вам не нужно бояться, это не смерть, просто я стану чистой энергией. Я стану сигналом в эфире, который вы всегда сможете поймать. У него подрагивают пальцы. Да к чёрту! Это был правильный день. Винсент скользит нервный взглядом по съёмочной площадке, пока не получает короткий кивок от Неё. Конечно, он бы предпочёл видеть кого-нибудь ещё, но выбор не такой уж и большой. Яд жжёт горло, падает в пустой желудок и Винсент чувствует обратную реакцию во рту. Металлический вкус становится невыносим, он не может проглотить образовавшуюся пену и не может стоять прямо, хотя должен договорить самое важное: — Вы будете слышать меня в статике между станциями, в шелесте листьев... Я стану частью самой реальности. Я не уйду, но вы должны последовать за... Мир кружится и медленно становится тёмным. Так какое сегодня число?

***

Земля под его спиной мягкая, а в голове какие-то смутные обрывки того, как он спорил с апостолом у жемчужных врат, но это в основном глупая ерунда. Винни не особо понимает, какого чёрта он делает здесь, а не в Раю, но ещё меньше он понимает, почему голова кажется такой тяжёлой, а потом слышит знакомый голос, доносящийся будто из старого радиоприёмника. — Что у тебя на голове, Ви? — знакомое лицо склоняется над ним. Аластора невозможно не узнать. Винсент узнал бы его в любом случае, он бы нашёл его среди миллиардов других. Стоп, он что, олень? Винс фыркает, а через мгновение совершенно не может сдержать смеха, даже если тот звучит крайне странно. Попытка дёрнуться и подняться на ноги заканчивается провалом, когда он пошатывается и падает обратно на спину, как вынесенная на берег черепаха. Нет, серьёзно? Что у него на голове? Что с ними обоими за херня. Винс тянет руки, ощупывая знакомую поверхность там, где должны быть его скулы, а потом гладкий кинескоп там, где должно быть лицо. — Ауч, эта штука чувствительная. И не твоего ума дела, шипящий устаревший придурок, ты просто притворяешься, что не знаешь, — бросает он, чуть не ткнув себе в глаз. Чертовски болезненно, надо сказать! Винс не удерживается от того, чтобы открыть рот и вытащить язык, лизнув собственные пальцы. Солёные и грязные, но больше его беспокоит то, что он понятия не имеет, как подняться, пока Аластор не протягивает руку. Винс хватается за неё, отталкивается пятками и локтями и валится вперёд, потому что у него новый центр тяжести и теперь это ужасно неудобно. Его тело какое-то странное и неловкое. — Не переживай сильно, дружище, все новички сначала путаются в своих новых конечностях. Кто-то даже спустя годы не может овладеть всеми, — твердит Аластор там, ну, где слышно оказывается лучше всего. Винс кривится привычной мимикой, хотя не знает, как это отображается на экране телевизора, который у него вместо головы (а вообще-то звучит свежо! И концептуально!). — Ты выглядишь ещё сносно. Я-то боялся, что увижу тут слизня или что-то собакоподобное, ха! Он всё болтает и болтает, будто бы они только вчера разошлись, заставляя Винсента окончательно потеряться в реальности, будто бы не прошло столько лет, а они всегда, абсолютно всегда были рядом друг с другом. — Заткнись хоть на секунду, Ал, я всё ещё злюсь. Ты не представляешь, сколько я сделал, чтобы попасть в Рай, а не смотреть снова на твою проклятую рожу. И вообще... откуда ты знал, что я буду, — он неопределённо машет рукой за их спины, чтобы обозначить конкретное место, а не Ад в целом. Аластор пожимает плечами, чуть не уронив приятеля на землю: — Мне подсказали, что ты прибудешь сегодня и где остановишься, так что тебе стоит быть благодарным! — Тебе? Ни за что, — парирует он, тяжело поднимая голову, чтобы рассмотреть огненно-красное небо. Ну и отстой. — Здесь есть какой-нибудь цвет, кроме красного? — Винни, ты ведёшь себя неправильно, ты только очнулся, а уже критикуешь, к тому же очень неуместно, красный — отличный цвет, — говорит ему красный человек (олень???) среди красного пейзажа. Винсент хмыкает, потому что всегда предпочитал хотя бы синий, ему нужен новый костюм. Здесь же можно будет найти себе одежду? И новое... — Не зови меня больше так, — бросает он устало и немного слишком пафосно, хотя улыбка застревает на экране. Что он там говорил про латынь? — Теперь меня зовут Вокс. Аластор протяжно мычит, пока не получает удар локтем в бок, чтобы заткнулся к чёрту и не смел смеяться над новым именем. — Звучит не так плохо, как я предполагал. Кажется, ты без меня смог чему-то научиться, Воокс, — и даже голосом Аластора это звучит неплохо. Он действительно может гордиться собой и новым именем, которое собирается нести. Теперь уже чёртову вечность. — Идём уже, я покажу тебе всё, чему научился. Тебе должно понравиться. Это было грандиозно!